Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Обито никогда не знал своего отца. Изначально это было его больным местом. Тем, о чём он думал по ночам, когда бабушка крепко спала, а в голове не оставалось ничего, что могло бы занять его мысли и не дать им блуждать. Сложно не думать об этом. Сложно не думать, когда у всех одноклассников вроде бы есть родители, а у Обито — никого. Сложно не думать, когда наступают праздники, а рядом с ним только бабушка. Когда академия закрыта, и дома его ждёт лишь бабушка — если вообще ждёт. Бабушка старается. Но Обито не может перестать думать. Он перестал думать об этом после того, как умер и вернулся к жизни. Сложно думать о каком-то ничтожном Учиха в масштабах всей истории. О человеке, существующем лишь на фотографиях и среди случайных вещей, запрятанных в доме, в котором он больше никогда не сможет жить. Сложно думать об этом, когда всё, о чём он может думать — это: Рин мертва. Рин мертва, и Какаши её убил. Рин мертва, и Какаши её убил, имея в своей орбитальной впадине мой, чёрт возьми, глаз. Рин мертва, и Какаши её убил, имея мой глаз, и теперь я никогда не смогу забыть. Рин мертва, Какаши её убил — и теперь мы оба не можем это забыть. Сложно думать об этом, позже, когда он увяз в планах старика и собственном отчаянии. Где-то между «этот мир — ад» и «я должен его изменить». Его отец остался в прошлом. Оставлен вместе с Учихой Обито — мальчиком, который умер. С крошкой в горле и пылью в носу. Оставлен с тем мальчиком, что отдал глаз товарищу по команде и держал за руку девушку, которую любил, в последний раз — не зная, что её будущее обернётся смертью от руки того самого мальчика, которого она тоже ценила. Оставлен в рамках старых, забытых фотографий, что валялись пыльными и грязными в заброшенном клановом комплексе. Окрашенные кровью родных и оставленные гнить. Он не знает имени этого мужчины, так же как он не знает имени своей матери. Он не спрашивал, потому что бабушка никогда и не предлагала рассказать. Существование «отца» — вещь туманная и странная. Недостижимая для юного Обито, и непостижимая, когда он стал старше. Что-то, что когда-то существовало в его воображаемой «идеальной» реальности, только чтобы он позже понял: нельзя создать нечто реальное из того, что ты даже толком не знал. Иногда он задавался вопросом: если бы его отец был жив — если бы его родители были живы… Ему пришлось бы убить их тоже. Это были бесполезные размышления, потому что они мертвы, а Обито — всё ещё родоубийца. Это были бесполезные размышления, потому что Итачи тоже убил своих родителей. Это были бесполезные размышления, потому что — как и Итачи — Обито тоже Учиха. Иногда он думал о них, вместо этого, — в загробной жизни. Думал, что они думают о нём, о своём сыне. Думал, что они думают о пути, по которому он пошёл, и о результатах, которых он достиг. Думал, что они думают о тех шагах, которые он сделал во имя мира, и о той тьме, которой всё это окрашено. В какие-то дни он думает, что они гордились бы им. Полные праведного негодования к миру. Думает, что они были бы горды, что их сын борется за благо, подавляя войну и конфликт. Что они обняли бы его с благодарностью, когда всё будет закончено. Когда он докажет свою правоту, и мир обретёт покой. Когда он всё исправит. В другие дни, когда его руки запачканы, а дождь Амэ стекает по позвоночнику, пока он прижат к какому-то блоку Камуи… Он думает, что они возненавидели бы его. Возненавидели бы жизни, которые он забрал. Методы, что он выбрал. Жестокого человека, в которого он превратился в их отсутствие. Путь, по которому он пошёл, омрачённый кровью собственной родни. Тогда его мысли возвращаются к праведному негодованию, потому что они просто не понимают. Потому что они мертвы, и не знают, в каком дерьме живёт мир, где такие, как Рин — молодые и добрые — гибнут в бесконечной войне и конфликте, который не заканчивается никогда, несмотря на все усилия. Потому что они не понимают, что договоры и союзы ничего не значат в мире шиноби, где правят сила и мощь. Где мораль ничего не стоит, если ты не силён — где ты не можешь