Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Юта проглатывает беззвучный крик, который уже готов был вырваться из его горла, при виде адской сцены: его учитель и его предок во второй раз держатся за руки. Он вдыхает и пытается убедить себя, что это всего лишь один из множества вариантов, которые он уже учитывал в одной из черновых версий своих бесчисленных, разветвляющихся планов. Это предсказуемое событие. Один из тех случаев, которые задним числом кажутся неизбежными просто потому, что уже происходили раньше, а значит, Юте слишком легко предположить, что это повторится снова. Просто одна из тех вещей в дзюдзюцу, — выдвинул Юта свою совершенно научную теорию. История в мире дзюдзюцу не просто повторяется — она выходит на бис. Юта нашёл уже немало примеров. Например, тот факт, что его учитель взял ещё одного ученика, который оказался на расстоянии буквально одного взбешённого старейшины от казни, всего через год после того, как взял самого Юту; всё то, что вообще происходит между Тенгеном и Шестиглазым, о чём его учитель разглагольствовал всего несколько дней назад так, будто это вовсе не какое-то грандиозное откровение; та крайне вероятная и крайне подозрительная история с экспериментом, связанная с Юдзи и Учихой Обито, которая, по всей видимости, имеет отношение к тому катастрофическому праклятью, что оба они носили внутри себя. И необъяснимая, но при этом будто обязательная тяга Годжо Сатору к мужчинам с сомнительным послужным списком и ещё более сомнительным мировоззрением, подпитываемым чудовищно травмирующим трагическим прошлым. Многое говорит уже сам тот факт, что, когда его учитель вывалил на него тот метеоритный шокирующий факт о том, что его предок был преступником с тяжёлыми идеями, Юта удивлялся всего несколько секунд, прежде чем вдруг очень многое не стало совершенно понятным — особенно в отношении тяги его учителя к его предку. Вообще-то невинному подростку вроде Юты не стоило бы размышлять о таких вещах в принципе. Но ничего не поделаешь — кубики лего сами складываются друг к другу, если так можно выразиться. И то, что Годжо Сатору способен влюбиться в преступника с идеями конца света, — это буквально вилка, найденная на кухне. Юта никому не озвучивал это научное наблюдение, потому что Нанами постареет ещё лет на двадцать и, возможно, умрёт от кризиса среднего возраста прежде, чем получит свой отпуск, доктор Иэйри и так уже всё понимает, у директора случится припадок, а Идзити, если ему подкинуть ещё хоть одну загадочную теорию, вполне честно может просто направить машину в ближайший обрыв. Юта также решил избавить Юдзи от этого оккультного знания. Юдзи не нужно знать, что у его учителя странные вкусы; вообще никому не нужно знать такое о собственном учителе. Но, к сожалению, сам Юта был вынужден осознать это на личном опыте. В коротком промежутке тишины, когда ему остаётся только думать, они всё ещё не разъединили руки. И от этого по спине Юты пробегает холод, потому что всё ещё хуже, чем он изначально думал. — Это и правда очень мило, сэнсэй, — говорит Юта вместо тысячи других вещей, которые хотел бы сказать. — Я рад, что вы теперь друзья. — Я тоже рад, — продолжает Годжо-сэнсэй, улыбаясь так, что Юта с ужасом замечает: в этой улыбке, возможно, действительно есть искренность. — Правда, Обито? Уже по имени. Господи боже. Забудьте о том, чтобы остановить их роман — с такой скоростью Юта, возможно, вообще не доживёт до выпуска. И это ужасно, потому что хотя бы после выпуска ему не пришлось бы так часто видеть Годжо-сэнсэя, если тот всё-таки заведёт роман с его предком. Но если это случится раньше, ему не только придётся ежедневно видеть лицо Годжо Сатору и жить с осознанием, что они, вообще-то, родственники по браку, но ещё и придумывать изощрённые способы предотвратить вполне реальную вероятность того, что Годжо Сатору однажды расскажет об этом его одноклассникам. Не то чтобы Юта предпочитал хоть один из этих вариантов, но если роман его учителя врежется в него до выпуска, это будет куда более смертоносный из двух ядов. Учиха Обито, его предок, просто издаёт какой-то неопределённый звук. Что не является «нет», а это плохо. Потому что Юта к этому моменту уже более-менее знает Учиху Обито, и если тот не говорит «нет», это, по сути, равносильно зелёному сигналу. А это плохо, потому что Годжо Сатору — из тех, кто, увидев зелёный свет, не просто идёт вперёд, а несётся прямиком на шоссе. Юта убеждается в своей правоте уже через секунду: их руки наконец разъединяются (хорошо), но затем его учитель в каком-то подобии бокового объятия прицепляет к Учиха Обито уже собственное тело (очень, очень плохо). Это длится всего мгновение, но всё же — его учитель и его предок в конце концов распутываются и расходятся, пока Учиха Обито устраивается на дальнем диване подальше от Юты. Годжо-сэнсэй усаживается прямо рядом с Ютой, и на его губах играет лукавая улыбка. — Оставим это в стороне, — сухо произносит Учиха Обито. — Полагаю, пришло время наконец рассказать вам о клане Учиха. — Об их истории? — уточняет Юта. Учиха Обито кивает. — И об их окончательном падении. Во рту у Юты пересыхает.

