Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

«Джуби» — это имя, в котором нет смысла. Холодное, клиническое, описывающее тварь через её особенности. Так же, как и «Кьюби» описывают по числу хвостов, а «Каппа» — просто слияние слов «река» и «ребёнок». Это не совсем то же самое, что давать проклятию имя, как таковое. Скорее — классификация, группировка, ранжирование. Иногда проклятия получают имена в зависимости от их категории. Внешнего вида. Проклятия низшего ранга, как правило, принадлежат к той или иной группе. Они рождаются из обыденных, неоформленных мыслей и чувств, недостаточно искажённых, чтобы стать чем-то сильнее. У них нет настоящего имени — его дают просто для удобства. И это безопасно. Потому что в этих именах нет силы. Никто их не боится. За пределами мира джудзюцу — их тем более никто не боится. Поэтому в этом обычно нет ничего страшного. Но следует помнить: имя — это сила, в мире проклятий и джудзюцу. Особенно для проклятий. Иногда имена даются по классификации. Иногда — по легендам. И всё же. Так же, как и люди, как и маги, проклятия не рождаются равными. Некоторые из них рождаются уже с именем. Рождаются из имени. Так появились Кьюби и Кутисакэ-онна. Они не получили имя — они возникли из него. Их нежизнь была дарована им мифами, легендами, рассказами, передаваемыми из уст в уста. Рассказы, подпитывающие силу, ужас, известность. Это хорошо задокументированное явление. В те времена, когда понятия «ёкай» и «проклятие» были почти синонимами. Когда ёкаи рождались едва ли не из каждого слова, шёпота, мифа. Когда кости бросались на удачу: станет ли это имя следующим «Кьюби» — или же навсегда канет в лету. Даже имя «Джуби» имеет смысл. Даже если Сатору его не узнаёт. Невозможно не заметить: оно подозрительно похоже на «Кьюби». Если количество хвостов лисы отражает её возраст и силу. Если каждый новый хвост стирает слабость, затачивает грубый металл в смертоносное оружие. Превращает простого ёкая во что-то большее, нечто великое. То «Джуби» — уж слишком напоминает «Кьюби», чтобы быть простой случайностью. Да и вообще… В мире джудзюцу не бывает случайностей. Не существует такого понятия, как «шанс», особенно среди магов и проклятий. Не бывает такого, чтобы идеальный сосуд для Рёмэна Сукуны родился просто так, случайно. Или чтобы одна из сильнейших клановых линий исчезла без следа — просто по стечению обстоятельств. Или чтобы проклятие получило имя «Джуби» из-за чьей-то ошибки. Имя «Джуби» пропитано намерением. Оно наполнено смыслом — пусть даже Сатору этого не осознаёт. Оно осмысленно — так же, как имя «Обито». Но если «Обито» — это имя, данное ребёнку с надеждой на светлое будущее… …то «Джуби» — имя, данное новорождённому проклятию ради создания чудовища. Это имя, которое никто в мире не узнает. Это — по-детски, нелепо, если задуматься. Просто добавить ещё один хвост к девяти — и посмотреть, что из этого выйдет. Ужасно просто. По-детски. И всё же… Возможно, это сработало. Бездна смотрит на Сатору. Глаза Учихи Обито ещё никогда не были такими тёмными, такими поглощающими. Джуби смотрит на Сатору. И это не страх. И не радость. Это — ничто. Если Учиха Обито — это сдержанные, тщательно прятанные эмоции, то существо, которое теперь обитает в его теле, — это поглощающая бездна, манящая пустота. В его глазах нет ни страха, ни уважения при виде сильнейшего. Лишь мимолётное чувство дежавю, которое тут же гаснет — и оставляет пустоту. Если глаза Обито — это алый цвет крови, то глаза этого проклятия — чёрнота гибнущего солнца. И вдруг — изменение. Незаметный сдвиг. Как мигание лампочки, как короткий кадр, мелькнувший и исчезнувший. Пустота сменяется на нечто светлое. На нечто живое. Человеческое. Ноги движутся в ритме — не в том, к которому привык Сатору, когда наблюдал за методичными, выверенными движениями Обито. Моргание — неуклюжее, почти неловкое. Дыхание — сбивчивое. Иногда вдох слишком