сам выбирать, какую черту перейти, пока ты слаб и мир не даёт тебе выбора. Его родители родились шиноби и умерли шиноби. И в такие дни — в эти ужасные, мутные дни… Обито понимает, что он ненавидит их тоже. Ненавидит идеал, который они воплощали. Умереть за Коноху, служить за Коноху, отдать всё ради Конохи. Пока ты не мёртв, исчез, оставив после себя лишь пожилую мать и ребёнка, который никогда не узнает тебя. Он ненавидел то, что должен был быть как они. Он ненавидел то, что стал ими. Что он служил, умер и отдал всё ради Конохи. Пока не умер и не оставил после себя только окровавленный глаз — и свою пожилую бабушку, которой теперь приходится скорбеть за троих. Он ненавидел то, что остался бы таким, если бы не был возвращён к жизни руками Мадары. Позже, позже, они были забыты в ритме всего происходящего. В марше грядущей войны. По мере того как он приближался к мечте, к которой шёл больше двадцати лет. Они были забыты в этой мрачной, но прекрасной симфонии. В волнении от приближающегося успеха. В возбуждении от свершения. В великом финале для этого паршивого мира, который ничего не дал, но всё забрал. А теперь… Размытый образ его отца снова всплыл на поверхность его сознания. Проговорённый языком, который задал вопрос — знал ли Обито своего отца вообще? Нет. Он никогда по-настоящему не знал. Но он знал суть. Знал, что его отец — просто ещё один Учиха. Просто ещё один шиноби в рядах. Забываемый, обыденный. Но теперь — это стало чем-то большим. В этом вопросе появилась подоплёка. Подоплёка того, что его отец — не просто ещё один Учиха. Что он был кем-то важным. Что он что-то значил. Что — Возможно, всё это время под поверхностью скрывался другой мир. И его отец был вовлечён в него. Эта мысль оставляет в горле сухость, а в голове — гул. Он думал, что давно ушёл от того мальчика, который гнался за тенью родителей. Но теперь кажется, что он снова вернулся в самую начальную точку.

***

Проклятие перед ним растеряно, замечает Кэндзяку. Ошеломлено, возможно. Но это ненадолго. Такой тип проклятия. Тот самый — ужасающе быстрый на ногах, даже если сбит с них. Или, по крайней мере, производит такое впечатление. Несравнимо умнее, чем большинство собратьев Кэндзяку. Может быть, дело в Тенгене, что живёт внутри мальчишки, размышляет Кэндзяку. В этой пугающей способности — всегда сохранять равновесие на бушующем море, как бы ни качало. Да, теперь он видит сходство. Пусть черты мальчишки — все от матери. Но если присмотреться, Кэндзяку готов поспорить: кое-что от отца в нём тоже есть. Всё-таки прошло немало лет. И если он наклонится чуть ближе, то, пожалуй, заметит: форма лица у мальчишки — от отца. И изгиб носа. И рост. А может, даже уши. Хотя, в конце концов, для Кэндзяку все человеческие черты сливаются в одно. И всё же — он почти уверен. Это сходство нарастает, зреет. Характер — вот он точно просвечивает. И пусть мальчишка ещё далеко не равен своему отцу… Он определённо движется в ту сторону. Только вот сам он даже не знает, чей тенью становится. Потому что он никогда не знал своего отца. В этом, Кэндзяку находит, кроется нечто до глубины души ироничное. Тенгену, его старому другу — тому, чьё существование было вскрыто и изучено под микроскопом. Тому, чьё имя вписано в летописи навечно. Этому эфемерному бытию, к которому многие стремились, но никто так и не смог дотянуться. И вот теперь Кэндзяку знает — несмотря на всю суету, несмотря на обожествление и попытки подражания… Самый близкий к нему человек — его собственный сын… Не знал даже, кто был его отцом. Для Тенгена, что вознёсся над этим миром. Что отрёкся от жизни, отгородился от всего, что связано с людьми, оставшись возвышенным и недоступным… Нет большей иронии для Кэндзяку, чем видеть, как Тенгена теперь воспринимает точно так же его собственный сын. Он смакует это знание. Это — победа. Сложная, дорогая, едва ли достижимая. Быть хоть на шаг впереди Тенгена — даже в такой, казалось бы, мелочи. Знать о Тенгене больше, чем он сам знал о себе. И всё же, думает Кэндзяку, в этом есть и нечто новое — даже для него. Ведь это встреча с ребёнком старого