***

Юта собирается с силами перед разговором, который вот-вот начнётся. Более кровавая сторона истории клана Учиха. Та сторона, где всё закончилось скорбью и слезами, где ночь окрасилась в красный цвет кровью всех погибших. — Мадара был лишь началом всего, началом напряжения и конфликта клана Учиха, по крайней мере, именно так это всегда и подавалось, — говорит Учиха Обито, и в его голосе звучит тихий, почти убаюкивающий оттенок. — Но началось это не с Мадары — это был конфликт его отца, а для отца Мадары — конфликт его собственного отца. Это был конфликт, тянувшийся через поколение за поколением. Клан Учиха и Сенджу были особенно жестоки друг к другу. У Сенджу Хаширамы было три брата, и лишь один из них дожил до возраста старше двадцати. Учиха Мадара был старшим из пятерых, и из этих пятерых трое умерли юными, и только один дожил до взрослого возраста. Эпоха Сэнгоку, или что-то вроде того, думает Юта. Распад общественного порядка, внутренние конфликты между знатными семьями за власть и владения. Кланы дзюдзюцу — те, кто обладал сверхъестественными силами, — часто оказывались втянуты в эти распри. У них была сила и зачастую причины встать на сторону победителя — да и, конечно же, была вечная жажда власти. Они сколько угодно могли называть это честью, ценой прогресса. В конце концов всё сводилось к одному: в конце ждал приз, а этика значила мало. И, как оказалось, дети — тоже значили мало. И всё же даже с их смертями конфликт не прекратился. Он просто продолжился вплоть до сегодняшнего дня, где битвы уже ведутся в тени, за закрытыми дверями, словами и политикой вместо крови. Улучшение, предполагает Юта. Такое, которое Учиха и Сенджу так и не дожили увидеть. Без сомнения, всё это сформировало тех двоих — Учиха Мадару и Сенджу Хашираму. Невозможно потерять трёх братьев и не вынести из этого что-то внутри себя. И невозможно пройти через поколения всё более кровавого конфликта и не остаться отмеченным им навсегда. — Сколько им было лет? — спрашивает его учитель. — Когда они сражались. — Меньше, чем мне было, — отвечает Обито, и на его губах появляется горьковатый изгиб. — Времени на обучение было мало, а наследники кланов, вроде них, имели чуть больше времени, чем обычные дети — но не намного. Младше, чем был Учиха Обито. И когда это было? В однозначном возрасте? Учиха Обито вышел на поле боя в двенадцать, а Учиха Мадара и Сенджу Хаширама, вероятно, ещё даже не достигли двузначного возраста. И их отправляли не просто сражаться с проклятиями, а против других кланов. И, возможно, это и есть более смертельный из двух ядов. Одно дело — изгнать проклятие, совсем другое — убить человека. — И к чему их готовили? — спрашивает Юта, хотя уже знает, что ответ ему понравится не больше, чем предыдущий. По взгляду Учиха Обито он понимает, что, скорее всего, прав. — Наверное, не к тому обучению, к которому привык ты, — отвечает Учиха Обито. — Их не растили для борьбы с проклятиями. Их растили для того, чтобы они сражались друг с другом, чтобы убивали друг друга. Именно это остаётся невысказанным, но Сатору всё равно это слышит. Учиха Обито прав: с таким типом подготовки Юта не знаком. Юту учили быть магом. Его не учили сражаться с другими людьми — его учили бороться с проклятиями. И даже когда перед ним возникла угроза в лице Гето Сугуру, никто никогда не ожидал от Юты, что он убьёт этого человека. В мире дюдзюцу смерть должна приходить от руки проклятия — а не от руки другого человека. Казни — это уже совсем другое дело. Исключение, а не норма. — Сколько им было, когда они впервые отняли жизнь? — спрашивает учитель. — Примерно столько же, сколько и когда они впервые вышли на поле, — коротко отвечает Учиха Обито. Юта начинает с ужасом осознавать, шаг за шагом, что Учиха Мадара, вероятно, убил впервые ещё до того, как его возраст стал двузначным. Вопрос был лишь во времени — когда всё это наконец сломается. Учиха Мадара, начинает понимать Юта, был кульминацией слишком многого. Что-то обязательно должно было треснуть. Подобное положение вещей неизбежно должно было породить великое, чудовищное проклятие — так или иначе. Ненависть и насилие целых поколений; а ведь и куда меньшего хватало, чтобы породить нечто куда более страшное. Нужно было лишь, чтобы кто-то поджёг фитиль. Вопрос только в том — что именно. Глаза Учиха Мадары были достаточно сильны, чтобы подчинить Кьюби, и Юта почти на что угодно готов поспорить: чтобы зажечь эти глаза, потребовалось чудовищное количество трагедий. Чтобы заточить взгляд этого человека в прекрасную и ужасающую катастрофу. И он готов был бы почти на что угодно поспорить и в другом: Учиха Мадара не хотел такой силы. Ни единой её части, если ценой были все эти трагедии. И почти любой Учиха, думает Юта, тоже не захотел бы. Эти глаза чем-то напоминают связывающую клятву: нельзя получить их силу, не отдав взамен нечто равноценное по цене. Что потеряно, должно быть равноценным обменом. И при всём том, как сильно все желали этих глаз, Юта подозревал, что немногие смогли бы вынести тяжесть такой цены. — Мадара ненавидел всё это. Бои, — продолжает Учиха Обито. Его голос мягок чем-то, похожим на память, словно он уже однажды проходил через эту историю и сейчас лишь идёт по собственным следам. — Он ненавидел Сенджу за смерть своего брата, он ненавидел сражения за те смерти, которые они приносили, и он ненавидел своего отца за то, что тот продолжал всё это. Верно. До того как появилось проклятие, был человек. Учиха Мадара. До того как мир искривил его, он был всего лишь мальчиком. Тем, кто вырос среди насилия, был им сформирован — а затем в конце концов им же и раздавлен. У Учихи Мадары было пять братьев. Трое из них умерли, так и не достигнув взрослого возраста. У Юты всего одна сестра. Он задаётся вопросом, что бы с ним стало, если бы она погибла от чьей-то руки. Наверное, он бы до конца своей жизни охотился за этим человеком. — А его глаза… — Юта неопределённо машет рукой. — Это было связано с братьями? Учиха Обито качает головой. — К тому моменту он ещё не пробудил даже первую стадию. Так