глубокий. Иногда — слишком короткий, словно пытается нагнать упущенное. Всё тело… более живое, чем когда-либо было у Обито. Лицо — ещё больше. Натянутые, мёртвые губы медленно растягиваются в улыбке. А чёрные глаза изгибаются в незнакомой, чужой улыбке. Его сердце бьётся под грудной клеткой. Громко и отчётливо в ушах Сатору, больше похоже на похоронный звон, чем на что-либо ещё. Он выглядит в точности как Учиха Обито, но, как считает Сатору, этим их сходство и заканчивается. И, возможно, это тоже — не случайность. Но что именно это означает, пока ускользает от Сатору. Он гораздо более человечен, чем сам Учиха Обито. Если прищуриться и закрыть глаза на его архаичную одежду, можно почти убедить себя в том, что перед тобой другой маг с чрезмерно сильной проклятой энергией. Но, пожалуй, именно это делает его особенно жутким. Потому что он — не маг. И вы — не товарищи. Каждый удар сердца — напоминание о том, что с ним что-то не так. Что это искусственное сердце, на месте которого вообще не должно быть ничего. Сердце Учихи Обито, скорее всего, давно сгнило, как и печать, что когда-то была наложена на него. И, возможно, сам Учиха Обито это знает — его сердце не бьётся. Но Джуби, похоже, не согласен — он заставляет это сердце биться, вопреки естественному порядку. Какой-то избыточный жест, сделанный только ради того, чтобы его почувствовал Сатору — и, может быть, ещё пара самых чувствительных магов. И, опять же, вряд ли это просто так. — «Джуби» — разве это не имя? — спрашивает Сатору, нарушая повисшую между ними тишину. Проклятие пожимает плечами. Это движение до боли знакомо. Слишком непринуждённое для Учихи Обито. Его губы изгибаются в нечто, что можно было бы назвать улыбкой — но не совсем. Это улыбка, что будто доходит до глаз, но не проникает глубже поверхности. — Это так? — повторяет Джуби, почти искренне, если бы не еле уловимая издёвка в его голосе. Как затаившаяся в траве гадюка, которая кажется безобидной… пока не рванётся вверх, чтобы вонзить клыки. И это тоже — отличает его от Учихи Обито. Вопросы Обито всегда остры, безапелляционны. Если бы он стоял здесь сейчас, его «так ли это?» прозвучало бы мягче, сдержаннее, почти бесстрастно. Оставив после себя сомнение: он раздражён — или нет? И, в конечном счёте, не оставив вообще ничего. Проклятие перед Сатору напротив — лишено всякой сдержанности. И уж тем более тонкости. — Можешь звать меня так, — говорит он. Почти весело. В его дружелюбных словах слышится нечто отстранённое. Что-то холодное, что никак не вяжется с показной приветливостью. В проклятой энергии появляется ледяной отзвук, резко противоречащий его беззаботной улыбке. Пространство между ними словно слегка меняется — тонкая, холодная щупальца чего-то скользит между трещин, прежде чем вновь запечатывается. Это тема для него болезненная, понимает Сатору. В его поведении есть что-то почти сырое. Как будто кто-то коснулся открытой раны. Как будто кто-то расковырял старую царапину до крови. — Странное имя, — замечает Сатору тем же лёгким, небрежным тоном. Он всегда был мастером ковырять раны. Джуби снова пожимает плечами, потом внимательно смотрит ему в лицо. Не взглядом, выискивающим что-то, как у Обито, а скорее поверхностно. Почти равнодушно. — Это и не должно было быть именем, — отвечает он просто. И это — тоже отличается. — А чем тогда? — спрашивает Сатору. Просто, потому что может. Если бы сейчас на месте проклятия стоял Учиха Обито, несомненно, последовал бы какой-нибудь туманный ответ. Или взгляд в упор. Что-то вроде: «А что ты предложишь взамен?» или «Насколько тебе это важно?». Потому что у них никогда не было простых вопросов и простых ответов. Только торг. Аукцион, где ставки — информация. Кто даст больше, кто получит выгоду. Кто уйдёт с богатством, а кто останется ни с чем. Но здесь — нет такого обмена. Ни расчёта, ни тонкой игры. — Титул, — бросает он, будто бы ему плевать. Будто