Сердце, которое рычит

Я всё ещё смотрел на рукав Кейт, когда она повернулась ко мне снова, будто почувствовала этот взгляд кожей, хотя я почти сразу отвёл глаза. Вокруг было слишком много шума, чтобы кто-то нормальный вообще обращал внимание на такие мелочи: команда толпилась у раздевалок, кто-то хлопал меня по плечу, тренер уже успел дважды проорать, что победа не даёт права «размазываться по полю как влажное бельё», мама разговаривала с кем-то у трибун, Эллисон улыбалась тёте так открыто, что у меня на секунду сжалось внутри совсем по другой причине. Она правда была рада. Не вежливо, не потому что так положено родственникам, а по-настоящему, как человек, к которому внезапно приехал кусок чего-то своего, старого и нужного. И на фоне этой улыбки аконит пах ещё хуже. — Ты чего такой серьёзный? — спросила Кейт, легко, будто мы были знакомы уже не первую минуту, а несколько лет. — Решил, что один красивый гол обязывает теперь всю жизнь ходить с лицом трагического героя? — Я просто устал после матча, — сказал я. Голос вышел ровнее, чем я ожидал. Может, потому что рядом была Эллисон. Может, потому что после ночи с цепями и лесом обычный разговор на парковке всё равно казался задачей, которую можно решить. — Он так говорит, когда не знает, что ответить, — заметила Эллисон. — Спасибо, — сказал я. — Пожалуйста. Кейт рассмеялась и перевела взгляд на Стайлза, который всё это время стоял рядом с выражением лица человека, оказавшегося между праздником и трупом, и пока ещё не решившего, что из этого вероятнее. — А ты, значит, друг? — Лучший, если верить документам и многолетнему терпению, — ответил он. — Смешной? — По необходимости. — Тогда держись рядом, — сказала Кейт. — Серьёзные мальчики без смешных друзей быстро становятся невыносимыми. — Я много лет спасаю общество от этой угрозы. Эллисон снова рассмеялась, и эта короткая лёгкость почти вернула меня туда, где я был до приезда машины: к голу, к её пальцам на моей руке, к маминой улыбке, к ощущению, что я на несколько минут выбрался из всего дерьма и смог просто быть собой. Потом ветер шевельнул край куртки Кейт, и горечь снова добралась до меня, тонкая, резкая, знакомая до тошноты. Я скользнул взглядом ниже, уже осторожнее. Грязь на ботинке, сухие следы травы по подошве, на двери машины — глубокие свежие полосы, которые не могли оставить кусты на обочине, если только кусты в Бикон-Хиллз не научились охотиться стаями. — Машину где-то зацепила? — спросил Стайлз, и я едва не повернулся к нему всем корпусом. Кейт посмотрела через плечо на дверцу, словно только сейчас вспомнила о царапинах. — Дорога сюда оказалась веселее, чем обещал брат. — Кейт, — сказал Крис. Негромко. Почти лениво. Но Кейт сразу на секунду перестала улыбаться глазами, хотя рот всё ещё держал ту же весёлую линию. — Что? Я не жалуюсь. Город решил познакомиться поближе, я оценила энтузиазм. — Ты вечно всё оцениваешь слишком лично, — ответил он. — Зато никогда не скучаю. Эллисон посмотрела на машину, нахмурившись. — Это точно с дороги? — Конечно, милая. Машина переживёт. Она у меня крепкая. Сказала и будто специально провела ладонью по плечу Эллисон, возвращая её внимание к себе, к семейной встрече, к радости от неожиданного приезда. Для неё всё снова стало простым. Мне хотелось, чтобы и для меня стало. Хотелось поверить, что тётя Эллисон просто слишком яркая женщина с машиной, которую кто-то царапнул по пути, и дурным совпадением на рукаве. Хотелось так сильно, что от этого самого желания стало противно. — Ладно, — сказал Крис, доставая ключи. — Пора