Без права на монтаж

Это апрельское утро выдалось солнечным, что для Питера в это время года было почти аномалией. Яркие лучи разрезали гостиную Максима, подсвечивая пылинки в воздухе и два расстеленных коврика. Максим проверял настройки камеры, стараясь унять внутренний зуд. После вчерашнего он чувствовал себя странно: с одной стороны — облегчение от перемирия, с другой — наэлектризованность, которая не давала спать. Когда Настя вышла из ванной в том самом алом комплекте, Максим на мгновение перестал дышать. Красный цвет на фоне её светлой кожи и черных волос выглядел не просто эффектно — он выглядел агрессивно-притягательно. Эластичная ткань плотно облегала бедра, а короткий топ открывал полоску живота, которая при каждом её движении приковывала его взгляд. В памяти всплыл их первый год дружбы. Девятнадцатилетняя Настя, которая прятала в самом дальнем углу шкафа случайно купленное алое платье. Она тогда призналась ему, почти шепотом: «Красный — это для тех, кто не боится, что на них смотрят. А я боюсь». И вот теперь, спустя столько лет, он сам выбрал для неё этот цвет. Это был не просто совет. Это был его способ сказать: «Я вижу тебя настоящую. Я знаю, что ты больше не боишься. И я хочу, чтобы на тебя смотрели. Но сегодня смотреть буду только я». — Ну что, оператор, — Настя поправила волосы, лукаво взглянув на него. — Не ослеп от такой красоты? Её голос, звонкий и насмешливый, ворвался в его сознание, резким рывком выдергивая из прошлого. Максим моргнул, на мгновение теряясь между образом той испуганной девчонки с красным платьем в руках и этой уверенной женщиной, стоявшей перед ним. Грань между «тогда» и «сейчас» стерлась слишком быстро, оставляя во рту привкус горечи и азарта. — Ослепнешь тут, — буркнул Максим, скрывая смущение за привычным сарказмом. — Давай, вставай на коврик. Нам нужно много материала. — Готов к позору? — Хихикнула Настя, обходя все камеры на многочисленных штативах. Максим на секунду замер, рассматривая её, но тут же заставил себя ухмыльнуться. — Позориться в кадре — это твоя работа, я тут для массовки. Первые полчаса съемок прошли в режиме «безопасного расстояния». Они начали с индивидуальной разминки, где каждый оставался на своем коврике. Максим включил привычный режим дурачества: он нарочно кряхтел, делая вид, что не может дотянуться до пальцев ног, а Настя звонко подкалывала его за «гибкость старого шкафа». Это было весело, легко и профессионально. Максим даже начал верить, что сможет выдержать этот день без потерь. Но потом начались парные упражнения. Первым ударом по его самообладанию стал «Велосипед». Когда они легли на спину и соприкоснулись стопами, Максим почувствовал тепло её ног. Это было первое физическое касание после долгих месяцев холодной войны. Мягкое давление её ступней на его собственные вызвало в нем электрический разряд. Он видел, как Настя смеется, глядя в потолок, и её беззаботность злила и возбуждала одновременно. Он убеждал себя, что это «просто физика», «просто трение», но смех в кадре становился всё более натянутым — защитная реакция на неловкость, которая начала густеть в воздухе. Максима изнутри жгло глухое, злое негодование. Его бесило, что собственное тело отказывалось подчиняться рассудку. Одно дело — признавать её привлекательность в теории, и совсем другое — чувствовать, как внутри зарождается отчетливое, тягучее возбуждение от какого-то нелепого «велосипеда». Это было почти унизительно: столько лет выдержки, сотни профессиональных съемок — и всё это летело к черту из-за обычного соприкосновения стоп. Он злился на Настю за её легкость, на этот чертов красный костюм, но больше всего — на самого себя, за то, что «Брайан» внутри него начал проигрывать Максиму, который просто хотел притянуть её за эти самые ноги к себе. Затем они перешли к позе полулотоса. Настя начала зачитывать описание из телефона, и когда дело дошло до фразы о «стимуляции репродуктивной системы и матки», Максим почувствовал, как в шортах завязывается тугой узел. — Так, Настя, никакой пошлятины, — отрезал он, стараясь сохранить голос ровным. Но внутри всё уже полыхало. Воображение, отравленное многолетним