что не мог, даже если пережил страшное горе. Уже потерял троих, прежде чем пробудил глаза. Юта даже не знает, к лучшему это или к худшему. К лучшему — потому что это значило, что он не видел их смерти с ужасающей ясностью. К худшему — потому что это означало лишь одно: впереди его ждало ещё больше. — Однажды он встретил мальчика, — продолжает Обито, переходя к следующей части истории. — Он встретил у реки мальчика, которого прежде никогда не видел, и сразу понял, что тот не может быть Учиха. Мальчик сказал, что его зовут Хаширама, а Мадара назвал своё имя в ответ. — Без фамилий, — замечает Годжо-сэнсэй, закинув ногу на ногу и откинувшись спиной на спинку дивана. Учиха Обито снова качает головой. — Так было принято. В те времена фамилиями не разбрасывались свободно — из-за всех кровных распрей и опасности, которую это несло. Годжо-сэнсэй тихо мычит; похоже, эта история интересует его не меньше, чем Юту. — Вскоре они стали близкими друзьями и мечтали о мире, где такие дети, как они, не будут отправлены умирать юными — да и вообще сражаться, — мечта, которая вообще не должна была быть мечтой. То, что просто должно было быть реальностью. — Они говорили об этом, и чем больше их идеалы совпадали, тем ближе они становились. Но однажды их встречи были раскрыты. Пришли их отцы и их братья — и такой шанс нельзя было упускать: убить наследника другого клана. И тогда им пришлось сделать выбор: семья или друг. Юта даже не может представить, как это — выбирать между таким. — В конце он выбрал семью, — заканчивает Учиха Обито. — И вместе с этим решил, что убьёт Сенджу Хашираму. Именно это решение привело к пробуждению его глаз. — И только-то? — спрашивает его учитель. Учиха Обито кивает. — И только. Редко бывает, чтобы наши глаза пробуждались вне боя, но Мадара всегда был одарён, когда дело касалось раскрытия того, что могли дать наши глаза. «Одарён», — сказал Учиха Обито. Но когда знаешь, какую цену несут эти глаза, это ощущается скорее как проклятие, чем как благословение. Быть особенно способным пробуждать всё новые стадии — это не удача, а скорее разновидность катастрофы. Одарённость в таком случае означала лишь одно: Учиха Мадара, вероятно, чувствовал больше, чем большинство. И это значило, что и к безумию он был обречён сильнее, чем многие другие. Потому что талант, когда речь идёт об Учиха, — это лишь обоюдоострый меч. — А потом они сражались. Сражались годами, пока оба не стали главами своих кланов, и даже тогда битвы не прекратились. То, что было приведено в движение поколениями до них, нельзя было остановить так просто, и потому Мадара не мог уступить. Мадара не сумел победить Сенджу Хашираму даже после того, как пробудил вторую стадию своих глаз. Будь это любой другой Сенджу — или вообще любой другой человек — Мадара смог бы его одолеть. И если бы на месте Мадары был любой другой Учиха, то, вероятнее всего, Сенджу Хаширама легко бы победил и его, — Юта вполне мог это представить. Один способен подчинить Кьюби, другой — подавить того, кто способен подчинить Кьюби. — Они были рождены, чтобы отрицать друг друга. Когда-то Мадара думал, что это почти судьба. Юта мог это понять. По тому, что он слышал об их дальнейших подвигах, легко было представить, насколько именно они были величайшими препятствиями друг для друга. — А потом однажды последний оставшийся брат Мадары получил смертельную рану от руки родного брата Сенджу Хаширамы — Сенджу Тобирамы. Вероятно, после этого всё уже не могло продолжаться долго. Зрение Мадары уже ухудшалось из-за чрезмерного использования глаз, и с Изуной дело обстояло примерно так же. Они и так всё это время жили с ограничением по времени, но даже так Мадара не думал, что этот срок закончится настолько быстро, — Учиха Обито втягивает воздух. — Изуне было двадцать четыре, когда он умер. И даже на смертном одре Изуна предупреждал брата, что тот не должен заключать мир с Сенджу. Старший из пятерых — теперь старший уже ни для кого. Его последний оставшийся родной человек умер, всего в двадцать четыре. Это ведь едва возраст университетского студента — ещё учится или только выпускается. Жестокая, бесконечная борьба, тянувшаяся без конца; бесчисленные жизни, павшие от твоих рук или от рук врага; твой брат пал. Всё это, всё без остатка — а Учиха Мадара всё ещё остаётся. Учиха Мадара, вероятно, и сам был ненамного старше. И всё же уже нёс на своих плечах вес чего-то невообразимо тяжёлого. Жестокая, бесконечная битва, которая, казалось, тянулась без конца; бесчисленные жизни, павшие от твоей руки или от руки врага; твой брат погиб — и зрение постепенно угасает. Юте становится странно дурно. Он чувствует, как на него опускается ужасная мысль — нечто, что вцепляется в его разум и отказывается отпускать. Словно зов сирены, манящий в бездну. Юта знает, что должен отвернуться, но обнаруживает, что смотрит широко раскрытыми глазами прямо в глубину всего этого: в безумие, насилие, мёртвого брата и угасающее зрение. Есть война, которую нужно выиграть. Что ты сделаешь ради победы? Старший уже ни для кого — теперь стоишь ты. Что ты готов отдать? — Учиха Мадара… — выдыхает Юта, и произнести это, осмыслить это кажется невыносимо тяжёлым. Забери глаза своего брата, — однажды сказал Учиха Обито. Сделав это, ты докажешь себя. Табу совершено, и теперь настало время забрать награду. Ценой родной крови Учиха Мадара получил пару глаз, которые больше никогда не ослепнут. Юта пытается это представить. Пытается представить, каково это — жить с глазами своей сестры в собственных глазницах. Он пытается представить это и пытается понять, как человек мог бы не сойти от такого с ума. Он пытается представить жизнь — и не может представить, как можно прожить хотя бы один день, не думая: я смотрю глазами своей сестры, я смотрю глазами призрака… — Глаза его брата… — Юта снова обрывает себя. — Что с ними случилось? Он… — Это был дар, — говорит Учиха Обито. Его слова всё ещё нейтральны, но в них есть странная тяжесть. Его глаза напряжённые и тёмные, словно меняющиеся течения чего-то неведомого. — Это был