домой. — Уже? — Эллисон явно была готова ещё минут десять держать Кейт на парковке, будто боялась, что та растворится, если отпустить слишком быстро. — Тебе завтра в школу, — напомнил он. — А мне завтра скучать в одиночестве, если ты увезёшь её так рано, — добавила Кейт. — Ты переживёшь. — Как жестоко. Эллисон повернулась ко мне перед тем, как сесть в машину. — Напишешь? — Да. Она прищурилась, и я понял, что это «да» прозвучало слишком автоматически. — Сегодня правда? — Правда. — Вот и хорошо. Кейт уже открывала пассажирскую дверь, но задержалась, глядя на нас с такой откровенной улыбкой, будто чужие зарождающиеся отношения были для неё отдельным видом развлечения. — Как мило, — протянула она. — Вы ещё на стадии, где обещание написать имеет вес. — Тётя Кейт, — простонала Эллисон. — Что? Я просто наблюдаю. Это, между прочим, полезный навык. Она сказала это и снова мельком посмотрела на меня. И вот тут я впервые подумал, что Кейт может быть опасна даже без арбалета в руках: не из-за запаха, не из-за царапин, а из-за того, как быстро она запоминала детали и как легко превращала любой вопрос в шутку, после которой отвечать уже будто бы и не нужно. Машина выехала с парковки. Эллисон помахала мне через окно, Крис смотрел на дорогу, Кейт что-то говорила ему, уже отвернувшись от нас, и через пару секунд они скрылись за поворотом. Я ещё немного стоял на месте, словно вместе с запахом от неё в воздухе осталась какая-то тяжёлая пауза, из которой надо было выйти аккуратно, чтобы не порезаться. — Скотт, — тихо сказал Стайлз. Я посмотрел на него. — От неё пахло аконитом. Он на секунду закрыл глаза. — Ну конечно. Почему бы нет. Весёлая тётя Эллисон приезжает на школьный матч, шутит со мной лучше половины учеников этой школы, а заодно пахнет тем, от чего ты чуть не умер в лесу. Всё очень в духе нашей жизни. — И машина. — Машину я видел. Очень хотелось спросить, не задела ли она по дороге медведя с ножами вместо лап, но решил пока сохранить остатки социальной адекватности. — Она заметила, что я смотрел. — Я тоже заметил, что ты смотрел. Трудно было не заметить, ты буквально забыл моргать. — Отлично. — Не убивай себя раньше времени, — сказал он, уже чуть тише. — Может, она решила, что ты просто пялишься на взрослую красивую женщину и поэтому тупишь. Это, кстати, было бы самым подростковым объяснением из всех возможных. Я посмотрел на него. — Очень помогаешь. — Я стараюсь не дать твоему лицу окончательно перейти в режим похорон. Кто-то из команды окликнул меня со стороны раздевалки, ещё раз поздравил, тренер заорал, что если я уже закончил «строить из себя романтического памятника», то могу помочь убрать инвентарь. Мама стояла у края поля и улыбалась мне, всё ещё по-настоящему счастливая после гола. Я вдруг понял, что если сейчас сорвусь с места к Дереку, если снова начну шептаться со Стайлзом и исчезну в ночь сразу после матча, то сам выдерну у себя из рук единственный хороший вечер за последние дни, причём сделаю это быстрее любого охотника. — Сейчас домой? — спросил Стайлз, будто поймал ту же мысль. Я кивнул. — Сначала домой. — А потом? — Потом подумаем. — Я ненавижу, когда ты говоришь разумные вещи после того, как я уже морально приготовился к панике. — Привыкай. — Нет, спасибо. Паника — часть моего бренда. Мама весь путь до дома говорила почти без остановки. О том, что я давно так не играл, что тренер в этот раз орал на меня с каким-то странным оттенком гордости, хотя, конечно, старался это замаскировать под угрозы; о том, что в последнем розыгрыше она чуть не разлила