ожиданием, нагло подкидывало картинки, не имеющие ничего общего с йогой: он представлял, как именно он мог бы заняться этой «стимуляцией», чувствуя её отклик каждой клеточкой своего тела. Мысли о репродуктивной системе в сочетании с её алым топом и видом обнаженной кожи превращали невинную растяжку в прелюдию, от которой во рту становилось сухо, а пульс начинал бить в висках тяжелым молотом. Когда они сели спина к спине, сцепив руки над головами, Максим ощутил её лопатки своими. Настя откинула голову назад, её волосы щекотали его шею. Их дыхание невольно стало общим. В этот момент Максим почувствовал, как его «внутренний карантин» дает фатальную трещину. Он сжимал её ладони чуть сильнее, чем нужно, боясь, что если отпустит, то просто развернется и... Он был на пределе. Каждое движение стоило ему титанических усилий: он буквально заклинал свою физиологию угомониться, надеясь на плотную ткань шорт и на то, что Настя, сидя к нему спиной, не видит того позорного и очевидного факта, который выдавал его с головой. — Макс, ты такой твердый, — прошептала она с самой двусмысленной интонацией. Эти слова ударили по нему наотмашь. Максим на секунду просто перестал существовать, провалившись в оглушительный ахуй. В голове коротким замыканием пронеслась паническая мысль: «Она что, чувствует?! Неужели я настолько не умею скрывать очевидное?» Сердце пропустило удар, а затем пустилось вскачь, вбивая кровь в виски. — Прямо как скала. Надежная такая скала. — добавила она, и по её голосу невозможно было понять — издевается она над ним или действительно говорит о мышцах спины. От этой двусмысленности в шортах заныл тугой узел возбуждения, становясь почти болезненным. Максим ничего не ответил, лишь сильнее, до белизны в костяшках, сжал её ладони, боясь, что если он хотя бы приоткроет рот, то вместо сарказма из горла вырвется первобытный рык. Прошло несколько бесконечных секунд, прежде чем он заставил себя разжать пальцы. Максим глубоко, до боли в легких, вдохнул прохладный воздух гостиной, мысленно считая до десяти и обратно. Ему потребовалась вся его воля, чтобы загнать вставшее колом возбуждение в рамки терпимого и вернуть лицу маску безразличия. — Хватит болтать, философ, — наконец выдавил он, вставая и демонстративно поправляя штатив, чтобы не стоять к ней лицом. — Переходим к поддержкам. Постарайся не сломать мне позвоночник. Но передышка оказалась иллюзией. Когда Максим пытался поднять её за талию для акробатического элемента, его пальцы грубо впились в мягкую ткань топа. Он чувствовал её тепло, её податливость. Настя вскрикивала от неожиданности, хватала его за руки, и каждый такой контакт отзывался в нем электрическим разрядом. Он ловил её взгляд в объективе камеры, потом в реальности — и видел там искры. Он был уверен: они сейчас на одной волне. Эта химия была слишком осязаемой, чтобы быть односторонней. И эта уверенность только мешала, когда пришло время для прыжка. Максим боялся не того, что не удержит её вес — он боялся, что не выдержит её близости. В какой-то момент, когда они пытались удержать равновесие, Настя случайно соскользнула и повалилась прямо на него. Они рухнули на коврик, запутавшись в руках и ногах. Настя оказалась сверху, её лицо в нескольких сантиметрах от его. Она смеялась, закинув голову, и Максим видел, как пульсирует жилка на её шее. Её ладонь лежала на его груди, и он был уверен — она чувствует, как бешено колотится его сердце. Максим видел каждую пору на её коже, чувствовал жар её тела и запах волос, который заполнил всё его пространство. Настя не спешила подниматься. Она замерла, её смех постепенно затих, сменившись мягкой, почти нежной полуулыбкой. Он видел, как она на секунду замерла, глядя на его губы. «Сейчас. Сорвать этот топ. Прямо здесь, под камерами», — пульсировало в висках. Она смотрела ему прямо в глаза, и в этом взгляде Максиму почудилось нечто большее, чем просто дружеская симпатия. Он почувствовал жар, исходящий от её тела, запах её кожи — смесь цитрусового лосьона и чего-то неуловимо «настиного». «Она ведь тоже это чувствует», — пронеслось у него в голове. Весь этот флирт в кадре, эти случайные прикосновения, которые