дар. Изуна сам предложил их, именно этого хотел Изуна. Это был дар, понимаешь? Юта кивает, не до конца понимая это повторение. — Но не это ведь думали остальные, верно? — оценивает его учитель, и его голос заставляет их обоих обратить на него внимание. Одна рука мужчины вытянута вдоль спинки дивана, другая лежит у него на коленях, ритмично постукивая пальцами. — Нет, — отвечает Учиха Обито. — Все поняли, что что-то произошло, когда его глаза вновь обрели зрение. А те, кто знал об условии, решили, что он забрал их силой. — Его собственные соклановцы, — замечает Годжо-сэнсэй. — Его собственные соклановцы, — повторяет Учиха Обито, и в его словах звучит что-то сухое, кривое. — Именно тогда они начали его опасаться. Что-то должно было сломаться. Юта начинает смутно понимать, что вот-вот должно произойти в клане Учиха. — Учиха Мадара знал об этом, — продолжает Годжо-сэнсэй. — Знал, — отвечает Учиха Обито. — Если он не начал замечать, как изменилось их отношение к нему после этого, он был бы дураком. А если он не понял этого к тому моменту, когда клан начал подталкивать его к миру с Сенджу, он был бы ещё большим дураком. И совсем уж глупцом он был бы, если бы не осознал этого тогда, когда некоторые из его собственных соклановцев начали переходить к Сенджу ради самосохранения. — Так в чём было дело? — спрашивает Годжо-сэнсэй, постукивая пальцами. — Битвы слишком затянулись, а смерти стали слишком непростительными? Смерть Учихи Изуны показала им, что течение меняется? — сухая улыбка. — Или дело было в том, что они начали опасаться собственного главы клана? — Сенджу Хаширама сам предложил мир, поэтому они решили, что, возможно, пришло время сложить оружие, — отвечает Учиха Обито. — Но Мадара не был настолько глуп, чтобы не понять: они начали сомневаться в его положении, начали его опасаться. Они лучше всех знали, на что он способен. — И они также лучше всех знали, что он может чувствовать, — понимает Юта. Слова Учихи Обито, сказанные раньше, возвращаются к нему обрывками, но всё ещё ясно, как день. Учиха любят сильно и тяжело — а когда эта любовь превращается в потерю… Его отец мёртв, ведь теперь он глава клана; из четырёх братьев он наконец потерял всех четверых. И теперь у него наконец есть последняя стадия их глаз — благодаря тому, что он взял глаза своего мёртвого брата. Желанная, но запретная сила. Если он не позволил мёртвому покоиться с целым телом, то что ещё он способен сделать ради силы? Сколько времени пройдёт, прежде чем он сойдёт с ума? А что, если он уже сошёл? Учиха, рядом с которым больше никого не осталось. Никого, кто мог бы удержать его рассудок. Вероятно, один из сильнейших людей своего поколения — и что это значит, когда безумие поглотит его? Возможно, потому что они тоже несут кровь Учиха. Возможно, именно поэтому они боялись бы его сильнее, чем Сенджу. Что-то должно было сломаться. Вопрос лишь в том, что именно и когда. — И тогда, в последней ставке, он ещё раз сразился с Сенджу Хаширамой, уже с новыми глазами, — и в конце концов был побеждён. Последняя ставка. Человек, идущий навстречу смерти. — Сенджу Хаширама мог убить его, и Мадара позволил бы ему. Для Мадары это был бы приемлемый конец. Когда Сенджу Хаширама не убил его, Мадара заявил, что согласится на мир только в том случае, если Сенджу Хаширама либо убьёт себя, либо убьёт Сенджу Тобираму. Но когда Сенджу Хаширама выбрал самоубийство, Мадара наконец уступил. Позже он пожалел об этом — один из тех моментов, когда ему хотелось бы быть немного твёрже. Хотя, опять же, он, скорее всего, блефует: когда дело касалось Сенджу Хаширамы, он не мог оставаться твёрдым. В этом он был дураком. Сенджу Хаширама, думает Юта, сам по себе был впечатляющим человеком. Во всех воспоминаниях Учиха Обито о нём он кажется до ужаса противоречивой фигурой. Одновременно сочувствующим и жестоким. Холодным, когда нужно, но по природе тёплым. В конце концов, вероятно, его детство тоже сформировало его. Но наконец Юта думает, что начинает понимать, кем этот человек был в самой своей основе: идеалистом. Настолько верящим в своё видение, что он был готов поставить на кон собственную жизнь, лишь бы увидеть, как его мечта станет явью. Юта понимает, почему Учиха Мадара уступил перед этим. — Их дружба медленно восстанавливалась, пока их кланы входили в перемирие, и их кланы постепенно сходились вместе с множеством других кланов, которые тоже начинали успокаиваться. Но неприятности начались, когда нужно было выбрать лидера, и выбор пал на Сенджу Хашираму, которого сочли подходящим из-за его силы и природной харизмы — того, чего Мадаре не хватало, — что-то должно было сломаться, вопрос был только когда. — Мадара начал тревожиться за будущее клана Учиха, когда клан Сенджу получил такое руководящее положение. Особенно потому, что, хотя Сенджу Хаширама им доверял, другие соклановцы Сенджу относились к Учиха куда настороженнее. А именно Сенджу Тобирама. — Брат Сенджу Хаширамы, — вспоминает Юта. И, по совпадению. Человек, который… — Для Мадары Сенджу Тобирама был человеком, убившим его брата. Учиха Мадара мог понять это — те времена, в которых они жили раньше, — но никогда не мог простить. Он мог работать с этим человеком и даже сражаться рядом с ним, если понадобится, но простить его не мог. Доверить ему свою спину было самой большой уступкой, на которую Мадара был готов. Юта выдыхает — тихий, протяжный звук, который звучит слишком, слишком громко в ночной тишине. Если бы кто-то убил его сестру, он сомневается, что смог бы простить этого человека. Юта сомневается, что многие вообще способны отпустить такую обиду. — А для Сенджу Тобирамы клан Учиха был кланом безумия, кланом, который, поддавшись своим глазам, становился скорее обузой, чем преимуществом. Он считал их опасностью и носителями склонности к безумию. Клан Учиха был чувствителен к своим эмоциям, и это становилось слабостью, когда эмоции поглощали их. Недоверие уже существовало, и когда Учиха Мадара сделал то, что сделал, для Сенджу Тобирамы это стало решающим доказательством природы Учиха. Природа Учиха, окрашенная