Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Сатору находит Учиху Обито где-то в гуще проклятий, сражающегося сразу со всеми. Он, конечно, уже видел, как сражается Учиха Обито, при их первой встрече. Но то было не боем, а казнью. Быстрый удар, чтобы изгнать проклятие, а не сражение, требующее хоть какой-то стратегии. Этого было достаточно, чтобы понять, насколько Обито силён, но Сатору тогда не осознал — по-настоящему Учиху Обито в бою он ещё не видел. Сейчас он становится свидетелем именно этого. В этом есть нечто неоспоримо изящное, что-то, похожее на танец, в котором двое входят — а живым выйдет только один. Учиха Обито сражается так, будто ничего, кроме битвы, он в своей жизни не знал. Он сражается, будто ничего другого для него и не существует. Посреди боя, окружённый проклятиями, в алом сиянии глаз, в мрачной тьме крови этих тварей. Он движется, и тёмная кровь пачкает его одежду — но это не его кровь. Он сражается всем, что у него есть, почти инстинктивно. Ни одного лишнего движения. Всё быстро, просто, эффективно. Битва — это искусство, и Учиха Обито пишет свои картины простыми мазками. Но этого вполне достаточно. И оттого зрелище не становится менее впечатляющим, менее захватывающим. Будто что-то из другой эпохи было заключено в капсулу времени и вдруг вышло из неё, ожив, прямо перед глазами Сатору. Словно мазок древней кисти обретает форму мускулов, а пыльные пигменты вновь наполняются жизнью и цветом. Он видит всё. И сложность движений Обито, и то, как он лавирует между проклятиями и их ударами. И то, как его глаза — гипнотически — скользят по полю боя, будто в них заключена вся картина целиком. И то, как тело мгновенно отвечает на то, что он видит. Много лет тренировок необходимы для этого — чтобы связать зрение и рефлексы воедино, чтобы глаза стали просто продолжением самого себя. Пока видеть и реагировать становится таким же естественным, как дыхание. Что-то, что делаешь, не задумываясь. Глаза, за которые так многие заплатили жизнью. В них есть нечто прекрасное. Алое их сияние — антипод его собственному. Как цветы, распускающиеся из крови. В этих глазах отражается будущее боя, следующий шаг танца. Учиха Обито — тот, кто ведёт ритм. Он управляет боем, остальные лишь отвечают на его движения. Он не использует никаких великих техник. Лишь собственные кулаки и острый, зазубренный клинок в руке — вырезанный из дерева. И так же, как он не тратит ни одного движения попусту — он не тратит и энергию понапрасну. Только минимальное количество проклятой энергии, необходимое для изгнания проклятия. Его собственная энергия остаётся подавленной. И даже кажется, что Обито тратит больше усилий на то, чтобы сдерживать её, чем на сам бой. В этом есть что-то… будоражащее. Он дерётся, и его стиль — не как у современных магов. Он дерётся жестоко, безжалостно, будто каждое излишне потраченное усилие — это та грань, которая отделяет жизнь от смерти. В его движениях есть механичность, отточенность, будто он привык сражаться сразу с множеством врагов, не имея ничего, кроме оружия и глаз. Сердце Учихи Обито не стучит быстрее. Он не выглядит более напряжённым, чем обычно. Он входит в ритм битвы, как в дыхание. Будто он был рождён для сражения, рождён в самой битве. В этом есть нечто ужасное. Неизбежное. Образы детей, отправленных на смерть ради чести и славы. Дети, брошенные на передовую, сражающиеся за жизнь, пока всё, что они знают — это поле боя, проклятия и люди. Золотой век дзюдзюцу — велик и прекрасен. Нарисованный кровью молодых и рассказами стариков. Сколько бы ни было великих магов — столько же было и пушечного мяса. Столько же было проклятий, которые надо было уничтожить, и тел, которые бросали на проблему, пока та не исчезала. Детям не оставалось времени на детство — только на тренировки и попытки выжить. Битва — вот где они учились, а забота приравнивалась к