длились чуть дольше положенного — это же не могло быть просто игрой на камеру? Максим почувствовал, как внутри разливается опасное тепло. Он позволил себе на секунду расслабиться, приобняв её за талию, чтобы помочь подняться, но на самом деле просто желая продлить этот момент. — Шипперы, это видео для вас! — выдал он в камеру, пытаясь обесценить момент этим грубым «байтом». Если он озвучит это вслух, значит, это не по-настоящему. — Ну всё, теперь хардкор, — Настя выдохнула, поправляя сбившийся топ, и алая ткань снова туго обтянула её грудь. — Поза «Трон». Макс, ложись. Максим лег на спину, согнув ноги в коленях. Настя подошла вплотную, и её близость в этом ракурсе была почти невыносимой. Снизу вверх она казалась бесконечной, монументальной в этом красном костюме. Когда она начала опускаться на него, Максим уперся стопами ей в бедра, прямо под ягодицы. Ткань лосин была настолько тонкой, что он чувствовал упругость её мышц и жар её кожи через подошвы своих ног. Это было запредельно тактильно. Он буквально вжимался в неё ногами, удерживая её «трон», чувствуя, как она переносит весь свой вес на него. Настя глубоко вздохнула, подаваясь вперед, и Максим перехватил её за голени, фиксируя её ноги своими ладонями. Пальцы крепко сжали эластичную ткань, соприкасаясь с кожей через тонкий слой нейлона. — У него сейчас сломаются ладони! — хихикнула она в объектив, но голос её слегка подрагивал. Это было похоже на капитуляцию: она полностью зависела от его силы, от того, удержит ли он равновесие своими стопами на её теле. Максим медленно начал выпрямлять ноги, поднимая её над собой. Настя инстинктивно вскрикнула, хватаясь руками за его лодыжки, ища опору. — Держу, — прохрипел Максим. Алый топ натянулся, очерчивая грудь и живот, а её черные волосы рассыпались по плечам. Они замерли в этой триумфальной, но пугающе интимной позе. Его стопы утопали в её теле, его ладони сжимали её ноги, а она держалась за него, доверяя ему полностью. В этот момент Максим чувствовал не триумф от асаны, а животное желание. В голове пульсировала дикая мысль: намеренно подогнуть колени и позволить ей рухнуть прямо на него. Ему до безумия хотелось, чтобы этот «трон» стал реальностью — чтобы она опустилась ниже, оседлала его и наконец почувствовала то, что он больше не мог скрывать. В шортах стало невыносимо, до боли тесно, ткань предательски давила на вставший член, превращая каждое мимолетное микродвижение в пытку. Максим почти физически представлял, как она садится сверху, стирая эти жалкие сантиметры дистанции и принося то самое облегчение, от которого его отделял лишь красный огонек записи на камере. Настя, всё еще удерживая равновесие, вдруг посмотрела вниз, прямо ему в глаза. Она замерла. Веселые искорки в её взгляде мгновенно погасли, сменившись растерянностью и тенью испуга. Она увидела, как его глаза потемнели, затянувшись опасной, хищной чернотой, увидела оскал, который он не успел скрыть. Неловкость, густая и липкая, снова повисла в воздухе. — Макс... — тихо, почти одними губами, произнесла она. Медленно, стараясь не делать резких движений, она начала сходить с его стоп. Каждое её движение отдавалось в нем новой волной невыносимого напряжения. Когда её стопы наконец коснулись коврика, и она оказалась на полу, Максим не разжал ладони. Он всё еще крепко держал её за щиколотки, фиксируя её на месте, не желая отпускать эту последнюю связь, это осязаемое тепло. Он смотрел на неё снизу вверх, и в этом взгляде была вся его невысказанная боль и желание. Настя аккуратно высвободила свои ноги, отступая на шаг. Она нервно поправила волосы, избегая его взгляда, и её щеки горели ярче её алого костюма. — Давай снимем финал, — предложила Настя, вытирая пот со лба. — Сядем вместе, просто подышим, типа «дзен». Они сели спина к спине. Максим чувствовал её позвоночник своим, чувствовал, как её дыхание постепенно выравнивается. Это был момент абсолютной, кристальной тишины. Ему казалось, что сейчас самое время. Что всё, что было сказано про Дубай, — это ошибка, защитная реакция, которую они оба готовы были принять. — Макс, — негромко позвала она, не оборачиваясь. — М? — Спасибо за сегодня. И