друга. Есть в этом какая-то игра — разглядывать мальчишку перед собой и пытаться вычленить, что в нём общего и что — иного. У него и у самого есть дети. И уж Тенген рано или поздно встретит младшего из них. Кэндзяку радует эта мысль. Ведь Юдзи всегда был самым многообещающим из всех. И только небеса знают, что бы подумал Тенген, если бы встретил одного из его прежних детей. Чосо, к примеру — силён, не спорю, в нём есть потенциал, стоит лишь раскрыть… Но, конечно же, у родителей всегда есть слабость к своим самым трудным и слабым детям, не так ли? Особенно если этот ребёнок — Итадори Юдзи. Кэндзяку и впрямь надеется, что Юдзи произведёт на Тенгена достойное впечатление. Но, пожалуй, сейчас не время для родительских тревог. Есть дела поважнее. — Как ты думал, кто был твоим отцом? — спрашивает Кэндзяку. Он знает, что детское любопытство не исчезает бесследно, и какой-то ответ у него должен быть. Даже если мать скрыла правду, наверняка оставила что-то. Хотя бы намёк на статус, обещание силы, что может быть унаследована. Не было позора более тяжёлого для женщины в те времена, чем родить ребёнка от неизвестного. Это — Кэндзяку знал слишком хорошо. Если бы она действительно хотела дать своему ребёнку достойную судьбу, она бы хоть что-то оставила. Хоть малейший намёк на статус отца, обещание силы, что может пробудиться в будущем. И всё же. Если для неё важнее было сохранить тайну Тенгена, чем дать сыну отцовское имя — если она поставила безопасность Тенгена выше будущего своего ребёнка… Тогда, да. Тогда его судьба будет совсем другой. Отец без имени. Без славы. У проклятия сжаты губы, взгляд напряжён. Оно смотрит на него, обдумывает: стоит ли говорить, и что можно получить взамен. Отлично, думает Кэндзяку. Осторожность. Подозрительность. Но и интерес. Оно умеет взвешивать: что отдать, чтобы получить больше. Хотя Кэндзяку будет делать то же самое. В этом что-то вроде игры, не так ли? А Кэндзяку всегда любил игры. Подойдёт ли юнец, что стоит перед ним, или нет — Ну, это уже Кэндзяку решать. — Обычный человек, — наконец произносит проклятие. Не с опаской, а скорее из любопытства. Оно готово поделиться этой крохой информации в обмен на нечто большее от Кэндзяку. И Кэндзяку его понимает. Происхождение — ужасно важная вещь для детей. Особенно если они выросли, зная лишь тень одного из родителей. Это цепляется за них, въедается под кожу. По крайней мере, у некоторых. Особенно в мире дзюдзюцу, где кровь может возвысить — или уничтожить тебя. Годжо Сатору был живым воплощением этого принципа. И Кэндзяку даже немного смешно — мальчишка, презирающий этот мир, будучи одновременно его идеалом, тем, на кого сам этот мир молился и полагался. Но это, пожалуй, разговор для другого раза. — Обычный человек, — повторяет Кэндзяку. Прокручивает слова в голове. «Обычный». Какой подходящий термин. «Обычный» — это то, что исчезает в трещинах. Теряется в толпе, уносится ветром. Остаётся в пыли, чтобы кануть в Лету. «Обычный» — это достаточно надёжное прикрытие для той женщины, думает Кэндзяку. Маги не задаются вопросами, если кто-то «обычный». Для них «обычный» — это повседневность. Эти люди живут в другом мире — без монстров, без духов, где ёкаи — лишь сказки и легенды. Мальчишка явно из клана — это ясно по эмблеме на одежде. Значит, его приютила семья матери. Семья, которая не задумывается о чём-то, если оно обозначено как «обычное». Потому что «обычное» ничего не значит для них. «Обычный» — это низкий потенциал, это позор, связанный с самим фактом его рождения. Во имя сохранения тайны Тенгена мать мальчика обрекла его на участь бастарда, а свою репутацию — на крах. Смелое решение. Но зачем? Зачем всё это скрывать? Зачем такая тайна? Родить от Тенгена — это событие исторического масштаба. Что-то, о чём лишь шепчутся, но чего никто никогда не видел. Что-то, что раньше считалось невозможным, ошибкой. Для любого клана это была бы великая честь — иметь его наследника. И всё же. Мать мальчика держала рот на замке. Ни слова. Позволила опозорить себя и сына навечно. Это говорит о каком-то особом уровне решимости, целеустремлённости. Но