он не играет в эти игры. Или будто его не волнует, что именно из этой правды станет известно. Ответ — разочаровывающе простой. Без борьбы, без попыток утаить, без затейливых формулировок. Ответ лёгкий. Вероятно — важный. Но всё равно кажется… неправильным. Будто это знание не должно было достаться так просто. Особенно из уст существа, что носит лицо Учихи Обито, но не его манеру говорить. Это не похоже на обмен. Больше на взгляд свысока. Как будто один из них — просто муравей. В том, как Джуби смотрит на Сатору, чувствуется какая-то отстранённость. Холод, отрешённость. Высокомерие, словно он парит где-то наверху и ему абсолютно плевать, что Сатору подумает об услышанном. Будто любое мнение Сатору — ничего не стоит. И это бесит его до глубины души. Та же мерзкая заносчивость, что и у Сукуны. Та же ядовитая уверенность, тошнотворная гордость. Но в то же время — нет. Это не тысячелетняя уверенность проклятия особого ранга. Это… что-то другое. Простая убеждённость. Как у ребёнка, который знает: небо — синее, трава — зелёная. Такая бесхитростная уверенность. Принятие фактов как есть. Он ничего не скрывает. Не потому, что не может. А потому, что не считает нужным. Проклятая энергия — открыта для всех. Заявление. Простой факт. Хотя чувствуется она… вялая. Тихая, почти ничтожная. Что-то гнилое в атмосфере, но не подавляющее. Не соответствующее той браваде, с которой Джуби себя ведёт. Почти безобидна, как у проклятия третьего ранга. Угроза — да, но не более того. Проклятой энергии слишком мало, отмечает Сатору. Слишком мало для того гниющего, просачивающегося миазма, который она источает. Это особый тип злобы. Такой, что бывает только у проклятий особого ранга. Ядовитое, проникающее в кожу, цепляющееся под ногти — просто чтобы посмотреть, когда ты сломаешься. Такое не бывает у обычных проклятий. Даже у первого ранга. Только особый ранг способен вместить в себя подобное. И даже тогда — с натяжкой. Это вопиющее противоречие. Энергия — вялая, как вода весеннего ручья. Это знакомое ощущение, думает Сатору. Он чувствовал нечто подобное только рядом с Сукуной. — Ты лишь часть Джуби, — резко говорит Сатору. Это именно такое чувство, как смотреть в зеркало, которое треснуло. Что-то надломленное, разбитое. Как лоскутки луны до её полного восхождения. Джуби улыбается. И теперь — по-настоящему. Улыбка проникает внутрь. — Ты прав, — отвечает он. И голос у него становится почти живым. Он странен — как перепутанная головоломка. Это Обито, но не совсем. Обито, смешанный с кем-то другим. — Ты наблюдателен. Это всего лишь скупая заметка. Крохотный факт, который кто-то записал бы на полях во время презентации, а потом выкинул бы в мусор уже через пару минут. — Это лишь часть «меня», — произносит оно и кладёт руку на грудь — жест, который должен что-то значить. Но сейчас он больше похож на насмешку, чем на искренность. Это движение совершается просто потому, что его так принято делать: положить руку на сердце, чтобы указать на «себя». Но Сатору видит, что проклятие перед ним понятия не имеет, зачем это делается. Оно наклоняет голову вбок, словно в задумчивости, на секунду задерживает ладонь на груди, а потом даёт ей упасть вдоль тела. — Это тело — всего лишь клон, — наконец говорит оно, голос становится отстранённым, почти скучающим. Словно играть в человека ему уже наскучило. — Это копия Обито. Клон. Техника, думает Сатору. И весьма полезная, к тому же. Вероятно, что-то, что Учиха Обито позаимствовал у кого-то давным-давно и притащил с собой в современность. Хотя, конечно, то ли из-за того, что это всего лишь жалкая копия, то ли потому что сама техника была изначально несовершенна — но, похоже, слабость этого клона в том, что он способен быть лишь частью от оригинала. Однако, если проклятие сумело проявиться в клоне — или даже через него — это ничего хорошего не сулит. Особенно если учесть, что ранее оно было