за вчера. Знаешь... — она чуть откинула голову назад, так что её затылок коснулся его плеча. — Я вчера так переживала. Думала, мы всё испортили. Но сейчас я сижу здесь и понимаю... мне с тобой так спокойно. Максим замер. Что-то в её тоне заставило его внутренности сжаться в предчувствии беды. — Спокойно? — переспросил он, боясь услышать продолжение. — Да. Знаешь, это такое редкое чувство. С другими парнями всегда какое-то напряжение, ожидание подвоха... А с тобой я могу быть собой. Я точно знаю, что ты — мое безопасное место. Что ты никогда не сделаешь ничего такого, что разрушит нашу дружбу. Ты мой самый надежный, самый «свой» человек. Как старший брат, только круче. — Настя легко поднялась и, не оборачиваясь, ушла на кухню за водой. Максим остался сидеть на коврике. Слова «безопасное место» и «как брат» звенели в его ушах, словно удары погребального колокола, отсекая любые надежды. Вся та химия, которую он чувствовал пять минут назад, весь тот жар, который он принимал за взаимное влечение — всё это в её глазах было лишь «комфортной дружбой». Пока он сгорал от желания сорвать с неё этот чертов алый костюм, пока он боролся с собственной физиологией, боясь напугать её своим напором, она... она чувствовала себя в безопасности. Эта фраза кастрировала его эффективнее любого хирургического вмешательства. Настя буквально вычеркнула его из списка мужчин, заперев в стерильной клетке «надежного друга». Она видела в нем удобную гавань, где можно спрятаться от «настоящих» парней, которые вызывают то самое «напряжение», он был просто другом, который никогда не посмеет претендовать на большее. Удобный, надежный и совершенно лишенный сексуальности в её глазах. Она не хотела его. Совсем. И это было самым болезненным оскорблением. Максим медленно поднялся. Каждое движение давалось с трудом, будто его тело налилось свинцом, а по венам вместо крови потекла желчь. Он подошел к камере и резким движением выключил её. Красный огонек погас, и вместе с ним окончательно выгорело его терпение. Осталась только холодная, обугленная пустота. Он зашел в ванную, пока Настя суетилась на кухне, звеня стаканами. Заперевшись на замок, он включил ледяную воду и с силой плеснул себе в лицо, пытаясь смыть фантомное ощущение её кожи на своих ладонях. В ушах звенело. Его трясло от омерзительной смеси ярости и унижения. «Значит, тебе спокойно? — он вцепился пальцами в края раковины так, что побелели костяшки, и уставился в зеркало. Его глаза потемнели, зрачки расширились, превращая радужку в бездонное грозовое небо. — Тебе комфортно в этом твоем розовом мире, где я — просто функция, просто надежное плечо?» Перед глазами вспышкой возник алый глянец её костюма. То, как её кожа белела под врезавшимися лямками топа. То, как она смеялась, абсолютно не подозревая, что каждое её «случайное» прикосновение было для него высоковольтным разрядом, медленно убивающим в нем человека. — Раз ты так в себе уверена, Настя... — он вытер лицо полотенцем, швыряя его в угол с такой силой, будто отбрасывал всё свое прошлое. — Раз ты свято веришь, что я никогда не перейду черту... что ж, давай проверим твою выдержку. Он почувствовал, как внутри закипает холодная, расчетливая решимость. Это был момент перелома: старый Максим, тот, что оберегал и ждал, исчез. На его месте родился хищник, который больше не собирался играть в «безопасность». Он больше не будет ограждать её от своего желания — он сделает его её проклятием. Раз она так хочет «всё как раньше», он даст ей это. Но по своим правилам. Он будет касаться её так долго и так правильно, что её мир затрещит по швам. Он заставит её краснеть до корней волос, заикаться от нехватки воздуха и дрожать при каждом его шаге. Он разрушит её «безопасную гавань» до самого основания, не оставив камня на камне от этой фальшивой идиллии. Пусть теперь она задыхается. Пусть у неё темнеет в глазах. Максим больше не собирался быть её братом. Он станет тем, кто заставит её осознать: между ними никогда не было безопасности. Был только предохранитель, который он сегодня сорвал собственными руками. И теперь её "безопасное место" превратится в эпицентр его личного безумия.