ради чего? Какова цель? Стоит задуматься. Но вряд ли сейчас удастся допросить ту женщину, размышляет Кэндзяку. Она мертва. И всё, что осталось — это её сын от Тенгена, который и четверти всей правды не знает. Это будет непросто, но Кэндзяку считает, что это стоящее дело. Как минимум — интересное. А может, ещё и полезное. Узнать больше о Тенгене — всегда приятно. Проклятие смотрит на него, как будто требует что-то взамен. Это своего рода обмен. Но Кэндзяку думает, что может ещё немного потянуть. — Просто обычный? — спрашивает Кэндзяку. Проклятие смотрит на него с пустым взглядом, выражение лица — нейтральное, безразличное. — Он мёртв, — говорит оно. Как будто этим всё сказано. И, возможно, так оно и есть. Отец, что существует в памяти проклятия, умер уже с первых проблесков сознания. Отец был убит женским языком, стёрт из жизни, оставив после себя ребёнка, которому остаются только крохи улик. Что бы проклятие ни представляло себе под словом «отец» — Кэндзяку сомневается, что там было хоть что-то значимое. «Обычный» — подходящее слово. Обычный и забытый. Стертый песками времени, оставивший лишь бледный отпечаток. Скорее всего, женщина считала, что будет лучше, если сам ребёнок его забудет. Раз уж так старательно скрывала личность Тенгена. Вот опять — эта ужасная решимость. Но ради чего, Кэндзяку по-прежнему не ясно. Проклятие продолжает смотреть на него — тихо, спокойно. Под всем этим чувствуется скрытая сила. — Значит, ты вовсе не знал своего отца, — делает вывод Кэндзяку. — Ни кем он был, ни каким следом он остался. Это насмешка. Брошенный в воду крючок, наживка, выложенная на виду. Рыба клюёт. — Наследие, — повторяет проклятие, словно пробует это слово на вкус. Медленно, вдумчиво. Как будто сам мальчишка не может его осмыслить. Кэндзяку легко представить это. От «обычного» отца — к тому, кто оставил наследие, вплетённое в саму ткань мира дзюдзюцу… Да, это скачок немалый. Но сейчас не время раскрывать всё. Пока ещё нет. Оба они знают, что это — козырь Кэндзяку. Он держит информацию высоко, подальше от проклятия, продолжая эту театральную игру. — Какое ещё наследие? — всё же спрашивает проклятие. Осторожно нащупывает границы, проверяет, не проболтается ли Кэндзяку. Вопрос безвредный — разве что выдаёт его истинный интерес. Но чувства уже давно выдали его самого. Проклятие не стало бы продолжать разговор, если бы не было заинтересовано хотя бы немного. — Великое, — отвечает Кэндзяку, не вдаваясь в подробности. Они оба знают — дальше он не пойдёт, пока не получит свою часть. Это обмен. Игра между двумя. Проклятие хочет знать — кто его отец. Кэндзяку хочет знать — зачем вообще это проклятие появилось. Как получилось так, что наследник самой жемчужины мира дзюдзюцу теперь превратился в монстра, как и все прочие. Ответ давно утерян во времени, но его производное сейчас стоит перед Кэндзяку. Словно капсула времени — вскрытая именно в этот момент, чтобы открыть великую истину. (Возможно, размышляет Кэндзяку. Причина, по которой оно было таким сильным изначально, — в крови его отца. Техника Тенгена и кровь, текущая в его венах. Создавшие ужасное, чудовищное проклятие с человеческим обликом, но монструозной сущностью. Неизведанное под кожей, дикий зверь, готовый вырваться наружу. Непостижимый человеческому взгляду. В голове Кэндзяку начинает выстраиваться гипотеза. Но она ничего не значит без доказательств. Без подтверждения.) Проклятие смотрит на него, ожидая следующего вопроса. Его неудовольствие очевидно, но Кэндзяку быстро это игнорирует. Это всего лишь детская злость. В худшем случае. — Ты умер трижды, — отмечает Кэндзяку лениво. — Мне интересно — как? А это, конечно, вызывает вопросы. Если бы маг умер, а затем был дважды возвращён к жизни… Что ж, это точно вызвало бы обсуждение. И, как минимум, разговор о технике, напоминающей Тенгена. Но Кэндзяку о такой технике не слышал. А значит, что-то пошло не так. Что-то было скрыто. Развеяно по ветру. Что-то было похоронено — и теперь выкопано из могилы, стоящее перед Кэндзяку. Проклятие взвешивает свои варианты осторожно, напряжённо. Кэндзяку