кровью и безумием. Это уникальная сила даже для мира дзюдзюцу. Потенциал этой силы велик, и столь же велик её недостаток. Со стороны кажется почти правильным, что такая сила обретается через горе и трагедию — сама ткань мира дзюдзюцу, сведённая к чистейшей сути и дающая жизнь этим глазам, чтобы они наконец расцвели. Со стороны легко представить безумие, которое приходит вместе с этими красными глазами. Любить — и терять. Сила порождает безумие, и, должно быть, жутко смотреть на могущественного Учиху и думать: насколько близко он танцует у края безумия? И скольких он утащит за собой? Юта может представить, что подумал бы внешний мир, если бы узнал хотя бы о второй стадии, не говоря уже о третьей. Вторая стадия уже говорит достаточно: тот, кого любит Учиха, почти обречён на трагедию. Если их глаза развиваются со смертью любимого человека — как можно быть уверенным, что они сами не убьют тебя ради этой силы? Что значит любовь перед силой? Для клана, столь безумного, как их, на что они не готовы пойти? Юта почти может это представить, почти может услышать. Неуправляемое оружие, способное выстрелить в любой момент. Лучше держать их подальше от глаз. А ещё лучше — чтобы они были мертвы. Природа Учиха — и никто не осознавал бы её лучше, чем сами Учиха. Но в конце концов кто бы не сошёл с ума, потеряв так много? Если бы они стояли на грани смерти, потеряли любимых и должны были дождаться смерти одного из самых близких родственников, чтобы не ослепнуть. Кто бы не сошёл с ума, скорбя о столь многом? Маги сходили с пути и за меньшее. — Он считал это проклятием — то, как наши привязанности могут превращаться в безумие по мере развития наших глаз. Так вот откуда это взялось, думает Юта. Термин для этого: проклятие. — Проклятие, — размышляет его учитель. — Так это называли? — Соклановцы Учиха были обречены посвятить себя одной цели ценой многого. Любовь Учиха сильна и тяжела, и когда мы теряем её, она становится всепоглощающей. Наши желания становятся единственными, а наши поступки — крайними. Это наше проклятие. — Учиха Обито тихо мычит. — Мадара ненавидел этот термин, даже если в какой-то степени соглашался с ним. В конце концов, это не началось как проклятие, но, несомненно, им стало. Самоисполняющееся пророчество. Относись к чему-то как к проклятию — и оно им станет. То, что когда-то могло быть положительными чертами, теперь искажено и изуродовано. Преданность и любовь — в конце концов, ни одна из этих черт не является отрицательной. Клан Учиха по природе своей — любящие люди. Они должны быть такими ради своей техники. И, возможно, это самое страшное. Если уж использовать слово «проклятие», то они прокляты не ненавистью, а любовью. Они должны любить, чтобы потерять. Если бы не мир, в котором они оказались, — мир, где дети сражаются друг с другом, — они наверняка могли бы быть счастливы. Со временем клан Учиха, вероятно, тоже начал считать это проклятием. Клеймом против них лишь за то, что они родились. Его учитель тихо мычит. Юта чувствует, что в его голове зреет что-то ещё, но в конце концов мужчина больше не спрашивает. — Изначально Сенджу Хаширама хотел отдать руководящее положение Мадаре, но Сенджу Тобирама не позволил этого — он боялся, что случится, если Мадара окажется у власти, — Учиха Обито тихо вдыхает. — Мадара знал это. Потом появился кое-кто и дал ему последний толчок, и он пришёл к выводу, что история будет повторяться из-за человеческой природы, — и подумал, что однажды что-то пойдёт не так, и их союз не продержится. Ему внушили мысль, что истинный мир можно найти только через бесконечный сон. Он пытался убедить в этом свой клан и Сенджу Хашираму, но потерпел неудачу. Даже собственный клан. Семя было посажено в прошлом, и теперь наконец настало время ему расцвести. — «Кое-кто?» — спрашивает Годжо-сэнсэй, невероятно быстро выхватывая это из сказанного. — Оно называло себя Чёрным Зецу, — говорит Учиха Обито, вводя в историю новое, странное имя. — Оно скрывалось в теле Учиха Мадары до тех пор, пока не настало нужное время. — Как оно выглядело? — голос Годжо-сэнсэя звучит игриво, но в нём есть острая нота. — Чёрная гуманоидная фигура, — отвечает Учиха Обито. — Чёрная масса, способная принимать любую форму и размер, какие только потребуются. — Учиха Мадара ему доверял? — спрашивает Годжо-сэнсэй. — Тогда он ему не доверял — он даже не знал о его существовании до того, как умер в первый раз, — говорит Учиха Обито. — Но оно всё равно сумело на него повлиять. Так бывает, когда у тебя есть преимущество времени. Мадара узнал об этом только позже, когда оно ударило ему в спину. К старости он стал немного слеповат. Годжо-сэнсэй снова тихо мычит, и на его губах появляется улыбка. Улыбка, которая говорит, что в обозримом будущем кто-то, вероятно, умрёт. — Интересно. Полагаю, дальше в дело вступил Кьюби? Учиха Обито кивает. — Остальное произошло так, как я уже рассказывал. Сенджу Хаширама выбрал убить своего друга ради деревни. Мадара не забыл этого до конца своей жизни. Теперь, когда они дошли до этого, Юта в какой-то мере понимает ход мыслей, приведший к Кьюби. То, до каких пределов нужно довести человека, и что требуется, чтобы создать проклятие подобного масштаба. — На этом всё не закончилось, — продолжает Годжо-сэнсэй. Тук, тук, тук — стучит его указательный палец. Монотонная постоянность. — На этом всё не закончилось, — повторяет Учиха Обито, кивая. — Мадара продолжил жить со своими планами, и наши пути однажды пересеклись. Но это история на потом. Годжо-сэнсэй тихо мычит в знак понимания. — Сенджу Тобирама увидел в этом событии худший сценарий для союза, который построил его брат, и позаботился о том, чтобы ничего подобного больше не повторилось, — Учиха Мадара, возможно, исчез, но история не заканчивается, когда один актёр покидает сцену. История продолжается и движется к тому, что Юта начинает осознавать как ещё одну трагедию. — Сенджу Хаширама сказал ему относиться к клану Учиха так же, как относился он сам, но Сенджу Тобирама видел всё иначе, чем его брат. Сенджу Тобирама хотел