кофе на женщину рядом, потому что вскочила раньше всех; о том, что теперь мне придётся терпеть её официальное право говорить «я же говорила, что у тебя получится», даже если она раньше такого ни разу не говорила. Я сидел рядом, слушал, иногда отвечал, и мне было одновременно хорошо и тяжело, потому что она видела тот вечер, который я сам почти потерял под запахом аконита. Для неё всё закончилось победным мячом, улыбкой сына и дорогой домой. Для меня в этот вечер успела войти женщина, от которой плечо вспоминало стрелу. — Ты сегодня был счастливым, — сказала мама уже на кухне, когда поставила передо мной тарелку с едой, будто после матча без этого я немедленно рассыплюсь. — Прямо там, на поле. Я давно тебя таким не видела. Я поднял взгляд. — Правда? — Правда. Ты играл так, будто наконец-то разрешил себе хотеть победить. Я хотел пошутить, отмахнуться, сделать вид, что это просто спорт, но слова почему-то застряли. Может, потому что она была права. На поле в последние минуты я действительно хотел победить. Не выжить, не спрятаться, не контролировать каждый вдох, а выиграть. И это было так по-человечески нормально, что теперь, вспоминая, я чувствовал почти злость на Кейт за то, что она появилась именно после. — Спасибо, что пришла, — сказал я. Мама улыбнулась мягче. — Я бы пришла и на игру, где ты просидел бы весь матч на скамейке. — Это звучит не очень ободряюще. — Это звучат слова мать. Я хмыкнул и взял вилку. Телефон в кармане завибрировал. Эллисон. «Доехали. Кейт уже успела поссориться с папой из-за музыки в машине. Значит, всё дома как обычно.» Я смотрел на сообщение дольше, чем нужно. — Кто пишет? — спросила мама. — Эллисон. — А, — сказала она с таким тоном, от которого я сразу поднял глаза. — Что «а»? — Ничего. Просто теперь понятно, почему ты после игры выглядел так, будто забил мяч не в ворота, а в будущее. — Мам. — Я молчу. Я написал Эллисон: «Рад, что добрались. И что всё у вас как обычно.» Ответ пришёл быстро. «С Кейт обычное всегда немного громче.» Я почти улыбнулся. Потом вспомнил её машину и запах на рукаве. Громче. Хорошее слово. Слишком хорошее для того, что уже успело насторожить меня до боли. На следующий день школа жила моим голом гораздо активнее, чем я сам. Люди, которые ещё вчера едва знали моё имя, теперь здоровались в коридоре, кто-то хлопал меня по плечу, одна девчонка из параллели сказала «классный бросок» и ушла, прежде чем я успел ответить что-нибудь внятное. Тренер при виде меня ткнул пальцем в воздух и объявил какому-то несчастному второкурснику, что вот «МакКолл хотя бы понял, зачем ему даны ноги», после чего тут же добавил, чтобы я «не вздумал начать считать себя особенным, потому что спорт уже переживал более громкие трагедии». Джексон переживал мой гол хуже всех. Он стоял у шкафчиков рядом с Лидией, красивый, собранный, с таким лицом, будто за ночь успел заново убедить себя, что всё под контролем, но когда мимо прошли двое ребят из команды и один из них снова поздравил меня, его челюсть напряглась достаточно заметно, чтобы это увидел даже Стайлз. — Он сейчас либо взорвётся, либо начнёт писать мемуары о несправедливости мира, — пробормотал он. — Пусть лучше мемуары. — Слишком много слов. Он не выдержит. Лидия скользнула по нам взглядом. Быстро, оценочно. На секунду задержалась на Стайлзе, и он вдруг забыл, что собирался сказать дальше, зато она уже отвернулась к Джексону, будто ничего не случилось. — О, — сказал я. — Заткнись. — Я ничего не сказал. — Лицо у тебя очень говорливое. Эллисон появилась ближе к обеду. Увидев