Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Звание «монстра» связано не столько с характером, сколько с тем, что скрывается внутри. А еще есть Король Проклятий. Титул, в котором в равной мере сплелись сила и чудовищность. Все проклятия, все твари склоняются перед ним, ибо он — Король, и равных ему нет. Существо, что живёт и позволяет жить лишь по своей прихоти, по настроению — переменчивому, как ветры над морем. Ты не поднимаешь головы, когда находишься в присутствии Рёмэна Сукуны. Таков он. Чудовище, что можно назвать лишь одним словом — «уникален». Живёт как хочет, требует, как хочет, потому что может. Потому что под небесами нет никого, кто мог бы сравниться с ним. В мире проклятий он — миф, которого никто не осмеливается ставить под сомнение. Если он говорит, что небо красное — значит, так и есть. Если он говорит, что трава синяя — так тому и быть. Если он говорит, что ты умрёшь — ты умрёшь. Даже безмозглые проклятия склоняются перед ним — инстинкты заставляют, чтобы не стать теми, кто будет растоптан, если Рёмэн Сукуна сочтёт их жалким вызовом своему трону. Но, ах… Это чудовище — не безмозглое проклятие. Оно — разумное. Оно скрывается под ярко-красной луной, с глазом алым, как кровь, и телом, границ которого не прочертить. Оно — тоже без равных. Но это не король. Ведь ты не можешь править, имея лишь девятерых подданных и мир, погружённый в вечный сон. И это не бог. У него нет ни поклонников, ни тех, кто жил бы в подчинении его прихотям или согласно воле небес. Оно просто…

***

Король проклятий «смеётся». Громкий, гулкий звук отскакивает от стен этого замкнутого мира — обширного пространства, которое кажется бесконечным, но на самом деле таковым не является. Существо ещё не знает многого, но уже понимает: снаружи мир гораздо больше. Гораздо шире. Гораздо… лучше. Оно ещё не знает, что такое «желание». Но сейчас — оно хочет. Оно хочет услышать этот смех собственными ушами. Оно хочет вкусить пыль из внешнего мира. Оно хочет ощутить настоящий лунный свет на своей спине. Оно знает: это — «тюрьма», «узилище». Не такое, как девять других «тюрем», что оно помнит. Не такое, как та с толстыми красными прутьями, способными удержать лиса. Скорее — это бесконечный холст, на котором не нарисовано ничего. Даже солнца здесь нет. Оно знает: оно «заключено» в теле «джинчуурики». Хотя оно ещё не понимает значения этих слов. Это — обучающееся чудовище. Разумное. Оно растёт. Постоянно. Но этот вопрос ускользает от него. Потому что у него нет опыта. Всё, что оно знает — исходит от его «матери». Опять же, слово, которое оно чувствует как важное. От которого по позвоночнику проходит дрожь, пробегает по телу и оставляет ощущение, будто этот мир должен быть ему знаком до бесконечности. Но что такое «мать», оно по-настоящему не знает — кроме случайных вспышек белоснежных волос и фигуры, возвышающейся как человек. Оно видело многое. Но не знает, что большинство этих вещей значат. Оно не было создано, чтобы быть разумным. В самом своём зародыше оно просто дышало. Просто жило. Возвышаясь над миром. А потом всё изменилось. Потом оно стало двигаться, рычать, и обрушивать мир. Оно — обучающееся чудовище. Оно — чудовище, стоящее на вершине всех остальных. Когда его предназначением было просто существовать — оно существовало. Когда его предназначением было разрушать — оно разрушало. Оно знает, что оно сильное. Возможно, сильнейшее. Это инстинкт высшего хищника. Хотя оно не знает иерархии силы, оно чувствует: оно — на самой вершине. Возможно, лишь чуть ниже «матери». Но не совсем. Оно не знает, что такое поражение. Пока не настал тот день, когда оно проиграло одному человеку. Своему «джинчуурики». Самопровозглашённому будущему Хокаге, давно ушедшему в прошлое. Человеку по имени Учиха Обито, названному так двумя людьми, которых больше нет. Оно помнит: оно почувствовало нечто тогда. Когда попыталось заставить тело человека двигаться по своей воле — и не смогло. Столкнулось с барьером, вынудившим его склониться. Преклониться. Хотя оно не понимает — что это было. Но и это оно познает со временем. Теперь оно стало «проклятием». Так тому и быть. Его участь — быть вершиной всего, чем бы оно ни стало. Будь то растение, чудовище — или проклятие. И потому оно учится. Его инстинкты велят ему подчинить себе каждую землю. И