Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Тишина — вязкая, тяжёлая жидкость, будто давящая Юте на плечи. Сатору чувствует, как её вес заполняет лёгкие Юты, оставляя мальчика без дыхания, утопающим. Словно там, где только что стоял Учиха Обито, осталась пустота — вакуум, вытягивающий из комнаты весь воздух и заменяющий его лишь пустотой и тонущей тяжестью истории. Сатору почти уверен, что Юта предвидел: эта история не сделает его счастливее от того, что он её услышит. Сатору также почти уверен, что это всё равно никак не подготовило Юту к услышанному. В этом и суть подготовки: иногда она не делает легче, лишь делает удар предсказуемым. И в каком-то смысле это хуже. Смотреть на горизонт, ожидая, что волна обрушится на тебя, — только чтобы самому провалиться в океанскую глубину без дна и бороться за то, чтобы удержать голову над волнами. Юта готовился удержаться на песчаной земле, но не был готов тонуть. Не был готов к словам Учихи Обито, которые выбили почву у него из-под ног и утянули его в бесконечную бездну того, что он ещё вовсе не был готов услышать. Юта всегда глубоко тосковал по семье — теперь Сатору это знает. В повседневной жизни мальчика это не слишком очевидно. На самом деле большая часть жизни Юты вполне могла обходиться без его семьи. Его родители в его жизни практически не существуют, как две детали пазла, которые потерялись, и Юта уже отказался их искать. Сестра всё ещё остаётся на счету, но кажется, будто Юта всегда ждёт, когда упадёт второй ботинок — когда и она тоже исчезнет. История Юты не редкость в мире дзюдзюцу. Для магов из гражданских семей напряжённые отношения с родными — обычное дело. И даже маги, рождённые в кланах, порой далеки от собственной крови. Проверь половину анкет любого мага — и нет сомнений, что значительная часть из них не укажет родителей как контактных лиц. Как маг из обычной семьи, Юта ходил по грани между нормальным и ненормальным. Обычные родители часто не готовы справляться с ребёнком-магом. Дети-маги странные с момента рождения: они видят то, чего их родители не способны даже вообразить. А когда родители понимают, что это не воображаемые друзья, а нечто совсем другое, всё обычно начинает портиться. Торчащий гвоздь забивают молотком, но это не то, что можно выбить, выровнять и исправить. Конечно, есть те, кто способен принять своего ребёнка полностью. Родители Юты, вероятно, не были из таких. А странности Юты были хуже обычного. Его воображаемая подруга была одной из высших хищниц своего вида, разрушительной сущностью, зачастую непредсказуемой и нестабильной. Поэтому легко понять, когда родители Юты выпали из его жизни — так же, как и он из их. Нетрудно представить расстояние в их отношениях, если Юта явился на собственную казнь как добровольный участник и даже не упомянул о возвращении домой после этого, хотя, когда пыль осела, вполне мог бы. Юта стал сиротой во всём, кроме имени, в тот самый миг, когда Рика вошла в его жизнь. Обычно Юта этого не показывает. В каком-то смысле он привык — жить так, как жил. Жить без семьи. Это не значит, что он её не хочет. Это лишь значит, что он может жить без неё. Сначала Сатору думал, что Юта такой же, как он и Мегуми. Люди, которым совершенно всё равно на свои семьи. Но Юта не такой — теперь это ясно. Возможно, это было видно с первого мгновения, когда Юта встретил Учиху Обито. Семья в пределах досягаемости. История, за которую он мог ухватиться, отдельная от его собственной — отстранённой и сломанной. Нечто большее, чем он сам. Семья, такая же странная, как и он, — семья, которая не была нормальной. Семья, которая, если бы выжила, могла бы принять его. А затем появился член семьи: проклятие. Учиха Обито.

***

Когда-то у Юты была семья. Нормальная, счастливая семья. Довольная своей обыденной жизнью и обыденными днями. Эта жизнь резко оборвалась, когда Рика умерла, оставив Юту после себя. Когда он увидел, как её кровь окрашивает бетон улицы, а её тело изуродовано и искривлено. Их нормальная жизнь закончилась тогда, потому что Юта перестал быть нормальным. Он перестал быть их обычным, заурядным сыном и стал чем-то странным — чем-то ужасным. В тот миг он начал вести жизнь в мире, отличном от их мира. Жизнь, которую они не могли понять и не хотели понимать. Они были нормальной, правильной семьёй, и в их семье не было места ненормальному ребёнку. Не было места кому-то вроде него. В каком-то смысле в день смерти Рики их нормальный, обычный сын умер вместе с ней. Всё, что осталось после