меня, она улыбнулась раньше, чем подошла, и эта улыбка почему-то сразу сбила половину напряжения, которое я тащил с утра. — Кажется, у тебя сегодня много поклонников, — сказала она. — Я пытаюсь пережить славу достойно. — Пока выходит слегка растерянно. — Это мой фирменный стиль. Мы пошли рядом к классу, и какое-то время говорили о матче, о тренере, о том, как Кейт ночью разбудила половину дома, потому что решила распаковывать чемодан и одновременно спорить с Крисом о том, кто в семье хуже переносит длительные поездки. — Она всегда такая? — спросил я, стараясь, чтобы вопрос звучал просто любопытством. Эллисон улыбнулась уже по-другому, теплее. — Почти. Когда я была маленькой, она приезжала и сразу переворачивала весь дом. Мама сначала злилась, потом через час уже смеялась вместе с ней, папа говорил, что Кейт разрушает дисциплину, а сам каждый раз провожал её до машины, даже если они весь вечер спорили. — Ты по ней скучала. — Да, — ответила она сразу. — С ней как-то легче. Она шумная, иногда ужасная, но рядом с ней дом перестаёт выглядеть временным. Мне захотелось сказать что-нибудь хорошее, нормальное, такое, после чего Кейт осталась бы для нас обеих просто тётей, а не человеком с запахом яда на рукаве. Я даже почти нашёл фразу, но в этот момент увидел её машину у главного входа. Кейт стояла, опершись бедром о дверцу, в тёмных очках, с кофе в руке, и выглядела так, будто парковка школы была местом, куда она приехала не за племянницей, а чтобы оживить пейзаж. Царапины на машине никуда не делись. Их, похоже, даже не пытались скрыть. — Говоришь о дьяволе, — сказала Эллисон и подняла руку. Кейт помахала ей в ответ, потом заметила меня и Стайлза, стоявшего чуть позади, и улыбнулась шире. — О, герой и его тревожный спутник. — Очень приятно, что меня запомнили по самой сильной черте, — сказал Стайлз. — У тебя их немного, сложно перепутать. — Больно. Но честно. Эллисон подошла к машине, а я уже собирался остаться чуть в стороне, когда Кейт сама обратилась ко мне: — Скотт, ты вчера очень внимательно изучал мою дверцу. Я почувствовал, как внутри всё стало плотнее. — Царапины заметные. — И всё? — А что ещё? Она отпила кофе, не отводя взгляда. — Ничего. Просто люблю наблюдательных мальчиков. Они обычно либо очень быстро учатся, либо очень быстро находят неприятности. Стайлз едва заметно сдвинулся ближе ко мне. — Иногда и то и другое, — сказал он. Кейт посмотрела на него. — Вот за это ты мне и нравишься. Эллисон закатила глаза. — Ты приехала за мной или соблазнять моих знакомых? — Могу совмещать. — Господи. Кейт рассмеялась, открыла дверь для Эллисон, потом снова повернулась ко мне. — Ещё увидимся, Скотт. — Наверное. — Обязательно. Она сказала это слишком легко, чтобы звучать угрозой, и слишком уверенно, чтобы остаться просто фразой. Машина уехала, а Стайлз ещё несколько секунд смотрел ей вслед. — Она видела, что ты вчера смотрел, — сказал он. — Да. — И теперь специально проверила, будешь ли ты дёргаться. — Я дёрнулся? — Внутри — наверняка. Снаружи ты выглядел как человек, которому задают странный вопрос взрослая красивая женщина и его социальные навыки срочно покидают тело. В целом правдоподобно. — Очень рад. — Но к Дереку теперь точно надо. Я кивнул. На этот раз спорить уже не хотелось. POV: Джексон К вечеру победный мяч МакКолла успел надоесть Джексону больше, чем сама игра. Его поздравляли так, будто один удачный бросок внезапно переписал весь сезон, будто до вчерашнего вечера на поле вообще никого не было, будто команда не существовала до тех пор, пока МакКолл не решил