слабости. А ни один клан не хочет быть слабым. Для клана Учиха это было вдвойне актуально. Они зависели от того, насколько близки к смерти, чтобы раскрыть силу своих глаз. Чтобы обрести честь… Ты должен приблизиться к смерти. Или ты умираешь. Или выходишь из этого сильнее, чем когда-либо был. Это бой за выживание, за славу, за честь… Просто чтобы жить. Движения Учихи Обито — плавные, отточенные, привычные. Это рутина, выработанная десятилетиями. Он выглядит чуть старше тридцати. Но за этой внешностью — десятилетия боёв. Он пытается представить Учиху Обито юным. И не может. Не может представить себе мальчишку, дерущегося так. Особенно если вспомнить, как сам Обито признавался — он был не талантливым, а слабым. Он смотрит на Обито сейчас — и не может поверить, что тот когда-то был слабым. Но в этом и есть трагедия Учихи Обито. Если бы он не вырос, он бы не выжил. Но если бы он не был слаб, он бы не оказался на краю гибели — и не был бы выбран. Он пытается представить Учиху Обито без шрамов, с лицом без боли. С короткими руками и слабыми мышцами — тело ребёнка. В одежде, на спине которой вышит утива — если, конечно, клан вообще посчитал его достойным. С оружием низшего качества — и вброшенного в самую гущу боя. Учись — или умри. И он усвоил урок. Он не может этого представить. Не может представить Учиху Обито, не рождённого для битвы. Без шрамов на лице. Без утивы на спине — одновременно чести и клейма. Учиха Обито, мальчик, вырос в сражении. Сатору думает, что может это разглядеть — в основе Обито всё ещё таится отчаянный ребёнок, которому пришлось драться, чтобы выжить. Скрытая, но ощутимая слабая концентрация проклятой энергии — подтверждение того, что Обито привык её беречь. Хотя его техника могла бы ускорить бой, он не использует её. Не хочет — да и не нужно. Он бережёт силы на следующий бой. Словно всегда ждёт, что вот-вот что-то произойдёт, за углом — новый враг. Всегда настороже. Всегда с планом на случай непредвиденного. Всегда с запасным выходом. Конечно, всё не с этого начиналось. Но, конечно же, всё пришло к этому. Такой стиль боя не возникает на пустом месте. Он рождается из нужды. Из выживания. Из знания: впереди — новые бои, и если ты не сохранишь силы, ты станешь одним из мёртвых. Сатору наполовину уже понял, в чём эта нужда. Почему Учиха Обито держится так, будто ждёт чего-то большего. А это «большее» — его суть. Ведь Учиха Обито — особый сосуд. Созданный, чтобы изгонять других сосудов. А это «большее» — это постоянное ожидание сигнала. Момента, когда очередной сосуд пал, уступив своему проклятию. Сигнал — и Обито отправляется исполнять свой долг, прежде чем ситуация выйдет из-под контроля. Сатору задаётся вопросом — что это, за жизнь? Выйти из боя с проклятиями, почувствовать, что ты помог миру, что ты делаешь добро — и тут же получить приказ об уничтожении другого сосуда. Учиха Обито — запасной план. Потому что на его сердце лежит печать. У других сосудов её не было. И Сатору легко представить почему. Ни один клан не стал бы позволять другому держать «спусковой крючок» для собственного сосуда, даже ради общего блага. И Сатору сомневается, что клан Учиха позволил бы кому-либо контролировать эту печать. Только под своей рукой. Иначе влияние клана бы ослабло. Иначе Учиха Обито перестал бы быть столь полезным. Если любой клан сможет сам ликвидировать свой сосуд, зачем тогда Учиха? Какой смысл в их сосуде как инструменте контроля? Сатору уже видит это. Игра сил и интриг между кланами. Чтобы поднять свой сосуд выше остальных, сосуд Учиха должен быть тем, кто уничтожает прочих. Даже во времена сосудов и проклятий, Учиха Обито, скорее всего, был изолирован от остальных. И Сатору понимает, почему. Никто не хочет дружить со своим палачом. Но Учиха Обито всё-таки завёл друга. Учиха Обито подружился с Годжо Какаши — своим будущим палачом. В этом была история, но