той аварии, — мальчик странный и преследуемый призраками. Он носил имя Оккоцу Юта, но не имел ничего от его прежнего облика. В нём они видели своего сына, но будто что-то другое надело его плоть. Нечто чужое и странное, нечто ненормальное, не их сын. Не их семья. С годами лучше не стало: Юта рос и всё глубже входил в ненормальный мир, в котором оказался, пока Рика преследовала его сны и его жизнь. Он не знал, когда они перестали любить его, — знал только, что перестали. Так же легко, как полюбили Юту, когда он родился у них, они перестали его любить. Это легко, понимаешь, потому что в их глазах их сын был мёртв. А что-то ненормальное заменило его. Что-то ужасное и искривлённое. И чем больше Юта рос, тем сильнее отличался от того Юты, который существовал в их памяти. Чем больше он рос, тем меньше они могли его терпеть. Тем меньше находили в себе сил любить его. Их сердца пустели с каждым странным происшествием, с каждым проходящим днём, пока Юта так и не возвращался к нормальности. И в конце концов их любовь иссякла. Часы пробили полночь, и время Юты истекло. Юта не мог надеть те хрустальные туфельки — он давно из них вырос. И в мире не было магии, которая могла бы вернуть Юту в одиннадцать лет, когда они ещё были ему впору. Не было магии, не было заклинания, не было «долго и счастливо». Только часы, пробившие двенадцать, и кто-то, кто носил роль Золушки лишь по имени. Фея-крёстная не пришла, и потому часы просто пробили полночь, а Юта не смог их остановить. И когда бал закончился, Юта фактически потерял родителей. У них был другой ребёнок: его сестра. И она идеально подходила к той паре туфелек. Что-то внутри него знало, что это грядёт. Слышало звон колоколов ещё до того, как они зазвучали. Знало, что это лишь вопрос времени, прежде чем они поймут: он никогда не сможет влезть в эти туфельки. Знало, что это лишь вопрос времени, прежде чем они отнимут свою любовь. Боль оказалась не такой ужасной, как он когда-то думал, — потерять родителей во всех смыслах, кроме физического. Когда-то он плакал из-за этого, а они когда-то убеждали его в обратном. То время давно прошло, и он не плакал в день, когда понял: они перестали любить его и больше даже не притворяются, что им есть до него дело. Он жил в этом странном подвешенном состоянии. Чужак в собственном доме. Его комната всё ещё застряла в прошлом; родители так и не посчитали нужным переделать её после того, как Юте исполнилось двенадцать, а он всё ещё не стал нормальным. Разлад со временем становился только хуже. Юта проводил всё своё время в этой комнате. В реликвии того, кем он когда-то был и кем уже никогда не станет. Она была украшена вещами, которые родители когда-то купили ему собственными руками и подарили с улыбкой, — а он проводил дни, пытаясь вспомнить, когда они в последний раз ему улыбались, лишь чтобы понять, что не помнит. Он проводил время в этой комнате, застывшей во времени, при этом полностью вырастая из неё. Словно его запихнули в капсулу времени, но он продолжал взрослеть внутри неё. Его тело прижималось к металлу капсулы, отлитой по форме него одиннадцатилетнего; он не мог поместиться и всё же не мог выйти. Странное, мучительное состояние, из которого он не знал, как сбежать. Каждый день был удушающим испытанием: быть одновременно одиннадцатилетним и тем возрастом, до которого он дорос. Он так долго хотел вернуться в прошлое, что не знал, как идти к будущему — и не знал, хочет ли вообще. Поэтому он оставался в этом лимбе. В надежде, что, может быть, однажды, каким-то образом, снова сможет вернуться назад. Снова стать нормальным, каким был в одиннадцать. Он так и не вернулся в прошлое, и не было волшебного заклинания, которое вернуло бы ему семью. Только приказ о казни. Но и это было своего рода волшебным заклинанием. Заклинанием, которое не вернёт ему семью, но хотя бы даст ему что-то, думал он. И в один обычный день Юта сказал: — Я ухожу. Глухой тон. Он думал, что будет звучать иначе в час своей смерти. Они едва посмотрели на него, словно один взгляд мог спровоцировать его. Они избегали его взгляда — то, что довели до совершенства ещё несколько лет назад. — Я ухожу, — сказал он снова. — Можете выбросить мои вещи. Тогда они наконец посмотрели на него. Впервые за долгое, долгое время. Он посмотрел на них в ответ. Он забыл, как выглядели их глаза. И в тот момент не захотел вспоминать. Потому что их глаза были не такими, как в его воспоминаниях: тёплыми и нежными. Они были холодными, ужасными — как глаза мёртвой