потому оно рычит. Его инстинкты велят ему познавать. И потому оно учится. Его инстинкты велят ему пожирать. Но, ах, оно не может. Оно застряло внутри этого человека. А потом перед ним появляется другой вершитель. Они не «равны», нет. Оно знает, что Сукуна ещё не «цельный», в отличие от него — того, каким оно было в прошлом. А значит, они не равны. Потому что оно лучше всех чувствует: сила части — лишь муравей в сравнении с целым. Может быть, когда Сукуна обретёт целостность, они смогут быть «равными». Но пока что Сукуна превосходит его лишь тем, что несёт в себе богатство знаний и опыта, которого у него нет. Хотя, раз уж Сукуна силён даже в «части», его советы, пожалуй, стоит выслушать. И вот Сукуна смеётся. И смеётся. Оно ждёт. Оно затаилось. А потом Сукуна спрашивает: — Что создало тебя? Оно как-то понимает, что этот вопрос адресован ему. Оно смотрит на луну. Видит проблеск длинных, длинных белых волос и лицо, бледное под лунным светом. — Мать, — говорит оно. Хотя из его пасти выходит лишь набор искажённых звуков. Но для него самого они звучат осмысленно. Не для других. Сукуна лишь моргает в «недоумении», а потом делает движение плечами — знак того, что он не понял ни слова. Тогда оно осознаёт: оно говорит на языке своей «матери». Ведь она была первой, кого оно когда-либо знало. И потому её язык стал первым, что оно услышало и выучило. Оно пробует снова — заговорить на языке людей. Обито. Наруто. Изуны. Снова неудача. Слова звучат не так. Не в том «тоне», не в той «высоте». Всё неправильно. И от этого осознания ему хочется обрушить весь мир, как карточный домик. Или как фигуры на доске, когда её переворачивают. Оно не понимает, почему возникает это «желание». Оно не знает, что это чувство называется «гневом». Но и это, тоже — оно познает со временем. Ведь время — это то, чего у него в избытке. И потому оно отступает. Пробует вкус этих человеческих слов, звуков, интонаций — на собственном языке. И вкус этот… Восхитителен.

***

Обито и сам не понимает, как именно, но точно знает — эта щека с двумя глазами и ртом только что махнула ему рукой, отпуская. Со стороны это выглядело бы почти комично, если бы не весь тот тревожный разговор, что только что состоялся. Разговор между ним, Сукуной и Джуби. Хотя Обито не понял ни единого слова из произнесённого этой тварью, главное было очевидно — она ответила. И она слушала. И слушает сейчас. Даже если они уже не говорят вслух. Обито знал, что хвостатые звери могут слышать и видеть через глаза и уши своего сосуда. Но сейчас всё словно пошло вкривь и вкось. Мир будто слегка накренился и стал пугающе неправильным. По крайней мере, Джуби теперь молчит. Хотя это и не даёт никакого утешения, если учесть, что замолчал он только потому, что Сукуна каким-то образом услышал его. И, что пугает ещё больше, он что-то знает о его подлинной природе. Хотя что именно знает Сукуна — остаётся загадкой. Но сам факт того, что он что-то знает, уже говорит о многом. Может быть, дело в том, что они оба — проклятия? — Можешь быть свободен, — говорит Сукуна. И Обито снова почти видит невидимую руку, отмахивающуюся от него, как от надоедливого насекомого. Пугающе самоуверенное поведение — особенно учитывая, что исходит оно от пары глаз и рта на щеке подростка. Но, в то же время, в этом есть нечто… правильное. Как будто Сукуна должен быть таким — высокомерным, независимо от того, в каком обличье он находится. Обито догадывается, что это чувство рождено его инстинктами. Или же новой их версией, только что сформированной. Впрочем, сам он тоже не горит желанием оставаться здесь дольше. Быть участником разговора, и в то же время не быть. И при этом узнать, что второй собеседник — Джуби? Нет, ничего приятного в этом нет. Ощущение, будто в его душу заглянули. Будто он стоит перед ними нагой — под взглядом этих глаз, которые видят всё в нём. И теперь, когда Обито знает, что Джуби слышит и видит всё через него? Это ощущение становится вдвойне мучительным. — Увидимся вновь, ты и я, — говорит Сукуна. Голос с оттенком финальности. Глаза закрываются, рот исчезает. Щека снова становится гладкой, чистой, будто ничего и не было. Юдзи продолжает спать. Его дыхание ровное, он и не подозревает, о чём только что шла речь. В этот момент… Обито не уверен, к кому именно были обращены слова Сукуны.