она давно утеряна. Теперь о её начале и конце знает лишь один. Глаза Учихи Обито мельком смотрят прямо на него. Они красные — как цветущий цветок. Стойка, как всегда, спокойна. Но в любую секунду готова к бою. Он просто стоит, без усилия втягивая обратно своё заострённое деревянное оружие. Его взгляд не отрывается от Сатору — как и тот не может отвести глаз от него. Сатору догадывается — это, наверное, тоже вбитое когда-то правило. Что-то, что невозможно отбросить даже теперь. Он, скорее всего, заметил Сатору уже давно. Но не посмотрел в его сторону. И не выглядит удивлённым — будто знал, что Сатору стоит там с самого начала. И Сатору это вполне ожидаемо. У Обито чутьё, как у него самого, когда речь идёт об изменениях в поле вокруг. Сатору задаётся вопросом: возможно ли, что это тоже вбито в него? Или, может, это то, чем он стал, когда превратился из мальчика, каким был, в мужчину, которым стал? Но есть что-то напряжённое в его осанке. Что-то почти безумное в уголках глаз. Словно внутри него что-то режущее, грубое, которое он так и не сумел сточить — и оно всё ещё хочет шлифовать, стачивать, крушить проклятий, ещё и ещё, пока не насытится. Он смотрит на Сатору — и в этом взгляде есть нечто голодное. Почти как если бы он прикидывал, не станет ли он его следующей добычей… и почти сразу решает, что нет. Решение — мгновенное, но Сатору уже чувствует: раздражение исходит от него волнами. Небольшое напряжение бровей, сжатые пальцы, хруст шеи в сторону — будто попытка успокоиться. Он менее собран, чем когда-либо прежде. Словно сдвигается с привычного образа холодной статуи и приближается к тому, чтобы снова быть почти человеком. Что-то гложет его. И он пришёл сюда, чтобы выплеснуть это наружу. Возможно, он искал утешения в привычном ритуале — в изгнании проклятий. В знакомом ритме битвы, в его успокаивающем танце. Возможно, стоит сказать: Учиха Обито ищет утешения в сражении. И в этом нет ничего нелепого — не тогда, когда, скорее всего, битва и стала всей его жизнью. От одного поля боя к другому. Всегда что-то ещё — изгнать, устранить, остановить. Всегда что-то на горизонте. Всегда что-то, о чём нужно думать, чего опасаться. Всегда возможность того, что следующий бой — это схватка сосуда против сосуда, и ничего с этим не поделать. Сатору пытается представить себе: каково это — жить в битве так долго, что она перестаёт пугать… и начинает утешать. Сатору думает, что, быть может, для Учихи Обито поле боя было куда роднее, чем родной клан. И в этом — что-то ужасающее. Сатору пытается представить себе такую жизнь — он и сам живёт в вечной борьбе, но он — не Учиха Обито. На нём не висит клан, не сжимает сердце печать, у него есть Шесть Глаз и Бесконечность, чтобы хотя бы частично снять усталость от бесконечных сражений. Он смотрит на Учиху Обито — тот уже восстанавливает свой холодный облик. Но это ничего не меняет. Он видел трещину в его доспехах. И это делает его… более человеком. Напоминает Сатору, что, несмотря на века, человеческая часть Учихи Обито всё ещё жива. Всё ещё держится. Как-то. Что, даже став проклятием, созданным сильнейшим — Учиха Обито сумел это подавить. Полностью. Это — упрямство человека. Последний бастион мужчины, который должен был умереть, но не умер. Это — жест отчаянного вызова: человека, ставшего проклятием, который плюнул в лицо судьбе… и продолжил жить как человек. Это — гордость мага, отказывающегося сдаться. Сатору не знает, как долго это продлится. Не знает, сколько времени осталось, прежде чем последние остатки Учихи Обито исчезнут — и останется лишь Джуби. Он не знает. Но он думает — нет, он уверен — в Учихе Обито ещё остался бой. И в этом есть нечто ужасающе прекрасное. Что-то, что заставляет Сатору подумать о том человеке, каким когда-то был Учиха Обито. О человеке с огнём в венах и упрямством, которое бы переплюнуло даже Юдзи. О том, кем