рыбы. Он не хотел, чтобы именно эти глаза стали последним воспоминанием о них. И тогда он произнёс те волшебные слова, заклинание, которое должно было превратить Золушку во что-то иное. Магическое, чудесное заклинание, активирующееся словами: — Я умру, — сказал он, и сердце громко билось в груди. Что-то тёплое и жаждущее. Он опустил взгляд, затем снова поднял его на них. Он не знал, чего ожидал. Может быть, чего-то другого. Чтобы их глаза больше не были такими холодными и безразличными. Чтобы наконец что-то изменилось. Чтобы их спокойные лица наконец дрогнули и стали чем-то иным. Это было особое заклинание. Магия, которая бывает раз в жизни. Волшебное заклятие, которое заставит их заботиться. Заклинание, которое заставит их… Он посмотрел им в глаза. Ах. Звук разбивающегося стекла. Чистый и диссонансный, звенящий в ушах. Ему не следовало этого видеть, подумал он. Лучше бы он сохранил память об их мёртвых, холодных глазах, чем это. Лучше бы видел то, чем это. Лучше бы сохранил возможность верить, что, может быть, они будут скучать по нему, чем наконец получил доказательство, что им вообще всё равно. Вес всего обрушился на него. Слова ощущались как осколки разбитой хрустальной туфельки, которые он проглотил, — нечто, чего не следовало произносить. Ему казалось, что он тонет. Казалось, что ему не хватает воздуха, что в мире недостаточно кислорода, чтобы наполнить его пустые лёгкие. Он не только потерял их любовь, но и получил их страх. Каким-то образом он стал хуже незнакомца. Он задавался вопросом, как его жизнь привела сюда — к тому, что родители провожают его навсегда лишь с выражением облегчения. Он умрёт, и никто не будет по нему скучать. Может быть, сестра, но она переживёт. Он умрёт, и родители будут праздновать его уход куда больше, чем когда-то праздновали его появление на свет. К тому моменту он давно знал, что потерял их. Но почему-то это всё равно жалило. Как игла в сердце — тонкая, но смертельная. Горло пересохло, сдавило. Он не знал, что им сказать. Он хотел сказать, что умирает, что его собираются казнить. Его мать не сказала ни слова, а отец лишь кивнул. Он не знал, чего ожидал. Они давно перестали заботиться. Перестали любить его. Сколько времени прошло с тех пор, как они звали его по имени? Сколько времени прошло с тех пор, как они вообще смотрели на него? Я умру. Волшебные слова, которые, может быть, заставят их снова назвать его по имени. Они действительно были волшебными словами, подумал Юта. Они сделали его родителей счастливыми — он не знал, когда в последний раз делал родителей счастливыми. Волшебное слово, особое заклинание. Часы пробили полночь уже давно. И настало время уходить. Волшебное заклинание, которое наконец завершит эту историю. Хрустальная туфелька разбита, и теперь пришло время опустить занавес. В тот момент Юта просто почувствовал усталость. Он не хотел ничего делать. Не чувствовал желания что-либо говорить. Онемение, сопровождавшее его все эти годы, вернулось, и он вышел через те двери так же, как вошёл в них, — сгорбившись, с холодным телом. Тогда он чувствовал себя трупом ещё до того, как умер. Это был единственный тип семьи, который знал Юта. Если любовь — самое искривлённое проклятие из всех, то семья Юты создала бы самое тихое, самое послушное проклятие. А потом однажды он получил новый тип семьи. Эта семья давно исчезла, но там был кто-то, и там было что-то — нечто новое, семья, за которую Юта мог ухватиться, и она не рассыпалась бы в руках. Большая часть того, что он узнал о клане Учиха, не была красивой. Ни их глаза, ни их обряд взросления, ни их безумие. Ничто в этом не было прекрасным, ничто не было лёгким, ничто не было мягким. Но всё в этом горело таким ярким пламенем, что могло заставить его забыть, каким бывает холод. Он не был один. Вот они — прошедшие через то же, что и он, сделавшие то же, что и он. Вот они. Вот он — Учиха Обито… А затем Учиха Обито произнёс волшебное заклинание, особую инкантацию: Нашей семье нравилось сладкое. Обычное, простое заклинание. Повседневная инкантация, но в тот момент это было чудесное, невероятное заклятие, давшее Юте то, чего, как он думал, у него никогда не будет: семью. Юта обрёл новую семью. Не было хрустальной туфельки, в которую нужно было влезть, не было обещания счастливого конца, и всё же. Он тосковал по семье, которая была бы тёплой. Он тосковал по семье, которой было бы не всё равно. Он тосковал по семье, в которой была бы любовь. Он тосковал по семье. И он получил её. Клан Учиха не