предотвратить появление нового Учихи Мадары. Поэтому, когда его брат умер и оставил руководство ему, он поступил так, как считал лучшим для того, что построил его брат. И так всё продолжается. От одного поколения к следующему. Конфликт, который не закончился, а лишь стал вестись в иной форме. С поля боя — в быт. — Сенджу Тобирама помог создать большую часть успешной инфраструктуры и институтов: академию для обучения детей всех кланов, экзаменационную систему для должной оценки, и среди этих структур он также создал полицейские силы, которыми должны были управлять Учиха. Это было подношение, но на деле — не более чем пустая должность. Такая, из-за которой их клан оказался бы на окраине деревни по сравнению с остальными, а их штаб разместили рядом с тюрьмой, чтобы следить за преступниками. Это также устранило всех Учиха из органов управления и поставило их под пристальное наблюдение. И вот они — трещины, которые начали появляться. — Учиха тогда ограничили. Им дали роль в союзе, но это была не более чем гражданская служба. Их штаб находился на краю деревни, а сама роль не позволяла им занять какое-либо настоящее влиятельное положение, — говорит Учиха Обито. — Началась политическая и физическая изоляция, и она длилась до самого дня падения клана. То, чего боялся Учиха Мадара, начинает сбываться, с зарождающимся ужасом понимает Юта. — Но это был не конец, — предполагает Юта, желая, чтобы его опровергли. — Это был не конец, — соглашается Учиха Обито, делая надежды Юты напрасными. — Сенджу Тобирама в конце концов погиб в очередном конфликте, но передал свою роль одному из своих учеников, а свои идеалы — другому. Сарутоби стал третьим лидером, а Данзо — одним из его советников. По какой-то причине Юта чувствует приближение конца. — Данзо доверял Учиха ещё меньше, чем Сенджу Тобирама, а Сарутоби был склонен позволять Данзо делать то, что тот пожелает, поэтому изоляция клана Учиха продолжилась ещё дальше. И всё же была надежда — приход нового лидера, четвёртого, Намикадзе Минато. — Учиха Обито делает паузу. — Моего старого учителя. Эти слова произнесены тоном внутреннего противоречия, чем-то зловещим и назревающим, ещё не улёгшимся. Там, где должна была быть тёплая привязанность или, возможно, ностальгия, вместо этого лежит тревога. — И старого наставника Хатаке Какаши тоже, — замечает Годжо-сэнсэй. Учиха Обито кивает. — Он был талантливым человеком, сильным и умным. Если бы он пришёл к власти, он мог бы попытаться решить проблему клана Учиха. — Если бы, — указывает Годжо-сэнсэй. — Он пришёл к власти, — отвечает Учиха Обито. — Но ненадолго. Кривая улыбка. Атмосфера начинает становиться тяжёлой, приторно-удушливой. — Печати для джинчурики, — смена темы, и Юта не единственный, кто это замечает. — В основном они довольно стабильны. Но знал ли ты, что во время родов печать джинчурики становится легко распутать? Кусочки мозаики даны, и теперь пришло время собрать их вместе. Итоговый образ ужасен, но пути назад уже нет. — У моего учителя была жена, — начало конца. — Она была беременна. — Она была джинчурики, — как всегда быстро замечает Годжо-сэнсэй. — Узумаки Кушина, — говорит Учиха Обито. — Она должна была родить. — Чтобы собрать девятерых, — произносит Годжо-сэнсэй, соединяя точки в своём уме. Улыбка Учиха Обито — ужасная вещь. — Нет, их нужно собирать по порядку, от слабейшего к сильнейшему, а у неё был девятый. Краткое мгновение тишины. — Учиха Мадара рассказал мне об этом, и я сделал это — может, это была прихоть, а может, испытание, — говорит Учиха Обито. — Так или иначе, я снял печать с Кьюби и подчинил его, а потом столкнулся с собственным учителем и был им побеждён. И в конце он запечатал его в собственном сыне ценой своей жизни и жизни своей жены. — Сколько тебе было? — спрашивает его учитель. — Четырнадцать, — легко отвечает Учиха Обито. Юте семнадцать. Это делает его на три года старше, чем был Учиха Обито, когда стал ответственен за смерть своего учителя и бесчисленных других людей, выпустив Кьюби. Это делает его на три года старше, чем был Учиха Обито, когда он ступил на путь без возврата. Это делает его на три года старше, чем был Учиха Обито, когда он поддался собственному безумию. Четырнадцать. В лучшем случае ученик третьего года средней школы, в худшем — второго года. Даже не старшеклассник. Четырнадцать — всё ещё подросток. Но Учиха Обито думал, что уже достаточно вырос, чтобы сделать то, что сделал. Юта не может представить, каково это — смотреть на мальчика на три года младше себя и думать, сколько разрушения он способен причинить. Сколько насилия способен создать. Он не мог представить обстоятельства, которые привели Учиха Обито к этому. Всего через год после его смерти. — Кьюби причинил огромные разрушения всей деревне, и в то время клану Учиха не позволили приблизиться или помочь с подавлением только потому, что им не доверяли — боялись, что Учиха воспользуются ситуацией, — выдыхает Учиха Обито. — Даже несмотря на то, что разрушения уже происходили. — Приказ отдал Сарутоби или Данзо? — спрашивает его учитель. — Данзо, — отвечает Учиха Обито. — Это лишь заставило другие кланы ещё сильнее не доверять Учиха. А когда деревню восстанавливали, квартал клана Учиха физически перенесли ещё дальше, чем он находился изначально. Что-то должно было сломаться. Спичка к растопке. Начинается великий пожар. — Инцидент с Кьюби дал Данзо повод ещё сильнее ограничить и изолировать клан Учиха, и клан Учиха это заметил, — продолжает Учиха Обито. Последний акт начался. — Они поняли, что рано или поздно погибнут, если ничего не предпримут. Поэтому они решили выступить против деревни — устроить переворот. Кульминация началась, и конец уже виден. Юта не знает, хочет ли он его увидеть. — Но, к несчастью для них, у деревни был шпион — Учиха Итачи, наследник клана. Он должен был быть двойным агентом, докладывающим Учиха, но, к сожалению, он всегда больше склонялся к деревне. Учиха Итачи. Юта уже слышал это имя раньше. — И теперь перед ним встал выбор: встать на сторону деревни или на сторону своего клана. Если