он был под всей этой холодной оболочкой — и что могут увидеть только самые наблюдательные. Что-то, что пылает в нём — как пламя, скрытое под слоем льда. И это делает фигуру Учихи Обито, мужчины, более реальной. Превращает его из тени в человека, который когда-то дышал. Так же, как дышит он сам. Делает его ещё одним магом — тем, с кем Сатору мог бы подружиться… будь они рождены в одно время. Кем-то, кого Годжо Какаши любил настолько, чтобы пойти на табу. И теперь Сатору понимает. Или, по крайней мере, чувствует — часть причины. Даже если всей картины он ещё не видит. Это — неразрешимая тайна. Дуальность Обито. То, что скрыто внутри, за маской. Это вкус, который оставляет после себя жажду. Хочется большего. Хочется понять. — Прекрасный вечер, не так ли? — начинает Сатору, делая шаг вперёд и поднимая руку. Учиха Обито не двигается. Жар в глазах утихает. Словно он вновь уходит под воду. — Рад видеть, что ты полезный член общества. Учиха Обито смотрит на него с тяжёлым, тихим взглядом. — А чем ещё я должен заниматься? — спрашивает Учиха Обито, будто всё действительно так просто. Сотни ответов приходят в голову. Сотни, в которых гибнут мирные жители. Но не сейчас. Потому что пока что — он всё ещё больше человек, чем чудовище. И, возможно, в этом тоже есть смысл. Сатору шумно вздыхает, притворно раздумывая. В том стиле, за который Кэнто вздохнул бы устало, а Иэйри — тихо фыркнула бы. — Ну, например, мог бы встретиться со своим милым потомком, — говорит Сатору. Прямо. В лоб. Мелькание в глазах. Лёгкое подёргивание пальцев. Незаметное изменение в дыхании. Учиха Обито не ожидал этого. Это видно. Сатору его понимает. Учиха Обито — проклятие. Юта — маг, только начавший путь. Там не может быть хорошего конца. Только разбитое сердце для Юты. И безумие — для Обито. Но Сатору знает: Юта жаждет связи. Он хочет семью. Когда он говорит «Учиха Обито» — он имеет в виду. Когда он смотрит на Сатору — в этом взгляде решимость и упрямство. Взгляд, который говорит: я встречусь с ним, и ты мне поможешь, потому что ты — именно такой сэнсэй, который позволит ученику встретиться с проклятием ради воссоединения… и достаточно силён, чтобы защитить его от него. Чем больше Сатору об этом думает, тем больше он понимает: может, у Юты и Обито есть что-то общее. Это упрямство. Возможно, это в крови. Упрямое цепляние за жизнь на краю гибели. Жажда жить — такая сильная, что из неё рождается техника. И ты выходишь из пламени уже другим существом. Упрямство идти вперёд, даже если каждый шаг — всё ближе к безумию. Это упрямство, вбитое в Учиху Обито… Учиху Обито, который хочет остаться человеком, а не превратиться в зверя. И поэтому — всё, что осталось от человека в нём, цепляется. Вгрызается в край обрыва. И держит его живым. Упрямо держится за человечность. Или за то, что от неё осталось. И неважно, потому что однажды он сойдёт с ума. Но этот день — не сегодня. Это упрямство… должно быть, оно у них в крови. Закончилось всё, конечно, трагедией. Но нельзя отрицать — в них поровну упрямства и решимости любить, даже если финал предопределён. Продолжать идти вперёд, даже если путь ведёт к боли. Тянуть за собой клан, даже если с каждым шагом их становится всё меньше. Цепляться, упорно, отчаянно, за само выживание — потому что они хотят жить. Потому что они хотят любить. И они будут делать и то, и другое. Даже если Юта знает, что впереди — лишь грусть, он всё равно, наверное, хочет знать, какой след оставил его клан. Ему, наверное, нужна эта связь — несмотря на то, куда она может привести. Он сделал свой выбор — и будет с ним до конца, независимо от того, что скажут другие. Часто говорят, что Юта не такой, как его учитель. Вежливый, мягкий ученик, который обычно слушается, знает меру, знает, как мир может подавить — но всё равно продолжает расти в нём. Но Сатору считает иначе. В глубине души Юта похож на