просто тёплый — это огонь, который жжёт и выжигает до самых костей. Клану Учиха не всё равно, но именно поэтому они обречены. Клан Учиха любит, и это такая любовь, которая переливается через край и топит всё на своём пути. Если любовь — самое искривлённое проклятие из всех, то клан Учиха — самое искривлённое проклятие в мире дзюдзюцу. Теперь Юте приходится столкнуться с тем фактом, что Учиха Обито собственными руками положил конец этой самой семье. Не из ненависти, а потому что какая-то его часть всё же заботилась. Самым искривлённым, ужасным образом. Что значит убить что-то, потому что любишь это? — Он любил их, — повторяет Юта, и его голос балансирует на грани чего-то хрупкого. Это значит всё и ничего. Он пробует эти слова на языке. Любовь. На вкус она как яд, как мёд, смешанный с пеплом. — Он любил их. Слова перекатываются у него на языке. Он проверяет их вес и обнаруживает, что они невообразимо тяжёлые. — Любил, — признаёт его учитель. — И он убил их, — говорит Юта. — Он любил их, поэтому убил. Слова странные. Их трудно произносить и трудно понять. — Да. Рука на его плече. Успокаивающая. Тот самый заклинатель, который подарил ему новую семью, был тем же, кто однажды ночью её отнял. — Он убил их и увековечил их за мгновения до смерти, — говорит Юта, и слова звучат резко от ужаса. — Своими… Красные, красные глаза. Сколько трупов выгравировано в них? Сколько крови они видели, и сколько этой крови принадлежало родне? Неспособность забыть, отказ забывать. Волшебное заклинание, особая инкантация: я люблю тебя, поэтому сохраню тебя живым в своей памяти. Так что отдыхай теперь, я понесу тебя с собой. Я прокляну тебя. — Он сохранил их живыми в своих воспоминаниях, — произносит Юта, словно стекло лежит у него на языке. — Да, — отвечает его учитель, и в его голосе мрачная тяжесть. — Думаете, он… — Юта сам обрывает свои слова, спотыкаясь о саму мысль. — Скорее всего, — голос мужчины тихий, почти успокаивающий, будто он пытается усмирить испуганное животное. — Если они существуют в его воспоминаниях, значит, скорее всего, существовали бы и в его идеальном сне. Словно проглотить стекло — острые осколки чего-то, что когда-то было чудесным, но после того, как разбилось, уже не могло быть собрано в прежнюю форму. Волшебное заклинание, магия, которая бывает раз в жизни. Я прокляну тебя. Сказанное не с ненавистью, а с чем-то смиренным, возможно, или даже ужасающе — с чем-то мягким и добрым. В тот день Учиха Обито наложил на клан Учиха заклинание, которое должно было сохранить их живыми навсегда. Волшебное заклятие, которое удерживало бы их живыми вечно, застывшими на одиннадцатом часу, прежде чем часы пробьют полночь. Заклинание никогда не закончится, и они никогда не увянут. Он сохранит их живыми, вдохнёт в них искусственную душу, созданную из собственных воспоминаний о них до того, как убил. Волшебное заклинание. Взамен ему нужно было лишь проклясть их. Сколько же это проклятий? Слишком много. Он представляет Рику. И представляет, как видит десятки её. Десятки тел, распластанных на бетоне, десятки визгов шин и десятки беззвучных криков. Десятки трупов — и этого всё равно недостаточно, чтобы сосчитать, сколько родных убил Учиха Обито. Десятки Рик, созданных собственными руками Учихи Обито. — Он любил их, — повторяет Юта. — Любил, — признаёт Годжо-сэнсэй. Сформировано из неправильного вида любви. Потому что это был единственный вид любви, который знал Учиха Обито. Любовь, знакомая Учихе Обито, не была похожа на ту, с которой вырос Юта. Любовь, в которой росли Учиха, бурная и жестокая, пламя, лижущее кожу, пока неизбежно не использует тебя как растопку. Было ли это по-настоящему проклятием или лишь генетической склонностью, истина остаётся той же: у Учиха есть любовь — слишком, слишком много любви. Она переливается через край, как океан, который пытаются влить в стеклянную бутылку. Её втискивают туда, пока что-то неизбежно не разбивается. И после этого остаётся лишь жестокий избыток эмоций, которому негде покоиться, потому что у него больше нет сосуда, и он проливается на мир. Учиха не любят легко, однажды сказал Учиха Обито, и теперь ужасно понимать, насколько лично Учиха Обито знал этот факт. Юта знает: между Учихой Обито и кланом Учиха не было особенно глубокой любви. Там не было настоящей крепкой связи, кроме самого звания семьи. Это видно по тому, как Учиха Обито говорит о них. Он говорит о них не совсем так, как Тогэ говорит о своей семье, и не так, как Маки говорит о своей, — ни