пару раз пробежать чуть быстрее обычного. Даже тренер сегодня смотрел на него иначе. Не как на запасного, которому наконец повезло, а как на игрока, которого можно начать учитывать. Джексон это видел. Слишком хорошо видел. После тренировки он задержался в раздевалке дольше остальных, медленно переодеваясь, позволяя шуму команды уйти вперёд вместе с чужими голосами и очередными пересказами финального розыгрыша. Раздражение держалось под кожей ровно, привычно. С таким Джексон умел жить. Оно было проще всего: злость можно превратить в тренировки, в давление, в слова, которые заставляют других отступать первыми. Хуже было то, чего он не хотел признавать даже себе: МакКолл изменился, и никто не мог нормально объяснить как. Не просто стал играть лучше. Он двигался иначе. Иногда слишком быстро, потом нарочно медленнее, будто сам себя тормозил. И смотрел теперь тоже иначе, не снизу вверх, как раньше. Это бесило. На парковке уже почти никого не осталось. Вечер осел на школе влажной прохладой, фонари горели через один, и собственные шаги звучали слишком громко между машинами. Джексон закинул сумку на плечо, достал ключи и только у двери своей машины понял, что вокруг стало подозрительно тихо. Шоссе рядом ещё шумело, где-то далеко кричали ребята у входа, но здесь, между рядами автомобилей, тишина собралась плотным куском, будто кто-то вырезал из вечера все обычные звуки. Он обернулся. Никого. — Если это ты, Уитмор, — сказал он в темноту, сам не понимая, кому именно, — лучше сейчас же выйти. Ответом был скрежет. Сначала тихий, по крыше машины через ряд от него. Потом ближе. Джексон резко повернулся на звук и успел увидеть только движение — слишком большое, слишком быстрое, тень, сорвавшуюся вниз так, что металл под ней прогнулся с глухим ударом. Он отшатнулся, спина врезалась в собственную машину, ключи выскользнули из пальцев и звякнули об асфальт. Из темноты на капоте соседнего автомобиля поднялось что-то, что на первом же вдохе выбило из головы все нормальные объяснения. Не собака. Не человек. Слишком высокое, слишком широкое, с глазами, в которых не было никакой животной пустоты. Оно смотрело на него так, будто узнало. Джексон попытался сделать шаг в сторону. Существо оказалось рядом раньше, чем он успел толком сдвинуться. Удар пришёлся в грудь, воздух вылетел из лёгких, мир перевернулся, и он рухнул на спину, больно ударившись затылком о асфальт. Сумка отлетела куда-то под машину. Он попытался вдохнуть, но получилось только хрипло втянуть воздух, будто грудную клетку сжали ремнём. Тень нависла сверху. Когти прошли по капоту его машины совсем рядом с головой, оставляя длинные полосы на металле. Джексон замер, и впервые за долгое время в нём ничего не поднялось в ответ. Ни злость, ни привычное желание огрызнуться, ни даже нормальная мысль, что делать дальше. Остался один голый страх, животный и унизительный, от которого тело перестало слушаться. Существо наклонилось ниже. Горячее дыхание пахло кровью, сырой землёй и чем-то, от чего желудок сжался сам по себе. Джексон видел клыки. Видел желтое отражение фонаря в глазах. Видел, что если эта тварь захочет, его просто не станет. Но она не убила. Когти сжали ворот его футболки, чуть приподняли, словно примеряя вес, потом отпустили. Существо отступило на шаг, не сводя с него взгляда, и в этом было что-то ещё страшнее удара: не случайность, не голод, а выбор. Джексон всегда ненавидел, когда на него смотрели сверху. Сейчас из темноты на него смотрело нечто, перед чем вся его злость впервые стала маленькой и бесполезной.