него. Они похожи в том, что, если чего-то захотят — уже ничто их не остановит. Ни слова, ни мнения. Никто. Это их эго. Их врождённая уверенность. Юдзи — такой же. И Маки тоже. Поэтому Сатору не останавливает Юту. И не хочет. Это не его выбор. Не его битва. Не его история. Это история клана Учиха — от начала и до конца. — Юта-кун хочет встретиться с тобой, — лениво поясняет Сатору. — И, как его учитель, я считаю, нам пора устроить встречу наставника с предком. Учиха Обито смотрит на него усталым взглядом. Лицо почти не выражает эмоций, но Сатору чувствует: в глубине что-то шевелится. — Ты же не позволишь Юте-куну пойти на такую встречу в одиночку, правда? Учиха Обито задумывается. Это знакомо. Мелкие движения — признак размышлений. Вокруг словно всё замирает, пока Обито обдумывает ответ. Это делает его чем-то большим, чем просто Джуби. Сердце Учихи Обито — молчит. Оно не бьётся. Но и в этом есть что-то знакомое. Что-то… почти человеческое. Будто как ни старался бы Обито, он сам знает — его сердце мертво. И потому не бьётся. А вот Джуби — плюёт на это. Его сердце бьётся. Есть здесь противоречие — между сосудом и проклятием. Но Сатору пока не знает достаточно, чтобы сложить всю картину. Хотя он чувствует — однажды сложит. Глаза Учихи Обито вновь смотрят прямо в глаза Сатору. Больше не красные. Обычные, чёрные. В них — вопрос. Тихий. Что мне с этого? И снова они втянуты в знакомую игру. Сатору чувствует это нутром. Танец. Торг информацией. Размен фигур. Попытка выйти с королевой, а не с пешкой. Всё это — привычно. Почти весело. Вытянуть информацию из Учихи Обито — потому что тот играет не хуже, чем он сам. — Ну, ты встретишься с Юта-куном, — спокойно говорит Сатору. — И, может, поболтаем о твоём клане. Это Сатору говорит о том, чего он хочет. Я хочу это. А ты что хочешь? Учиха Обито видит насквозь. Его взгляд опускается — от глаз Сатору к волосам. Снова к глазам, прикрытым тканью. Он ищет что-то. Сканирует. Смотрит на Сатору целиком — от носа до кончиков пальцев. Ах. Сатору понимает. — Ладно, — говорит он. — Можешь узнать и мою семейную историю. Раз уж тебе так интересно. Учиха Обито не спрашивает, откуда он знает. Они уже давно миновали этот этап. Два ветерана. Оба знают, как ведётся война — пусть и на уровне слов. Обито не удивлён. Но в глазах — смесь. Всё сразу и ничего. В конце концов, в них — внимание. Направленное на Сатору. Что-то лёгкое — в едва заметной улыбке. — Где? — спрашивает Учиха Обито. Больше нечего говорить. Сделка заключена. Условия приняты. — У Юты-куна дома, — отвечает Сатору. — Я ведь не должен говорить тебе, где это, верно? Он знает — как и то, что Учиха Обито способен найти Юдзи, даже если тот прячется в пределах школы. Но Сатору хочет подтверждения. Это тоже — тест. Как почти всё между ними. Проверка готовности Учихи Обито делиться. Глаза Обито слегка меняются. Сосредоточенно смотрят на Сатору — даже сквозь повязку. Он думает. Сопоставляет. — Скажи, — произносит Учиха Обито. В глазах — вызов. Сатору не уверен, знает ли он топографию Токио. Не уверен, спасают ли его витиеватые улицы. Но он уверен — Обито знает, где Юта. Это просто ответ на его тест. Первый вопрос — чтобы задать тон, насколько щедрым будет Обито сегодня. — Уверен, что найдёшь дорогу? — спрашивает Сатору. Они оба знают — Обито не знаком с этим городом. С его небоскрёбами и технологиями, которых в его время не было. — Уверен, — говорит Обито. В глазах — острота. Вызов. Он не знает этих улиц. Но Сатору верит: он может найти Юту откуда угодно. Не по адресу. Он отследит. И в этом что-то опасное. И он не знает — это было в нём всегда или появилось вместе с новым телом. — Хммм, — тянет Сатору, специально. Для Обито. — Может, не будем тратить время. Давай я тебя отведу? Учиха Обито смотрит на него. Сатору поднимает руку, шевелит пальцами. Тем самым движением, которое Мегуми называет «инфинитно