может придумать несколько причин. Эта информация должна оставаться тайной. Это важное знание, которое нельзя делиться — особенно ради расплывчатого образа «отца». Что ж, справедливо, считает Кэндзяку. Для ребёнка, который так долго жил без отца… Имеет ли вообще значение узнать о нём сейчас, из всех времён? Стоит ли обменивать столь ценную информацию на фигуру, которая, быть может, даже не имеет значения? На мужчину, которого ты никогда не знал — ни лицом, ни голосом? Справедливо, считает Кэндзяку. Похоже, придётся увеличить ставку. Сделать «отца» снова значимым. Чем-то важным… Тем, что нужно искать. — Ты когда-нибудь задумывался, — протягивает Кэндзяку, — что твой отец — причина твоего существования? Проклятие моргает, тупо. Его замешательство видно невооружённым глазом. — Ты не думал об этом раньше, — замечает Кэндзяку. — Почему? Проклятие не отвечает. Его разум всё ещё блуждает по лабиринтам возможностей. Обдумывает причины, ищет пути… — Ты ведь не считаешь, что жив только благодаря своей уникальной физиологии, — продолжает Кэндзяку, сбивая мысли чужими словами. Сбивает с темпа, не даёт собраться, не даёт найти ответ. — Были и другие обстоятельства, не так ли? Что это было? Проклятие всё ещё молчит, но ясно, что его разум борется с потоком. — Что же это было? Кто-то спас тебя, да? — лёгкий вздрагивание бровей, едва заметный изгиб губ, и — вот оно. — Кто-то вытащил тебя с грани смерти, или ты так думал. А потом — второй раз. И ты решил, что всё дело в этих спасениях. Что общий фактор между двумя возвращениями — не ты. — Моя уникальная физиология? — переспрашивает проклятие, его голос звучит странно. Ритм сорван, очевидно, что его выбило из колеи. Всё с тех самых пор, как Кэндзяку впервые произнёс слово «отец». Родство — очень важная вещь. Особенно для детей. Оно оставляет след. По крайней мере, у некоторых. А у этого? Кэндзяку знает таких. Тех, кто думает, что давно перерос нужду в «отце», который давно забыл о них. Но стоит только упомянуть его, перевернуть слово с ног на голову… Оно остаётся. Оно становится вопросом, который нельзя игнорировать. Любопытством, которое нельзя утолить. Смертельным зовом. Который невозможно не услышать. Для таких детей. Нужно всего лишь разбить их прежние убеждения. Разрушить всё, что они знали… И ответы появятся. Хоть и неохотно. Потому что они хотят знать. Потому что им нужно знать. Им нужно это, чтобы снова обрести устойчивость. Потому что знание — это то, что успокаивает шторм. То, что утихомиривает волны. Кэндзяку знает таких. Слишком хорошо. — Скажи, как ты думаешь, почему ты выжил? — спрашивает Кэндзяку легко. Но это уже не подлежит отрицанию. Оба знают: всё подошло к этой точке. Теперь всё или ничего. Проклятию придётся раскрыться, если оно хочет что-то узнать. Это игра Кэндзяку, теперь это он раздаёт карты и определяет ход. — Меня спасли, — признаётся проклятие нехотя. Его голос, словно нарочно отстранённый, вдруг дрожит от внутреннего конфликта. Кэндзяку ждёт, без спешки. И оба понимают — этого недостаточно. Этого мало. Кэндзяку нужно больше. — Родственник, — добавляет проклятие, чуть больше раскрываясь. В голосе — напряжённость. — Вживил в меня чьи-то клетки, — незаметное движение, и кожа, не принадлежащая человеку, мелькает на фоне тёмно-фиолетового кимоно. Резкий контраст. Тут же скрыта снова — перчатками, ловким движением. — Этого тебе хватит? Более чем достаточно, думает Кэндзяку. Словно открытие сделано, словно его кровь забурлила от хода вперёд. Эта кожа — не человеческая. И тот, кто её дал, тоже был не человеком. Это не «кто-то». Это было проклятие. В него было вживлено проклятие. Он должен был умереть. Он не должен был выжить. Это был эксперимент. Проверка границ — точно такая, какие проводил Кэндзяку когда-то. И всё же… это удалось. Мальчик поглотил проклятие внутрь себя. Он взял проклятие — и восстановил утерянные части тела с его помощью. У него не было сосудa, как у его отца… Значит, его техника воспользовалась проклятием вместо него. Не было сосуда Звёздной силы… И тело «эволюционирует», становится скорее похожим на проклятого