запечатано. — Ты не клон, — замечает Сатору. Потому что хотя существо и сказало, что его тело — клон, ни слова не было о нём самом. Оно снова смотрит на Сатору. И в этом взгляде есть что-то от детской безмятежности. Просто и прямо, как тот светлый, наивный восторг, который бывает только у детей. — Я — нет, — легко отвечает оно. Больше нет споров. Сатору сомневается, что они когда-нибудь ещё будут. — Я не должен был оказаться в этом теле. «Должен». Значит, именно Учиха Обито создал клон, а не проклятие в его теле овладело способностью создавать его. Это внушает хотя бы какую-то надежду — что, возможно, оно пока не настолько сильно. Но тогда зачем был создан этот клон? И выходит, Обито не может контролировать создание, которое сам же породил? Вопросы, думает Сатору. Снова и снова — новые вопросы вместо ответов. И, быть может, именно в этом, в этой одной-единственной, чертовски раздражающей вещи — проклятие в теле Обито действительно отражает самого носителя. — Я лишь фрагмент себя, — объясняет оно. — Когда это тело исчезнет, я вернусь к себе. Оно затем прямо смотрит в глаза Сатору. Взгляд по-прежнему детский. Почти любопытный. — Тебе от этого легче? — прямо спрашивает оно. В его насмешливом тоне звучит ироничная искренность. Хотя, пожалуй, в его голосе теперь неразличимо, где насмешка, а где правда. Сатору улыбается в ответ. Эта улыбка — не из приятных. Он задумывается, может ли это проклятие вообще отличать одно от другого. Может ли оно различать, где улыбка, а где угроза? И имеет ли это значение? Что значит — родиться как проклятие? Стать этим? Беззаботным и небрежным, если не обращать внимания на зловонную, густую тьму, что бурлит под кожей. Кто или что создало это проклятие? — Ты хотел убить меня, — говорит оно, растягивая слово «убить», словно пробуя его на вкус. В голосе по-прежнему звучит неподдельная радость. Сатору почти уверен, что радость — настоящая, хоть и не понимает, откуда она берётся. — Ты угроза, — отвечает Сатору так же весело. Хотя в его весёлости куда меньше искренности. Но… имеет ли это значение? Проклятие перед ним будто не замечает. И точно не заботится об этом. — Ты не первый, — отзывается оно, слишком равнодушно, чтобы чувствовать хоть каплю страха перед сильнейшим. — Кто хотел убить Обито — и убить меня вместе с ним. Мозг Сатору на мгновение спотыкается, отстаёт от происходящего, запинаясь на этом почти небрежном признании проклятия. — У тебя даже внешность такая же, — мечтательно замечает Джуби, жестоко — в той особенной детской жестокости, что не осознаёт собственной боли.

***

Оно помнит человека. С серебристыми, словно шёлк, волосами и глазами, что не совпадали по цвету. Оно помнит этого человека. Помнит запах волков и аромат грома в воздухе. Помнит, как чувствовалась молния на коже, когда чакра того человека вспыхивала. И как в сердце Обито появлялась странная боль — словно его пронзала самая яростная буря. Оно помнит этого человека, стоящего на другом конце поля битвы. Оно помнит, как Обито вспоминал свою юность. Этого человека, себя самого и девушку, которую оно никогда не видело на поле боя. Оно помнит вспышки чужих воспоминаний внутри своего сознания. Оно помнит жгучую боль в сердце. Оно помнит, как смотрело на того человека чужими глазами и думало: «Ты опять победил», — с чем-то ужасным на языке, словно глотая камни и щебень. Оно помнит, как подумало: «Почему это всегда ты?» — с той же самой болью, что когда-то испытывал Учиха Мадара, глядя на брата, который больше никогда не проснётся. В конце концов. Человека больше нет. Над головой другое лунное сияние. Битва окончена. Война завершена. Осталось только одно — «Почему?» Оно не понимает. Оно не понимает, почему, даже если миры разные — Обито видит тень Хатаке Какаши в Годжо Сатору. Теперь оно замечает ещё одно сходство. И с этим осознанием оно понимает ещё меньше. Это тоже — нечто, чему предстоит научиться со временем.