криповым», Иэйри — «точно что-то замышляет», а Кэнто — «приговор к сроку». Все трое — ужасно грубые. Сатору уверен: многие бы убили, чтобы держать его за руку. Спасибо. Он и не рассчитывает, что Обито согласится. Проклятия не любят касаться рук магов. А Обито — знает это лучше всех. Ты не берёшься за руку врага. Не приближаешься к нему. Он просто ждёт реакции. Посмотрит, признает ли Обито, что чувствует Юту — или упрямо промолчит. Он проверяет: насколько щедр Обито сегодня? Насколько глубоко можно копнуть? Но Обито, похоже, не в курсе, что это игра. Он смотрит на оба варианта… и выбирает — ни один. Он идёт вперёд. Его шаги — благородны. Он приближается к нему. Склоняет голову чуть вверх — навстречу руке Сатору. Протягивает свою — без всякого приглашения, и Сатору на мгновение почти отдёргивает свою ладонь под этим взглядом. Их руки не соприкасаются. Между ними — бесконечность, и Учиха Обито всё ещё носит перчатки. Грубый, плотный материал, созданный для того, чтобы защищать и скрывать. Сатору задаётся вопросом: как выглядят руки Учихи Обито под ними? Мозолистые или гладкие? Покрытые шрамами или исцелённые зверем? Он смотрит на шрамы с одной стороны лица Обито — и тут же отказывается от мысли. Потому что, пусть Обито и был возвращён к жизни после обрушившихся на него камней, следы всё ещё остались. Ни о каком полном исцелении не может быть речи — ни душевном, ни физическом. Всё это осталось с ним до самой смерти и продолжает жить в его призраке даже теперь. Он думает: были ли руки Обито тёплыми, или же холодными? Пропитанными живым жаром или вечно ледяными — даже при жизни? Он думает: может, перчатки нужны вовсе не для защиты, а чтобы прятать? Он знает — одно дело понимать, что у тебя есть шрамы. И совсем другое — видеть их постоянно в бою. Видеть их и вспоминать день, когда ты умер и уже никогда не стал прежним. По крайней мере, шрамы на лице ты не видишь каждый день. Не так, как на руках или запястьях — тех, что неизбежно бросаются в глаза во время боя. Между их руками — бесконечность и пара перчаток. Сатору думает: снял ли Годжо Какаши завесу, чтобы держать ладонь Учихи Обито в своей? Было ли это на самом деле, или же это осталось лишь в желаниях — как тоска человека, который любил, но ничего не сделал, пока смерть не пришла, и он не нарушил запрет ради этого? Рука Годжо Какаши, вероятно, была такой же, как у него. Без единого шрама, без боли. Рука, избалованная с рождения, не знающая нужды в защите. Рука, которую никто не может коснуться, если он сам того не захочет. Хотел ли Годжо Какаши? Снимал ли Учиха Обито перчатки, чтобы скользнуть ладонью по руке Годжо Какаши? Случилось ли это вообще, или всё было, как сейчас? Он зацепляет пальцами руку Обито. Клянётся, что делает это только ради раздражающего эффекта — ведь это всё, что он умеет. Но промахивается мимо цели, когда никто из них не говорит ни слова — и то, что должно было быть раздражающим, обретает странную интимность. Тепло, думает он. Хотя сам не уверен, не воображение ли это. Он думает: чувствует ли Учиха Обито тепло, исходящее от ладони Сатору? Он думает: была ли рука Годжо Какаши тёплой или холодной? Держались ли они когда-либо за руки вот так? Переплетённые пальцы, всего в одном дыхании друг от друга — и всё же между ними — бесконечность. Скорее всего, нет, считает Сатору. Судя по тому, как внимательно Учиха Обито наблюдает за этим касанием, как его рука дёргается, будто прикосновение — нечто чуждое и редкое. Возможно, Годжо Какаши был одним из тех ханжей, что не прикасаются к другим и не позволяют прикасаться к себе. Ставят себя на пьедестал, как будто они — боги, а не люди. Хотя… Сатору сам такой. Так что, может, всё дело в характере. Тишина затягивается ещё сильнее, Сатору размышляет о весе ладони Обито в своей. Это — смертоносная рука. Та, что изгнала с десяток проклятий второго и выше ранга