глубокая любовь, ни ненависть здесь не звучат по-настоящему. Не глубокая любовь довела Учиху Обито до той точки. Это была лёгкая, почти невесомая любовь, которая приходит вместе со связью, которую человек никогда по-настоящему не хотел разрывать. Если это была глубокая любовь, то мир уже забрал её со смертью Нохары Рин. Если это была сентиментальная любовь, то Учиха Обито уже забрал её собственными руками, убив своего учителя и его жену. У Учиха Обито оставалось мало любви, которую он мог предложить миру. И он убил её тоже — собственными руками. Эту невесомую, незначительную любовь. Семью, которая его вырастила, далёкую семью, к которой он, казалось, не испытывал особой привязанности. Потому что Учиха не любят легко — даже семью. И по тому, как Учиха Обито это сказал, казалось, что им самим было мало любви, которую они могли дать ему. Невесомая любовь, но всё же любовь. И Учиха Обито убил и эту любовь. Разрушил её собственными руками, словно от этого что-то могло стать лучше. Возможно, в его голове так и было. Лучше умереть от его руки, чем от руки чужака. Лучше, чтобы это была семья, кто-то, кто знал бы их имена, чем тот, кто увидел бы в них лишь фамилию — предрасположенных к безумию людей, угрозу миру. Лучше он, чем мир. Сделать быстро, сделать легко. Визг шин. Изувеченное тело одиннадцатилетней девочки. Если бы Юта увидел этот миг заранее — если бы мог предвидеть его… — Сэнсэй, — его собственный голос хриплый. Глаза жжёт, и он прижимает к ним тыльную сторону ладони. Он чувствует себя ужасно маленьким, ужасно жалким. — Насчёт Гето Сугуру. Он не знает, почему чувствует необходимость спросить, только то, что вопрос всё равно поднимается внутри. Он чувствует, как мужчина за его спиной замирает — тихий, внимательный. — Вы убили его? — спрашивает Юта. Его голос звучит громко в тихой комнате. Факты легко выстроить в ряд. Проблема была решена, день спасён. Никто не спросил, куда делся злодей. Юта никогда по-настоящему не спрашивал. Но каким-то образом он всё равно знал ответ. Гето Сугуру мёртв, и, насколько Юта знал, именно он нанёс последний удар. Никто не говорил о том, как этот человек умер, только о том, что умер. Юта никогда не спрашивал об этом, а Годжо-сэнсэй никогда не рассказывал. Но какая-то часть его всё равно знала. По тому, как выглядел Годжо-сэнсэй, по удостоверению, которое вернули Юте. По обрывкам и фрагментам жизни Годжо-сэнсэя, которые он успел узнать, по человеку, когда-то существовавшему в ней, носившему то же имя, что и человек, с которым сражался Юта, но имевшему совсем иной облик. Кусочки начали складываться в голове Юты, но он никогда не завершал картину. У него никогда не было достаточно фрагментов и не было достаточно воли, чтобы копаться в делах своего учителя. Но теперь, сидя здесь, он понимает: все кусочки собрались. — Убил, — признаётся Годжо-сэнсэй, и это признание не бьёт так сильно, как Юта думал. — Вы любили его, — говорит Юта. Не вопрос. Небольшая пауза. — Любил. В этом нет отрицания, и отрицание здесь не нужно. Юта знает Годжо-сэнсэя, знает его больше, чем большинство. И сейчас он понимает: этот человек способен понять Учиху Обито куда сильнее, чем хотел бы. И сейчас… — Каково это было? — спрашивает Юта бессмысленно. Вопрос даже в его собственной голове не имеет смысла. Годжо-сэнсэй молчит, оставаясь устойчивым присутствием за спиной Юты. Обычно в такие моменты мужчина начинал бы поддразнивать, врываясь в атмосферу и разбивая её. Перевёл бы разговор на другую тему. Возможно, это стало бы передышкой, облегчением от этой мрачности. Но сейчас мужчина молчит, будто обдумывает. Юте кажется, что это то, на что он никогда прежде не отвечал. Возможно, даже самому себе. — Я хотел плакать, — отвечает Годжо-сэнсэй отстранённо, эхом прошлого. — От чего? — спрашивает Юта. От радости или от горя? Годжо-сэнсэй некоторое мгновение не отвечает. В конце концов он говорит лишь: — Не знаю. Тишина. В конце концов, его учитель, вероятно, тоже не знает. Ты любишь что-то, поэтому должен убить это. Лучше ты, чем мир, лучше ты, чем кто-то другой. — Вы сделали это безболезненно? — бессмысленно спрашивает Юта. — Я сделал это быстро, — говорит Годжо-сэнсэй, и слова слетают с его языка гладко и привычно. Почти так, словно он говорил это себе уже очень, очень долго. — Быстрее пули. Лёгкое мычание. — Без времени осознать боль. Что значит убить что-то, потому что любишь это? — Думаете, машина достаточно быстрая? — через мгновение начинает Юта. Рука Годжо-сэнсэя на его плече удерживает