***

Одно дело — предполагать, что твой предок когда-то пытался убить человека, ставшего проклятием, которого он — они? — явно любили. Совсем другое — узнать это наверняка. Одно дело — знать, что безымянный, никчемный Годжо убил Учиху Обито, превратив его в проклятие. Совсем другое — узнать, что это была не защита Учихи Обито, а холодный, расчётливый замысел. Попытка убить Учиху Обито, чтобы уничтожить и проклятие внутри него. Так говорил Джуби. Он может лгать, думает Сатору. Ведь Сатору не знает его манер и признаков, когда тот говорит ложь. Но с другой стороны… А что, если это правда? Сатору думает, что должен бы чувствовать радость. Он думает, что должен радоваться тому, что его предок нёс на своих плечах ответственность за весь мир — так же, как и он сам сейчас. Он думает, что должен быть доволен тем, что его предок посмотрел на мир, посмотрел на Учиху Обито — и выбрал мир. Но он не чувствует радости. Ему горько. Это ощущение жжёт, как горькая отрава, застрявшая на языке. Потому что что-то пошло не так. Тот безымянный, никчемный Годжо выбрал мир… Но что-то в этом решении сломалось. И, возможно, это «что-то» — это сожаление. Сатору почти видит это. Почти ощущает кровь в воздухе и видит умирающего человека перед собой. Почти представляет, как кто-то другой стоял на его месте, с глазами небес в черепе и миром у своих ног. Но даже вся сила мира не может вернуть мёртвых к жизни. По-настоящему — не может. Это Сатору знает лучше всех. Видя того человека, мёртвого, забытым телом в углу мира дзюдзюцу. Его тело обмякшее, волосы растрёпаны, одна рука оторвана, жизнь — разорвана. Он задаётся вопросом, стоял ли кто-то однажды на его месте. Только вместо человека с развевающимися тёмными волосами и разорванной золотой рясой, там лежал изуродованный человек с короткими волосами и окровавленными фиолетовыми одеждами. Он задаётся вопросом, стоял ли кто-то на том же месте, что и он. Потому что, должно быть, стоял. Должен был стоять. Он задаётся вопросом, какие слова были сказаны. Он задаётся вопросом, разомкнул ли Учиха Обито губы и произнёс ли… — Хотя бы… прокляни меня… напоследок, — словно это была жалоба. Или сожаление. Или тоска по чему-то, что когда-то было, но больше никогда не будет. Между тем, чтобы быть другом, и тем, чтобы быть сильнейшим — Сатору мог быть только кем-то одним. И вот кем он стал. Годжо не может проклинать. Ему это запрещено. Потому что, сделав это, он нарушает запрет. Потому что, сделав это, он переступает черту, за которую больше нельзя вернуться. Может, Сугуру сказал это в шутку, как последнюю, саркастичную колкость перед тем, как отправиться туда, куда уходят мёртвые. Но в этих словах было нечто искреннее. Мимолётное «а вдруг». Мелькнувший образ будущего, нарисованный вместе. Взгляд в «а что, если бы» и «может, я мог бы». Что-то вспыхнуло в глазах Сугуру в этот момент. В ту секунду, что разделяла его слова и смех. Возможно, он тоже знал, что Сатору был избранным — ещё до того, как стал просто Сатору. А боги не могут выбирать, кому нарушать порядок мира. Но Сатору не может отрицать, что в тот миг он увидел будущее. Оно почти коснулось его пальцев. Оно было манящее, почти гипнотическое. Что-то, заставившее его тянуться к тому, чего никогда не будет и не может быть. Когда-то, наверняка, и другой стоял на этом самом месте. Он думал, что их пути никогда не пересекались. И всё же. Пересеклись. На одно-единственное мгновение. Их дороги слились в одну точку. В точку, где бремя быть сильнейшим сталкивалось с долгом быть тем, кого любят. В точку, где нужно было сделать выбор, но где на самом деле никогда не было настоящего выбора. Между тем, чтобы быть сильнейшим, и тем, чтобы быть другом — существовал лишь один путь. И это, должно быть, тоже знал тот безымянный Годжо. Это, должно быть, тоже промелькнуло в его сознании в тот застывший капсюль времени. Между миром и Учихой Обито, тот безымянный, никчемный предок выбрал мир. И всё же. Когда тот безымянный, никчемный, ужасно нерешительный Годжо стоял там, где когда-то стоял Сатору, и был вынужден сделать тот же самый выбор… Между тем, чтобы быть сильнейшим, и тем, чтобы быть другом… Существовал лишь один путь. Сатору не знает, какие слова были сказаны в тот день. Он не знает, что обсуждали Учихa Обито и тот безымянный, никчемный, ужасно нерешительный предок. Он не знает, что было до того, и не знает, какое будущее тот безымянный, никчемный, ужасно нерешительный предок тогда увидел. Но оно, наверное, стоило больше, чем весь мир. И, может быть, тот