буквально накануне. Та, что убивала ещё до рождения Сатору. Это — смертоносная, тяжёлая рука, сжимающая его пальцы с убийственной точностью. Он уверен: Учиха Обито мог бы убить проклятие первого ранга одним пальцем. Человек, которым он был когда-то, мог бы сразиться с особым рангом — одной лишь рукой. В этом что-то есть. — Мои глаза, знаешь ли, повыше, — небрежно бросает Сатору, губы растягиваются в ухмылке Чеширского кота. — Знаю, — отвечает Учиха Обито, переводя взгляд с их рук на Сатору. И Сатору вдруг слишком остро осознаёт, насколько близко тот подошёл. Это очевидно — чтобы взять за руку, нужно подойти. Но одно дело знать это, и совсем другое — ощутить, насколько между ними мало пространства. Насколько близко Обито стоит — что Сатору может разглядеть шрамы на его лице, стежки ткани его одежды. Это снова странно интимно. Они слишком близко, даже несмотря на то, что бесконечность Сатору всё ещё активна и Обито на самом деле не так уж и рядом. Вторая рука Сатору всё ещё в кармане. Он лениво размышляет: примет ли Обито вызов и возьмёт ли её, если он предложит. Наверное, это то самое чувство, что испытывает Кэнто каждый раз, когда говорит: «Это была гипотеза. Не делай этого», — а Сатору всё равно делает. — Если ты продолжишь так на меня смотреть, я покраснею, — говорит Сатору, просто потому что может. — Тогда красней, — отвечает Учиха Обито, просто потому что тоже может. — Не слишком-то по-джентльменски, — упрекает Сатору. Но румянец так и не появляется, потому что он — бесстыжий, не знающий, что такое стыд, с самого рождения. — Что бы твоя мать сказала? — Я сирота, — сухо замечает Учиха Обито. Сатору требуется секунда. Потом ещё одна. Его улыбка замирает, он лихорадочно ищет, что сказать в ответ — и вдруг понимает, что Обито шутит. Лицо его остаётся непроницаемым, но губы чуть подёргиваются — призрачный намёк на улыбку. Он думает: таким ли был Учиха Обито при жизни? С убийственно неуместным чувством юмора. Неловкий человек, что врывается в разговоры и бросает бомбы в ответ на ножи. Что движется вперёд, и когда пытается шутить — обрушивает на всех тишину. Он пытается представить себе Обито живым. С этим сухим юмором и ужасной подачей. Который, пытаясь пошутить, просто разносит всё в щепки. В этом что-то есть — и Сатору смеётся. Сам не знает, почему. Но в этом образе, в этом человеке, есть что-то, что делает его ближе. Что вырывает его из плоскости сражений, из-под гнёта проклятия. Что говорит: он жил среди людей. У него была жизнь за пределами поля боя — пусть и редкая, как мираж. Его чувство юмора было сухим, а шутки, скорее всего, часто не находили отклика. Это делает Учиху Обито более человеческим. Словно статуя вдруг получает сердце. Сатору на миг задумывается: он бы хотел встретить этого человека. И жаль, что они были рождены в разные эпохи. Жаль, что Учиха Обито повстречал Годжо Какаши, а не его — того, кто пришёл в поколении позже. Хотя… был бы это действительно Учиха Обито, родись он в этой эпохе, а не в прошлой? Стал бы он тем, кем стал, если бы не прошёл всё, что прошёл? Был бы он тем Обито, что стоит сейчас перед Сатору? Он сомневается. И, быть может, в этом и кроется всё уродство этой истории. — Отвратительная шутка, — наконец говорит Сатору. Учиха Обито лишь тихо хмыкает. Лёгкий, нейтральный звук. — Ну что ж, думаю, пора идти, — продолжает Сатору, сказать больше нечего. — А то Юта-кун заскучает. Учиха Обито ничего не отвечает; Сатору всё ещё чувствует тепло его ладони. Он не уверен — это реальность или плод воображения.