его, приносит затишье в бурю чувств. — Наверное, — отвечает Годжо-сэнсэй. — Не так быстро, как пуля, но, может быть, достаточно быстро. Юта выдыхает, и этот выдох опускается к полу. Ему всегда говорили, что она умерла мгновенно, пытаясь успокоить его обезумевший разум. Но это никогда не мешало ему гадать. Её тело было изувечено, разорвано — трудно представить, что это было безболезненно, когда видишь такое. Трудно представить, что она ушла быстро и легко, когда её тело было так исковеркано. Трудно представить, что её смерть была лёгкой и быстрой. — Думаете, он сделал это быстро? — спрашивает Юта, и это тоже бессмысленный вопрос, ведь ни один из них не Учиха Обито. — Наверное, — отвечает Годжо-сэнсэй. — У него была только одна ночь. Да, верно. Только одна ночь, чтобы всё закончить. Только одна ночь, чтобы убить свой клан, только одна ночь, чтобы убить последний остаток любви, который у него был, только одна ночь, чтобы стать чудовищем. Учиха Обито убил их, потому что любил. Повторение этой истины в голове не делает её легче для проглатывания, лишь заставляет слово казаться всё более разбавленным, лишённым смысла с каждым повторением. Учиха Обито убил их, потому что любил. Невесомая, мимолётная любовь, убитая за одну ночь. Он сделал этот выбор, разделил долю греха и позволил себе погрузиться на путь в ад. Он, должно быть, знал, что будет сожалеть об этом. Что возненавидит себя за это. Он, должно быть, знал, что это будет преследовать его. И он выбрал быть преследуемым. И он всё ещё сожалеет об этом по сей день. Несёт грех того, в чём сам решил участвовать. Все остальные причастные мертвы, и теперь Учиха Обито единственный, кто остался нести этот грех. Так же как Учиха Обито заглянул в Юту, теперь Юта обнаруживает, что сам заглядывает в Учиху Обито. Он больше не кажется таким непостижимым, больше не таким недосягаемым. Слои сняты до самой сердцевины, оставляя после себя глухое послевкусие. Он заглядывает внутрь и понимает, что время Учихи Обито, вероятно, давно остановилось где-то посреди всего этого. Остановилось в день, когда он умер и потерял право быть Учихой Обито. Застрял на одиннадцатом часу, неспособный двигаться дальше. Есть прошлое, за которым он отчаянно хочет гнаться, но никогда не сможет догнать, как бы быстро и далеко ни бежал. Его жизнь была разрушена миром, поступками людей, и ему больше некуда было идти, кроме как к безумной мечте, потому что это был единственный мир, где он мог существовать, — единственный мир, где он, возможно, мог услышать звон колоколов. Мир, существовавший только в его снах. Заклинание так и не было разрушено, часы так и не пробили полночь, и время Учихи Обито так и не пошло дальше. — Учихе Итачи было тринадцать, — говорит Юта. — Примерно столько же, сколько Учихе Обито, когда он умер. — Да, — отвечает Годжо-сэнсэй. — Если бы вы были в таком положении… если бы обстоятельства были такими, вы бы сделали это, сэнсэй? — спрашивает Юта. Годжо-сэнсэй не отвечает. Юта и не ждал ответа. — Потому что я подумал об этом, — продолжает Юта без подсказки. Это поднимается из его горла, неудержимо, неизбежно. — И думаю, я мог бы сказать «да». Что значит убить что-то, потому что любишь? Наверное, то же самое, что проклясть что-то, потому что любишь. В таких обстоятельствах, когда история давит на них всей тяжестью, когда есть только «да» или «нет», а «нет» значит, что тяжесть резни ляжет на тринадцатилетнего мальчика и чужака… «Да» кажется лёгким. Кажется, будто оно само соскользнёт с языка. Так же как Учиха Обито поставил себя на место Юты, Юта теперь обнаруживает, что идёт по следам Учихи Обито. Неправильный вид любви — неправильный вид… Любовь к клану Учиха, последняя крупица заботы, которую он мог дать Учихе Итачи. Потому что Учиха Обито заботился — в каком-то крошечном, искривлённом смысле — об Учихе Итачи. Даже если не признавал этого, даже если не говорил. Учиха Обито мог описать Учиху Итачи множеством способов. Он выбрал вот этот: старший брат, который любил своего брата превыше всего. Простое представление, скрывающее его грехи. Позволяющее мёртвым покоиться. Даже несмотря на всё, они всё равно были моим кланом. Для Учихи Итачи это тоже звучало правдой. Даже несмотря ни на что, Учиха Итачи был частью клана Учихи Обито. Его семьёй, связь с которой он так и не сумел окончательно разорвать. Он представляет, как Учиха Обито стоит там и смотрит на Учиху Итачи — тринадцатилетнего, уже готовящегося совершить табу. Того же возраста, в котором мир Учихи