***

Возмодно, всё началось с того, что Махито, как всегда, вёл себя по-своему. То есть, неумело говорил всё, что не касалось его собственных интересов. Обычно Кэндзяку это нисколько не тревожило — он давно понял, что изменить образ мыслей Махито невозможно. Кэндзяку всегда считал: Махито — это ребёнок с игрушечной коробкой, в которой собраны все игрушки мира. Коробка — это, разумеется, сам мир. А игрушки — люди. Но проблема с таким ребёнком в том, что он обращает внимание только на то, что его интересует. И хотя это вполне естественно и даже уместно, интересы ребёнка редко совпадают с тем, что действительно важно. Поэтому Кэндзяку снова и снова приходилось вытаскивать нужную информацию из причудливых речей Махито о жизни, природе души и смерти. Хотя всё, чего он хотел, — это узнать детали недавней драки. (Это утомительно. И, что хуже всего, за это никто не благодарит. Потому что другим проклятиям, по правде говоря, всё равно на такие «логистические» детали. Они не видят смысла в его расспросах. Думают, что это просто странная причуда Кэндзяку. Что-то, что его забавляет. И поэтому позволяют ему задавать вопросы — чисто из вежливости, так сказать. Именно по этой причине Кэндзяку и не доверил им ничего, кроме «Шибуя. Бой.» Простые они, что уж. Снова-таки, возможно, это возраст. Но Кэндзяку порой вспоминает былое и только вздыхает: сколько же времени ещё пройдёт, прежде чем проклятия догонят его в интеллектуальном развитии? Впрочем, всё в порядке. К счастью, он сам всё ещё здесь, чтобы направлять их по нужному пути.) Кэндзяку думал, что выжал из Махито всё возможное. Хотя, надо признать, возможно, это была — всего лишь немного — ошибка. Что он не стал настаивать, когда Махито описал проклятие как «красные глаза и большое» и тут же снова ушёл в свои рассуждения о душе этой твари. Он вынужден признать — это было неосмотрительно с его стороны. Возможно, всё из-за того, как этот рёв швырнул его обратно в прошлое. На столетие, а то и больше. В то время, когда он носил другую оболочку, имел иное лицо. В то время, когда по земле бродили чудовища, а его сила ещё не достигла нынешней полноты. Тогда он часто игнорировал их территориальные распри и вместо этого создавал свои собственные фронтиры — через эксперименты и исследования. (Это… ну, как бы сказали люди, — «особенность». Проклятия ищут территорию, словно безумные звери, и нет иного объяснения, кроме как-то, что территория — это власть. А проклятия стремятся к власти, как мотыльки к пламени. У Кэндзяку этого нет. У него нет физической территории, нет ни клочка земли, на котором стояла бы его подпись. Он знает, что другие находят это странным. Ханами частенько косится на него, а Дзёго иной раз бросает колкое замечание насчёт этого — но всё это легко отмахнуть отговоркой: мол, тело-то у него человеческое. Хотя правда в том, что у Кэндзяку есть своя тяга к территории, просто она не физическая. А интеллектуальная. Потому что земля меняется. То, что раньше было прекрасным дворцом, сегодня может быть облезлой коробкой жилого комплекса. А вот те следы, что он оставил в истории дзюдзюцу? Будучи Камо Норитоши? Это будет записано навеки. Чтобы потомки Камо, мол, знали, чего делать не стоит (ха, будто они сами не пользуются его знаниями в своих целях, лицемеры). Чтобы другие маги шептались о том, каким чудовищем он должен был быть. Имя, которое будут передавать сквозь века. Многим и ещё многим. И это тело? Кэндзяку уверен, что имя «Гето Сугуру» будет таким же. Кэндзяку вполне нормален в своих инстинктах, благодарствую. Просто эти простодушные не могут осознать красоту всего этого. Красоту нематериальной территории. Территории, имя которой — история и память. Во всех вокруг. И во всех, кто придёт после. Ну и ладно. Всё равно они не проживут достаточно, чтобы услышать свои сказания. Они — не он, в конце концов. Бедняжки. На самом деле, единственный, кто может понять его — это старое дерево по имени Тенген. Который, по сути, закрылся в уединении, как какой-нибудь отшельник. Его имя забыто, если только кто не вспоминает о его барьере. Он стал чем-то вроде фонового шума. Тенген… Вот же глупец без амбиций. Наверняка уже впал в старческий маразм. Давно пора на пенсию. Что, конечно, абсурдно — если говорить о таких, как они. А, хотя да… это ведь сам Кэндзяку потянул за ниточки, чтобы сосуд Тенгена был уничтожен. Но этот старый дурак и раньше жил, как отшельник. Так что вина, полагает Кэндзяку, делится как один к