он выберет свой клан, это, без сомнения, обернётся катастрофой, которая закончится не только множеством смертей, но и нестабильностью, которой легко смогут воспользоваться внешние враги. Это приведёт к краху, способному нарушить нынешнее распределение сил. Если один-единственный Учиха может управлять Кьюби — даже если остальные не дотягивали до такого уровня, — Юта думает, что может представить ущерб, смерти и проклятия, которые породил бы целый клан таких людей. Не говоря уже о соседних союзах, которые тоже могли бы захотеть расшатать этот ради большей власти и большего количества земель. — Если же он встанет на сторону деревни, устранить придётся только клан Учиха. И вот оно. — И Учиха Итачи дали выбор — помочь. Если он сделает это, то сможет пощадить своего брата. Если нет, его брат будет убит вместе со всеми остальными. Горло Юты пересыхает от тошноты. — Они хотели, чтобы он убил собственный клан, — произносит Юта с чувством абсолютного отвращения. — Они хотели, чтобы он убил собственный клан и взял вину за это на себя, — уточняет Учиха Обито. От этого становится только хуже. — Может показаться, что у него было много вариантов, но в конце концов на самом деле у него было только два: помочь или смотреть, как его клан убьёт кто-то другой. С того момента, как всё было приведено в движение, это уже невозможно было остановить. Юта и так понимает это по тому, как всё было сказано. Деревня уже знала о перевороте; с того мгновения, как они узнали, исход был предрешён: всё закончится смертью клана Учиха. Если так можно сказать, то выпуск Кьюби был спичкой, поджёгшей топливо. И всё же именно годы такого обращения привели всё к этому. В конце концов, домино начали падать уже давно, и только теперь стал слышен грохот их обрушения. Что-то должно было сломаться — и наконец сломалось. Но от этого смотреть, как всё наконец рушится, не становится менее трагично. В наблюдении за неизбежным нет очищения. Только тихий ужас перед грядущим концом. — Учиха Итачи было тринадцать, когда ему пришлось принять решение. Тринадцать. На четыре года младше Юты. Едва подросток. Всего год как подросток — и всего на год старше двенадцати. Тринадцать, господи… — Учиха Итачи выбрал убить собственный клан, — говорит Учиха, закрывая занавес над этой катастрофой. — Он попросил меня помочь ему, — тихий вдох. — И я помог. Словно молния, ударившая с небес. Эти слова прожигают его с жестокой яростью, и по телу пробегает статика. В ушах глухо стучит, заглушая все звуки, кроме собственного дыхания и мягкого биения сердца, болезненно бьющегося о костяную клетку. Конечности деревенеют, словно их коснулся лёд, плавящийся в обжигающий жар. Всё остальное тело ещё содрогается от отголоска удара молнии, от гула земли, грозящей поглотить его целиком. Поглотить их всех. Мне кажется, я ослышался, — слова собираются на языке, но он не произносит их. Можешь повторить ещё раз? — пытается пробиться вверх по горлу, но он душит это. У меня что-то со слухом, поэтому я вообще не услышал, что ты сказал, — пытаются сложиться его губы, но он останавливает их. Всё это отговорки. Всё это не нужно ни говорить, ни спрашивать. Он знает, что было сказано. Он услышал это громко и ясно, как раскат грома в ясный день. Он видел, как складывались слова, как губы Учиха Обито разомкнулись и двинулись. Он слышал звук, вышедший из горла Учиха Обито, и то, как ветер донёс его до его ушей. Он не может отрицать внезапную волну чувств внутри себя. Пламя, превращающееся в погребальный костёр; растёт, растёт, растёт. В его крови — жидкий огонь, во рту — пепел, печальный, ужасный тембр голоса Учиха Обито отдаётся в ушах, выражение лица Учиха Обито разворачивается перед ним, а слова Учиха Обито снова и снова повторяются в его разуме. Непостижимая, страшная правда. Занавес отдёрнут, и Юта хочет отвернуться, но не может. Он не может отвести взгляд. Не может повернуть голову. Он видит себя в отражении тёмных глаз Учиха Обито: глаза широко раскрыты, в них застыл призрачный ужас. Тело напряжено, как провод, готовый лопнуть. — Почему? — слышит он собственный голос. Почему ты это сделал? Почему ты помог? Почему это был ты? Почему это был Учиха Итачи? Почему? Почему? Почему? Почему именно ты? Так много, так бесконечно много «почему», столько вопросов, на которые он хочет получить ответ, и все они пытаются прорваться из его горла. Все застревают там — удушающие, вязкие. — Почему? — снова спрашивает он. Почему всё? Почему всё закончилось именно так?

***

Когда-то давно мальчик посмотрел на чудовище и заключил сделку. Помоги мне, — сказал мальчик своими словами, своей осанкой, своими глазами. Помоги мне, и я заключу с тобой сделку. Наши цели совпадают, так помоги мне — и помоги самому себе, Учиха Мадара. Помоги мне убить нашу кровь. И когда-то давно чудовище посмотрело в ответ на лицо Учиха Итачи, отягощённое выбором, к которому его подтолкнули, и призраком, которого он уже видел краем глаза. Оболочка самого себя. Некогда достойный гений, теперь униженный до чего-то ужасного, жалкого — загнанное в угол животное, вынужденное выбирать между двумя путями, и каждый закончится кровью. Он может выбрать только то, чья это будет кровь. Он уже сделал свой выбор. Ради общего блага. Всё ради деревни, всё ради мира, построенного на крови его родни. Прошло девять лет с тех пор, как была зажжена спичка, и теперь они стоят среди великого пожара, грозящего поглотить их всех своим разрушительным жаром. Они стоят лицом к лицу: тот, кто зажёг спичку, и тот, кто уничтожит всё. Осанка требования, приказа, достоинства — спина прямая. Попытка заменить страх рассудком. Попытка заменить кровь льдом. Попытка выжечь сердце изнутри и превратить его в могилу. Ничто в тот миг — ни поза, ни уверенность, ни решимость — не могло изменить один-единственный страшный факт: Учиха Итачи не хотел этого. Это почти не имело отношения к желанию. Желание — привилегия. Та, которой у мальчика не было. Он не получил права выбирать, чего хочет, потому что это сгорело в огне. Так что теперь всё, что он может, — выбрать. Выбрать и