Обито был разрушен, а сам он умер во всём, кроме тела. Он представляет бремя их клана, их семьи. Представляет, как тяжесть истории обрушивается на них. То, что должно было случиться, было неизбежным, уже предсказанным. Тогда остаётся только один настоящий ответ. Позволь мне снять часть крови с твоих рук. Если этого нельзя предотвратить, тогда давай сделаем всё проще. Давай произнесём страшное заклинание, которое сделает нас обоих чудовищами, разделившими один грех. Он подумал о своём учителе. Подумал о Гето Сугуру. Подумал о Рике. Он подумал о многом. И в тот момент «да» кажется легче, чем «нет». Он думал об этом — о том, чтобы снова убить Гето Сугуру и снять это бремя с плеч своего учителя. Он думал об этом: если его учителю придётся нести грех резни старейшин, Юта поможет ему. Он думал об этом: если Юдзи выйдет из-под контроля, Юта остановит его вместо учителя — чтобы избавить того от этого кошмара. Он думал об этом: если мир собирается навесить на Годжо-сэнсэя титул чудовища, Юта возьмёт часть этого на себя. Он думал об этом, потому что знал, каково это — быть высшим хищником в том маленьком мире, где он жил. Без настоящей семьи, без настоящих товарищей, без настоящих связей. Просто плыть по жизни, потому что только такой он знал жизнь. Переходить от одного дня к другому, пока однажды не достигнешь пустого, полого конца. И Годжо-сэнсэй понимает. Он понимает Юту так, как мало кто мог бы. Он понимает Юту, потому что однажды стоял на его месте — там, где Юта вкопался пятками в землю и издал беззвучный крик, увидев, как красный цвет окрашивает бетон улицы, а в ушах звенит визг шин. Годжо-сэнсэй не забирает это у него. Он не заглушает визг шин, не выпускает крик из горла Юты и уж точно не стирает тело Оримото Рики с бетонной земли. Но он смотрит на Юту — и в этом взгляде нет ни отвращения, ни равнодушия, ни жалости. Только понимание. Он смотрит на Юту, и Юта чувствует, что его видят — не только как мага, но и как мальчика. Годжо-сэнсэй видит этого мальчика и ступает в его мир, застрявший на одиннадцатом часу, поставленный на вечную паузу. Мир мальчика, который только что проклял свою подругу и разрушил собственную жизнь и жизнь своей семьи. Который не может отпустить её, тащит её за собой и в процессе уничтожает свою семью. Который пытается удержать голову над водой. Который отчаянно хочет вернуться к нормальности, но не знает, что вообще значит нормальность. Который отчаянно хочет, чтобы родители просто посмотрели на него. И чтобы им было не всё равно. И в тот момент Годжо-сэнсэй заглянул в мир этого мальчика, и их глаза встретились. И в тот момент Годжо-сэнсэй произнёс волшебное заклинание, особую инкантацию. Но разве тебе не будет одиноко одному? Часовая стрелка сдвигается. Эй, Юта-кун, давай жить. И часы пробили полночь. Остался только звук тишины. В мире того мальчика воздух наконец очистился, волны наконец успокоились, и время наконец пошло дальше. Потому что Годжо-сэнсэю не всё равно. Он смотрит на Юту, и ему неважно, что Юта не обычный маг. Ему неважно, что Юта робкий, преследуемый призраками и ещё тысяча других вещей, что он проклял собственную подругу детства. Если дойдёт до этого, если всё придёт к тому… Юта снимет часть крови с рук своего учителя. Он выбросит свою мораль, свою человечность — и сделает это. Он примет удар. Он сделает всё быстро и просто. Быстрее машины, быстрее пули. — Что это делает из меня? — спрашивает Юта, слыша в ушах сыплющийся песок. Тиканье песочных часов. Потому что он смог бы это сделать. Он знает, что смог бы. Это было бы печально, трагично, но он всё равно смог бы. Даже если это Юдзи, если всё дойдёт до этого — если выбор будет между ним и Годжо-сэнсэем… Он сделает это. Окрасит руки кровью своего младшего товарища, если это избавит Годжо-сэнсэя от трагедии. Чтобы избавить его от вопроса, должен ли он плакать или смеяться. Лучше Юта, чем чужак. Лучше он, чем холодный, презрительный маг, который не знает, как выглядит улыбка Юдзи, когда тот счастлив, или как он ошибается в сообщениях, когда взволнован. Лучше пусть это будет Юта, чем чужак. Лучше пусть это будет Юта, чем его учитель. Потому что это Юта, потому что это он, и значит, он сможет. Тишина ядовита, громка. А затем раздаётся лёгкий смех, когда Годжо-сэнсэй прижимает его голову вниз и взъерошивает ему волосы. — Это не делает тебя плохим, Юта-кун, — говорит Годжо-сэнсэй. — Кроме того, если что-то подобное случится, я сам позабочусь об этом за тебя. Юта отбивается от руки