***

Юта приготовил три чашки чая к случаю, хотя сам до конца не знает — может ли его предок вообще пить. Наверное, может. Он не уверен. Проклятия способны воздействовать на вещи в реальности через прикосновение, так что, скорее всего, его предок может и есть тоже. Хотя опыт Юты в вопросах еды и проклятий ограничивается Рикой — а она, он уверен, съела бы и просроченное, если бы это подал ей он. Но в любом случае, как-то странно ставить на стол только две чашки чая, а Учиху Обито оставлять просто стоять рядом с пустыми руками. Это будто бы исключение его из круга, и вообще — как-то невежливо. Он почти уверен, что Годжо-сэнсэй непременно бы посмеялся над этим. И уже видит сообщение в чате класса: Юта-кун подумал, что проклятия могут пить чай! Если он окажется неправ. Ничего страшного. У него всё равно не осталось достоинства после того, как он стал учеником Годжо Сатору. Это своеобразный обряд посвящения. Он сочувствует Юдзи — тот тоже скоро это пройдёт. Ещё больше он сочувствует Мегуми — ведь тому пришлось пройти через это в детстве. Наверное, это действительно травматичный опыт — когда Годжо Сатору заглядывает тебе через плечо и транслирует каждую твою неудачу в свой «совершенно случайно не личный» чат, набитый другими магами. Никто не игнорирует сообщения от Годжо Сатору — вдруг это что-то важное. А иногда так и есть. Но сам он этим правом злоупотребляет без меры. Он знает, что его прочтут, и использует это, как хочет. От унизительных фото коллег до разрушающих достоинство историй про учеников — никто ещё не смог сбежать от правления террора Годжо Сатору. И, по всей видимости, уже не сможет. Каждый раз, когда приходит сообщение, ты просто молишься, чтобы оно было не про тебя. Годжо Сатору — это не человек. Это опыт. Юта неловко режет торт — куски получаются неравномерными. Половина идёт Годжо-сэнсэю, четверть себе, и ещё четверть — Учихе Обито. Учиха Обито, честно говоря, не выглядит как тот, кто любит сладкое. Или, по крайней мере, человек, которым он когда-то был. Он скорее похож на того, кто предпочитал солёное. Или даже горькое. Юта не знает. На самом деле — совсем. Он даже не знает даты его рождения и смерти. Но он хотел бы знать. Он кладёт рядом с каждой тарелкой чистую вилку и ложку. Посуда — красивая. Та, что с узорами и звоном, когда постучишь по ней. Хотя нет, если быть честным, Юта вообще не разбирается, какая посуда считается хорошей. Он просто купил самую дорогую, значит, она, наверное, и есть самая лучшая. Он надеется, что она будет достойна Учихи Обито. Он же, судя по одежде, когда-то был человеком статуса, привыкшим к хорошим вещам. Но это — всё, что Юта может предложить. Он даже купил всё это на деньги, заработанные за миссии. Сердце бешено колотится, когда он садится за стол и ждёт. Его рука почти сама тянется к телефону — написать кому-нибудь из друзей. Что тебя к этому подтолкнуло? — пишет Маки в ответ на сообщение Юты о том, что он сегодня решил провести время с Годжо-сэнсэем, вместо того чтобы пойти поесть с ними. Если честно, он бы тоже задал этот вопрос, окажись кто-то из его одноклассников на его месте. Это не то чтобы Годжо-сэнсэй был плох, просто… он… Он — Годжо Сатору. Юта не может прямо сказать, что собирается провести встречу в формате родительского собрания с… предком., поэтому отвечает просто: Разговор начет прогресса в учебе. С каких пор у него появилось чувство ответственности? — мгновенно отвечает Маки. Справедливо. Юта не успевает ответить, потому что в следующую секунду слышит характерный звук появления Годжо-сэнсэя в гостиной. Он быстро убирает телефон, чтобы тот не увидел весь трэшток Маки, и поднимает руку, чтобы помахать, но тут же замирает в движении — это, наверное, слишком неформально для родительского собрания. Годжо-сэнсэю, конечно, всё равно, но вдруг для Учихи Обито это важно? Юта замирает, взгляд вцепляется в Годжо-сэнсэя и фигуру рядом с ним. Он чувствует себя наполовину истеричным. Годжо Сатору держится за руки с проклятием. Годжо Сатору — его учитель — держится за руки с предком Юты. — Короче говоря… — начинает Годжо-сэнсэй, будто чувствуя, как Юта вот-вот взорвётся. — Эта история… платоническая? — спрашивает Юта. — Что? — удивляется Годжо.