девяносто девяти. Где один — это он. Очевидно.) Проблема в том, что Кэндзяку представлял себе это существо как нечто вполне определённое — с красными глазами, с обликом, пусть и нечеловеческим, но узнаваемым. Будь то человек или зверь. Но затем Махито начал делать то, что Кэндзяку мог бы назвать навязчивым поведением: он пытался лепить своих игрушек в образ нового увлечения. Это было вполне ожидаемо, пусть и немного по-детски. Особенно если судить по тем бесформенным мясным ошмёткам, что были разбросаны по территории Махито, когда тот в ярости лепетал что-то про «неспособность ухватить душу». Для Кэндзяку это всё звучало как бессмысленный шум. Но потом… лица у этих неудавшихся проклятий стали выглядеть пугающе похоже. Странно похоже. Махито возбуждённо говорил, что ему удалось «захватить часть души». Что, снова-таки, звучало как бессмысленный лепет. И обычно Кэндзяку бы просто проигнорировал это. Юношеское увлечение незрелого проклятия. Но он не мог выбросить то лицо из головы. Он, хоть это и немного неловко признавать, провёл довольно много времени, разглядывая угловатое, инородное лицо этого неизвестного проклятия — и тогда понял, почему оно показалось таким знакомым. (Тенген однажды уже не успел получить новый сосуд вовремя — из-за вмешательства Кэндзяку, — и всё тогда пошло прахом благодаря какому-то Годжо. Но это уже совсем другая история. Хотя можно быть уверенным, что в этот раз никакой Годжо ему не помешает, но это к слову… Тогда Тенген… изменился. Его облик стал менее человеческим. Более… чем-то. Это не похоже на других проклятых. Нет. Если те были вязкие, мясистые создания, то Тенген напоминал вырезанную из мрамора фигуру. Что-то не того цвета. Он часто прятался за вуалью или веером в течение тех нескольких месяцев, пока не нашлось решение. Если, конечно, он вообще не прятался, как обычно, и не приходилось ему, ужас какой, разговаривать с людьми. Кэндзяку хорошо запомнил это лицо — одна из его прошлых форм сохранила эти воспоминания. Тогда это вызвало настоящую панику, стало настоящей сенсацией. До тех пор, пока Тенген не обрёл человеческий облик после того, как, к сожалению, появился новый сосуд. Но Кэндзяку не может забыть тот облик. Его нечеловечность. Его инородность. Это слишком яркое зрелище, чтобы его стереть. Это облик, созданный инаковостью Тенгена. Его техникой. Его сущностью. Многие проклятия не обладают этим. Они происходят от людей и потому отражают то, чего люди боятся. Но суть в том, что страх должен быть визуализирован. А Тенген? Его облик — это нечто редкое даже среди проклятий, потому что он… странный. Не столько страшный, сколько просто странный. Нечеловеческий. Отчуждённый от мира. Людям трудно породить проклятие с таким же обликом, потому что невозможно, чтобы они видели его одинаково. Их страхи, смешанные вместе, чаще порождают нечто более человекоподобное или хотя бы узнаваемое. Но не… нечто вроде Тенгена. И вот в чём вся загвоздка. Это лицо… Оно похоже на лицо Тенгена. Это инаковость. Похожесть на человека — и в то же время нет. Чужеродность — словно его лицо вырезано острым резцом, а не сформировано человеческим сознанием. Возможно, именно поэтому Кэндзяку не слышал ни слова об этом проклятии…) — Тенген, ты старый дурак, — думает Кэндзяку. Браки между магами были обычным делом. Особенно между сильными кланами. А Тенген? Пока он был ещё человеком, он считался завидным женихом, как говорили. Его техника — вещь, которую многие хотели бы заполучить. Многие были бы не прочь выдать за него своих дочерей или сестёр, заключить союз, влить его кровь в свой род. Но Тенген отвергал их с такой же регулярностью, с какой они приходили. Но Кэндзяку знает, какова природа человека. Юношеские желания. Безрассудства. Это почти невозможно переварить. Даже представить… (Тенген был обучен как маг, так что он отлично знает, как контролировать свою технику. Но ребёнок от обычной женщины? Которая переспала с юношей в порыве страсти? Или, быть может, другой магички, которая не имела права раскрывать рот? Где она могла раздобыть сосуд — если он и самому Тенгена был нужен? Судьба этого ребёнка была бы очевидной — он стал бы…) — Этого просто не может быть, — заключает Кэндзяку, отводя взгляд. И всё же… Он продолжает поглядывать на него. Одним ухом слушает бессвязный бред Махито, другим — выпускает эти слова обратно. Он не может перестать думать… — А что, если это правда? Но нет. Этого не может быть. Кэндзяку бы знал. Разве нет? Разве нет?..