Годжо-сэнсэя, поднимая голову, чтобы встретиться с выражением лица мужчины. — И твой способ любить тоже не неправильный, — продолжает Годжо-сэнсэй. — Даже если он становится искривлённым проклятием, любить — не неправильно. Ах, думает Юта. — Я сказал это Учихе Обито, — говорит он, вспоминая далёкое. — Правда? Тогда я скажу это тебе сейчас: только потому, что ты любишь что-то, не значит, что в итоге ты это проклянёшь. Юта встречает взгляд своего учителя за повязкой. — Только потому, что любовь — самое искривлённое проклятие, не значит, что всякая любовь становится проклятием. Годжо-сэнсэй улыбается, снова прижимая голову Юты вниз, чтобы взъерошить ему волосы. Горло Юты снова сжимается, за глазами становится горячо. Учиха Обито любил свой клан — каким-то маленьким, искривлённым образом, — и поэтому выбрал помочь убить их. Единственный способ, которым Учиха Обито умел выражать любовь, — убить её. Он не слишком умеет быть добрым, давно перестал заботиться о мире. Поэтому он добр единственным известным ему способом — жестокостью. Учиха Обито умеет быть жестоким, чтобы быть добрым, потому что единственное, что он знает: он уничтожает то, что любит, и лучше всего было бы вообще ничего не любить. Лучше было бы, если бы любовь в нём иссякла, чтобы он больше не действовал, когда она неизбежно исказится. Учиха Обито сам сказал, что Учихи не любят легко, и он лично знает: возможно, им вообще не следовало бы любить. И всё же почему-то он добр к Юте. Он добр единственным способом, который знает. Поэтому проводит между ними чёткую линию: не переходи сюда, не ступай сюда. Не заходи дальше. Не подходи ко мне ближе, ты пострадаешь. В этих словах спрятано вот что: я не хочу, чтобы тебе было больно. И он смотрит на Юту так, словно ему было бы невыносимо видеть, как тот плачет. Юта однажды уже произносил особое заклинание, однажды сказал: «Я умру», — лишь бы заставить родителей сделать то же самое. Просто чтобы они посмотрели на него и проявили заботу. Посмотрели на него и забеспокоились. Ему пришлось поставить свою жизнь на кон ради этого заклинания, и оно даже не сработало. И всё же Юта был здесь, ему не пришлось сказать ни слова, а Учихе Обито всё равно было не всё равно. Никакого заклинания не было произнесено, вообще ничего. Просто забота и любовь, пришедшие легко, выраженные единственным искривлённым способом, которым Учиха Обито умеет любить. Возможно, Учиха Обито боялся этого — надвигающегося разрушения этой связи, как он разрушил прежние. Он хотел уничтожить и это тоже. Разорвать, стереть. — Он любил их, — говорит Юта. — И он… — слова обрываются, будто он глотает осколки стекла. — Насчёт меня… — Он тоже считает тебя семьёй, — подтверждает Годжо-сэнсэй так, будто это так просто. Глаза Юты становятся горячими, что-то стекает по щекам. Нос закладывает. — И куда нам вообще двигаться дальше? — Не знаю, — отвечает Годжо-сэнсэй. — Это решать тебе. Мгновение. Потом ещё одно. Юта чувствует, как что-то царапает горло, и из него вырывается дрожащий вдох. — Скажу только одно: тебе можно его ненавидеть. — Годжо-сэнсэй улыбается. — Но если ты всё ещё хочешь любить его — это тоже нормально, Юта-кун. Кривая улыбка. — Не то чтобы я мог тебя за это судить. Юта смеётся — сдавленно и влажно. Рука Годжо-сэнсэя мягко проходит по его волосам, успокаивая и поддерживая. — Прошлое всегда будет там, — говорит Годжо-сэнсэй. — Но будущее — это то, что ты решаешь сам. Юта вытирает щёки, хмурит брови и улыбается — некрасиво и ужасно. Но Годжо-сэнсэй, похоже, не возражает. — Просто делай то, что делает тебя счастливым, а об остальном позабочусь я. — Годжо-сэнсэй смеётся. — В конце концов, я твой учитель, а мои ученики должны наслаждаться юностью по максимуму! Юта снова смеётся, вытирая глаза. Когда он сглатывает, ему кажется, что он проглатывает затвердевший сахар. Острый, но мягко тающий внутри. Теперь Юта знает два типа семьи. Один окрашен равнодушием. Другой — безумием. И он понимает, что ему не нужно быть ни тем, ни другим. Он может создать свою собственную. И наконец, впервые за то, что ощущается как очень, очень долгое время, он произносит волшебное заклинание и говорит: — Годжо-сан, скоро фестиваль Обон. Вы пойдёте со мной? — Юта улыбается. — И можете помочь мне отправить приглашение? Годжо смеётся, взъерошивая ему волосы. — Конечно, Юта-кун. Может быть, совсем может быть, Годжо будет не таким уж плохим родственником по браку. Совсем может быть. Хотя Юта сейчас, вероятно, эмоционально нестабилен, так что это не считается.