предок вовсе и не был таким уж нерешительным. Потому что решение такого масштаба не могло исходить от человека, который действительно не может решиться. Такое решение принимается, зная, что оно обречёт тебя навеки. У того предка было многое, чего не хватало. Имени, внешности Сатору, этики, морали… Но, возможно, того, чего у него не отнимешь, — это убеждённость. В последний момент, в час Х, тот предок встал на место Сатору и выбрал другой путь. Он должен был увидеть перед собой будущее, которого отчаянно желал. И Сатору не знает, что хуже. Убить человека и обречь мир ради любви. Или убить человека ради мира, а затем, в последнюю секунду, пожалеть и попытаться всё вернуть обратно — перечеркнув всё, ради чего ты стоял мгновением ранее. История между Учихой Обито и тем безымянным, никчемным, на этот раз решительным предком не заканчивается на этом. Но всё, что будет дальше, едва ли окажется сказкой, о которой мечтал тот предок. Клана Учиха больше нет, Учиха Обито должен быть мёртв, а мир, который он когда-то знал, исчез давным-давно. Учиха Обито проснулся бы в мире, где клан Учиха давно забыт, и его кровь запятнала руки друга. В конце концов, тот Годжо утянул их обоих в трясину, чтобы утонуть вместе. И всё же. Учиха Обито до сих пор жив. По воле давно умершего человека. Возможно, и он сам желал, чтобы его история закончилась столетия назад. — Как его звали? — спрашивает Сатору, звуча почти небрежно, слишком спокойно для того, что он на самом деле чувствует. В ушах у него грохочет. Он думает, что это его собственное сердце. А может быть, это сердце Учихи Обито. — Какаши, — произносит проклятие. Голос звучит в точности, как у Обито. Больше нет мешанины голосов, как в сломанной головоломке, а есть нечто цельное и печальное. Это шёпот на ветру, пропитанный тысячью чувств и тысячью воспоминаний. Это слово-тяжесть. Короткое, простое, но способное раздавить собой небо и ещё больше. Какаши, думает Сатору. Пугало. Странное имя, если воспринимать его буквально. Сатору уверен, что никто, кроме самых старомодных или чудаковатых магов, не осмелился бы назвать так ребёнка. Но если взглянуть под другим углом — это удивительно подходящее имя для кого-то, отмеченного как сильнейший. Пугало, сторож поля. Отгоняющее птиц и вредителей, мешающих росту урожая. Это завуалированный способ клана Годжо назвать новорожденного своим и мира дзюдзюцу защитником. Пугало над полем. Щит от проклятий, угрожающих мирным жителям каждую минуту. Это совсем не похоже на имя Сатору, которое было предназначено лишь для возвышения его самого и, в свою очередь, клана Годжо. «Какаши» — почти благородное имя, сентиментальное. Сатору даже кажется это немного ироничным. Потому что при всём том, что Годжо Какаши, должно быть, защищал… В конце концов он не смог уберечь то, что было ему важнее всего. Между миром и Учихой Обито он мог защитить лишь одно. И он сделал свой выбор. Кости были брошены давно, и он оправдал своё имя. Пугало на поле, что охраняет всё, кроме одного тела. — Подходит, — произносит Сатору, почти мечтательно. — Да? — спрашивает проклятие в ответ, столь же легко. Его взгляд витающий, почти насмешливый. Его форма — искажающаяся, мерцающая вне ткани реальности. В один миг перед Сатору сидит Учиха Обито. В следующий… Перед ним мужчина с седыми волосами. Всё остальное у него размыто, теряет форму и снова исчезает в пустоте. Проклятие вздыхает. Один миг. Потом другой. Губы мужчины изгибаются в ленивой улыбке — прежде чем снова принять облик Обито. — Это тело на исходе, — говорит проклятие легко, почти весело, голосом другого человека. Голос у него глубокий, успокаивающий. Тот, что ужасно не сочетается с обликом Обито. — Не знаю, когда мы встретимся снова. Проклятие поднимается. И машет Сатору рукой. — Но мы ещё встретимся, — обещает оно. И Сатору не сомневается — это тоже правда. На губах у него улыбка. Беззастенчиво детская. Почти злая. — Может, тогда ты уже не сможешь отличить. Это, тоже, Сатору чувствует, — обещание. — Сомневаюсь, — отвечает Сатору, умом уже далеко-далеко отсюда. Проклятие лишь улыбается. Его волосы — мерцающая вещь при лунном свете. Мелькают между серебром и чёрным. — Если отличишь — расскажу тебе историю в подарок. И затем, с шёпотом, исчезает. Сатору подносит руку к своим волосам, перебирая тонкую прядь между пальцами. — Совсем не похоже, — думает он. — Учиха Обито, должно быть, слеп. Он не понимает, почему это его так раздражает. Он не понимает, почему ему так хочется затмить тень Годжо Какаши своей собственной.