духа, чем на человека. Но в этом случае — этого не произошло. И как? Кэндзяку не может постичь, чтобы сын Тенгена обладал большей свободой воли, чем он сам. Особенно после такого слияния с проклятием. Здесь скрыто нечто большее. И это заставляет Кэндзяку пересмотреть то, что Махито увидел внутри сына Тенгена. А что, если это было не воплощение самого сына Тенгена, а… Проклятие, которое он поглотил — выросшее, разросшееся без контроля после слияния с техникой, родственной технике Тенгена. Но даже этого было недостаточно. Ведь наоборот — это только подтверждало бы, что мальчик уже давно должен был стать проклятием, а не сохранить человеческую форму. Значит, что ускользает от Кэндзяку? Что удержало мальчика от превращения в проклятие? Что… Кто-то… родственник… солгал о том, что в ребёнка были имплантированы чужие клетки. А если они солгали о самой имплантации? А если это было не «вживление», а… «Помещение»? Ведь это с самого начала казалось бессмысленным — не так ли? Какой прок от того, чтобы внедрять проклятие в кожу умирающего ребёнка? Что это за эксперимент, если не просто наблюдать, как ребёнок умирает и становится проклятием? Нет. Истинный эксперимент был в другом… Создать сосуд. Поместить проклятие в умирающего ребёнка, чтобы создать сосуд и проклятие одновременно. Но зачем? Почему именно умирающего? И как так совпало, что этим ребёнком стал сын Тенгена? Родственник. Кэндзяку вспоминает. Это был не кто-нибудь, а родственник. Родственник. Кто-то из того же клана, что и мать. Кто-то, кто… Возможно, именно поэтому всё было окутано тайной, мать выбрала позор вместо чести, низвергла собственного сына в социальную пропасть… Ради его выживания. Жажда силы в кланах дзюдзюцу не ускользает от понимания Кэндзяку. В конце концов, он сам когда-то был членом клана Камо. И этот клан — ничем не лучше. Это не было совпадением, заключает Кэндзяку. Это было спланировано заранее. Даже несмотря на молчание матери. Они всё равно узнали. И тогда… Мальчик должен был умереть — почему? Чтобы техника сработала, чтобы можно было проверить, действительно ли он сын Тенгена. Потому что, очевидно… Они знали. Даже несмотря на молчание женщины, даже несмотря на её стремление защитить сына… Она не смогла. Мальчик должен был умереть — но не полностью — только быть при смерти… Если он умрёт, всё пропадёт. Он станет проклятым духом, а не человеком. Но, похоже, они этого не знали. Никто бы не рискнул таким. Никто не станет рисковать созданием особого проклятого духа, если в случае неудачи это обернётся проклятьем с их же лицом. В конце концов, они выиграли эту ставку. Мальчик не умер. Только был близок к этому. И его физиология позволила ему стать сосудом для проклятия. Лечиться с его помощью. Питаться его жизнью, восполняя свою. С такими родственниками… Кэндзяку понимает, почему женщина хранила молчание. Такой клан не стал бы трубить о «славе». Они бы держали всё под замком и цепями. Чтобы спрятать — и использовать как козырь в игре за власть и славу. Таков мир дзюдзюцу. И вот… — Полагаю, ты хочешь ответов, — говорит Кэндзяку тихо, спокойно. — Ты когда-нибудь задумывался, как тебе удалось выжить после того «вживления»? Следует пауза. Тишина окутывает их перед тем, как он продолжает. — Ты задумывался, что, возможно, это была не случайность? — продолжает Кэндзяку. — Что, возможно, ты был «избран»? Проклятие медленно, мучительно обдумывает его слова. — Что ты жив, — протягивает Кэндзяку, — благодаря телу, которое ты унаследовал от своего отца. В глазах проклятия собирается буря. Нечто ужасное. Словно ты догнал свою тень и увидел, что это кошмар. Словно всё твоё существование — только узор на чужом гобелене. Словно вся твоя жизнь была соткана из лжи. — Кто? — спрашивает проклятие наконец. Одно простое слово. И всё же. Оно звучит как целая жизнь. Как жажда, ставшая горечью. Кэндзяку улыбается. Он считает это по-своему очаровательным. Он думает секунду. Потом ещё. Всё это — притворство. Это не совсем ложь, размышляет он. В конце концов, он уже был отцом — матерью — родителем? — для многих. — А ты поверишь, если я скажу, что это я?