быть проклятым. Есть только два пути, два данных ему выбора. Оба варианта — трагедии, каждый по-своему. Учиха Итачи не получит возможности выбрать тот конец, которого хотел бы. Он не получит возможности выбрать счастливый конец. Здесь нет счастливых концов. Он может выбрать лишь ту трагедию, которую предпочёл бы. Ему не дали другого выбора. Не настоящего. Выбери и будь проклят. Таков мир. Всё вело сюда, к этому моменту. Вещи, далеко выходящие за пределы контроля мальчика, — решения, принятые задолго до его времени, теперь наконец пришли взыскать свой долг. Это ненависть, насилие и разрушение, накопленные поколениями. И всё это ведёт сюда: к пути без возврата. Чудовище могло отказаться. Оно знало ставку Учихи Итачи, знало, чего хочет Учиха Итачи. Ему почти не нужно было делать никакой работы. Если бы ему понадобилась лишняя пара глаз, он мог бы просто стать падальщиком. Чудовище могло отказаться. Но тогда чудовище посмотрело на Учиху Итачи — и сделка была заключена. И так клан Учиха падёт от рук своих же. И так всё и будет. И именно такую историю должен узнать мир. Вот и всё. Деревня превыше клана. Да, ведь именно в этом и заключается Воля Огня, не так ли? Любой, кто стремится навредить Конохе. Будь то друг, брат или даже собственный ребёнок. Такое нельзя терпеть. Или так когда-то сказал Сенджу Хаширама. Эти слова запомнились Учихе Мадаре даже сильнее, чем боль смерти. Потому что тогда Мадара понял: всё обернётся именно так, как он и предвидел. И тогда он понял, что в конце концов окажется прав. Ты изменился, — сказал Мадара. Его последние слова человеку, которого он когда-то считал другом. Ты совсем как твой отец, — подумал он. Какая теперь разница? Он защищал Сенджу, а теперь ты защищаешь Коноху. Теперь ты здесь, Хаширама. И поступаешь точно так же, как он. Изменилось лишь одно: Сенджу стало Конохой. В конце концов, какое право мы имеем осуждать наших отцов? Посмотри на нас теперь, Хаширама. Мы всё ещё отправляем детей сражаться в войне взрослых. Всё ещё посылаем детей выполнять работу взрослых. Всё ещё отправляем детей на смерть из-за клана, в котором они родились. И в конце концов твой преемник сделал то, чего не смог твой отец: привёл к концу клан Учиха. Ты, должно быть, гордишься. Твой преемник последовал твоим идеалам до самого конца. А твой отец, должно быть, гордился бы ещё сильнее. Учиха Мадара получил свой последний смех. Посмотри на себя теперь — вынужден с боем выбираться из беды, в которую сам сунул голову. Я говорил вам это много лет назад. Я говорил, что они обернутся против нас. Я говорил, что их страх превратится в разрушение. Я говорил, что они уничтожат нас. Я говорил вам, что этот мир не продержится. Как глава вашего клана, я предупреждал вас. Предупреждал, что они вцепятся в нас, как псы, когда их ненависть перевесит страх. Я предупреждал вас, что всё придёт к этому. Рано или поздно — мы всегда жили в долг. Рано или поздно — они всегда найдут причину уничтожить нас. Они говорили, что дадут нам выбор ради союза, но не доверяли нам ни единой секунды. Они говорили, что дадут нам возможность занять место у власти, но игра с самого начала была подстроена. Они говорили, что дадут нам честь и положение, но это место всегда было пустым. Учиха Мадара получил свой последний смех. Я же говорил! — сказал бы Мадара, будь он здесь, чтобы сказать это. Будь он здесь, чтобы увидеть это зрелище, увидеть, чем стала Коноха и чем станет клан Учиха. Я же говорил! — сказал бы он своим голосом, как кот, вонзившийся зубами в красное мясо канарейки. Его морщинистое лицо стало бы чужим от проявления жестокой радости. Я же говорил вам, что всё закончится именно этим, разве нет? Смотри внимательно. Не моргай ни на секунду. Смотри внимательно и выжги это в своей памяти. Прими всё: Волю Огня Конохи, мир шиноби, создавший эти обстоятельства, и себя — того, кто вот-вот совершит табу. Всё, всё без остатка. Смотри на всё это, чтобы запомнить один факт: В конце концов я всегда прав, Обито. Не становись как Хаширама. Не становись как остальные из клана Учиха. Мне бы очень не хотелось говорить тебе: «Я же говорил».

***

Почему? Почему они, Сугуру? Когда-то давно Гето Сугуру посмотрел на него в ответ, и впервые за долгое время его глаза не были впалыми и затенёнными. И Сатору ненавидел это. Ненавидел, насколько ясными казались глаза Сугуру в тот миг, будто он увидел нечто прекрасное, а не только что совершил табу. — Я не могу делать исключения, — сказал Сугуру. Ради моих идеалов, ради моей мечты, ради моей цели… Ради того самого пути без возврата. Это были твои родители, — подумал Сатору, почти желая выкрикнуть это. Но в конце концов ни слова не сорвалось с его губ. Потому что Сугуру лучше всех знал этот факт. Именно потому, что они были его семьёй, он… После этого назад уже не вернуться. В каком-то безумном смысле это тоже было его милосердием. Избавить их от этого мира, принести им конец собственными руками. Чтобы ничто другое больше не причинило им боли. Гето Сугуру заботился о своей семье, а значит, должен был убить их. Чтобы доказать самому себе самым худшим, самым страшным способом, что это единственный путь, который у него остался. Что всё должно быть именно так. — Ты не мог сделать исключение, — произносит Сатору. — Ни для них, ни для кого-либо ещё. Путь без возврата. Коварная дорога, с которой уже невозможно повернуть назад. — Было бы лучше, если бы это сделали твои руки, а не чьи-то чужие, — продолжает Сатору. — Потому что ты был Учиха, и конец клана от руки Учиха лучше, чем если бы его оборвал чужак. Искажённый ответ, неверный ответ, неверный выбор — неверно всё. Почему клан Учиха? Почему вообще выпустить Кьюби? Прихоть или испытание. В конце концов всё сводилось к одному ответу, не так ли? За всю эту встречу был только один человек, которого Обито называл по имени, только один человек, о котором Обито говорил с чем-то почти похожим на близость, только один человек, о котором Обито говорил почти так, будто был им. — Потому что Учиха Мадара сделал бы именно так, — заключает Сатору. — И ты стал им.