Лето , звезды , блекс

Они выехали из леса, когда солнце уже перевалило зенит и растеклось по небу густой, медовой желтизной. Мотоцикл катил по грунтовке вальяжно, почти лениво — Рюсей вёл одной рукой, а второй жестикулировал, продолжая монолог, начатый, казалось, ещё в прошлой жизни. — ...и тогда я говорю: «Отец, это не просто мотоцикл, это произведение искусства!» А он мне: «Произведение искусства не должно орать в шесть утра и будить кур». — Рюсей фыркнул. — Кур! Как будто у кур есть эстетическое восприятие! Саэ сидел сзади, держась за край сиденья, и смотрел, как проплывают мимо поля — золотые от сурепки, с редкими вкраплениями васильков. Ветер бил в лицо, и приходилось щуриться. — Эй, Саэнька, — Рюсей обернулся через плечо, — ты там живой? Или мне уже везти труп? Я, конечно, могу, но бабушка твоя меня тогда точно на кол посадит. — Живой, — коротко отозвался Саэ. — Ну и славно. А то я уже начал думать, кого пригласить на твои поминки. Список вышел короткий: я, твой брат и тот попугай, который матерится по-английски. Саэ не ответил. Попугай, судя по всему, был реальным персонажем из прошлого Рюсея, но уточнять не хотелось — любое уточнение вело к новому витку монолога. У развилки дорога раздваивалась: налево — к дому, где ждала бабушка с чаем и расспросами, направо — к старой пасеке, заброшенной года три назад. Рюсей, не спрашивая, свернул направо. — Ты куда? — спросил Саэ. — Расширять твои горизонты, — бросил Рюсей. — Ты у нас астроном, всё в небо смотришь. А я — человек земной. Мне нужно, чтобы ты иногда опускал глаза. — Я не поеду смотреть на очередную развалюху. — Это не развалюха, это место силы, — возразил Рюсей. — И вообще — ты мой пассажир. Пассажиры не голосуют. — Это похищение. — О! — Рюсей даже притормозил от восторга. — Мне ещё никто не говорил таких комплиментов. «Похищение». Запомню. Пасека открылась неожиданно — круглая поляна, залитая солнцем до краёв, с россыпью старых ульев, побелевших от времени, как кости. Трава по пояс. Запах — мятный, пряный, с горчинкой, от которой чуть кружилась голова. Пчёлы давно ушли, и теперь здесь царила сонная тишина, нарушаемая только гулом шмелей и стрекотом кузнечиков. Рюсей заглушил мотор, слез, раскинул руки. — Вот! — объявил он. — Чувствуешь? Энергия. Древняя. Мощная. Прямо как я. Саэ снял шлем, повесил на руль. Огляделся. Место и правда было красивое — дикое, нетронутое, будто сошедшее с картинки из старой книжки про лето. — Здесь хорошо, — признал он. — «Хорошо»? — Рюсей прижал ладонь к груди, изображая оскорблённое достоинство. — Я привёз тебя в лучшее место этой чёртовой деревни, а ты говоришь «хорошо»? Саэ, ты меня убиваешь. Впрочем, — он вдруг ухмыльнулся, — мне нравится, когда меня убивают. Особенно такие, как ты. — Какие — такие? — Саэ прищурился. — С глазами, в которых космос, а эмоций — ноль, — Рюсей шагнул ближе, слишком близко, как он всегда делал, и заглянул Саэ в лицо. — Знаешь, у тебя очень красивое лицо, когда ты злишься. Сейчас, кстати, именно такое. — Отойди. — А то что? — глаза Рюсея блеснули. — Ударишь? Обещаешь? Саэ отступил на шаг, чувствуя, как раздражение поднимается в груди горячей волной. Этот парень был невыносим. Абсолютно, непроходимо, заразительно невыносим. — Ты просто не умеешь держать дистанцию, — сказал он холодно. — Дистанция — это для тех, кто боится подойти, — парировал Рюсей. — А я не боюсь. Я вообще мало чего боюсь. Разве что скуки. И твоей бабушки. Он расхохотался и наконец отошёл, плюхнулся на траву, сорвал травинку, сунул в рот. Саэ остался стоять, переводя дыхание. В голове крутилось несколько вариантов ответа — один резче другого, — но он сдержался. Именно этого Рюсей и добивался: реакции. Любой. Злость, смех, крик — ему было всё равно, лишь бы не равнодушие. — Ладно, — сказал Саэ, садясь на безопасном расстоянии. — Зачем ты вообще меня сюда притащил? — Хотел побыть с тобой наедине, — Рюсей растянулся на траве, закинул руки за голову. — Без бабушки, без брата, без леса с призраками. Только ты, я и ульи. — Очень романтично. — О, ты заметил? — Рюсей приподнялся на локтях, и в его глазах заплясали чёртики. — Саэнька, ты делаешь успехи. Ещё пара дней — и ты начнёшь со мной флиртовать в ответ. Я жду. — Не дождёшься. — Посмотрим. — Он снова лёг и уставился в небо. — Знаешь, что мне в тебе нравится? Саэ напрягся. От Рюсея можно было ожидать чего угодно — от пошлой шутки до внезапной философской тирады. — Что? — спросил он осторожно. — Ты не пытаешься меня переиграть. Многие пытаются. Это всегда заканчивается их унизительным поражением. А ты — ты просто молчишь. И смотришь. И от этого, знаешь, хочется болтать ещё больше. Чтобы ты наконец не выдержал и сказал: «Рюсей, заткнись». И тогда я скажу: «Заставь меня». Саэ медленно выдохнул. — Ты невыносим. — Спасибо, — Рюсей просиял. — Это лучший комплимент за сегодня. После «похищения», конечно. Они пробыли на пасеке ещё с полчаса. Рюсей успел рассказать историю о том, как однажды попытался впечатлить девушку, проехав на мотоцикле без рук, и в итоге въехал в стог сена. Саэ слушал, иногда вставляя короткие реплики, и ловил себя на том, что уголки губ сами ползут вверх. Он, конечно, тут же возвращал лицо в прежнее непроницаемое выражение, но Рюсей, кажется, всё равно замечал — и от этого становился ещё громче, ещё нелепее, ещё невыносимее. — Ладно, звёздный мальчик, — сказал он наконец, поднимаясь и отряхивая джинсы. — Пора возвращаться. А то твоя бабушка решит, что я тебя украл. — Ты и украл. — О, правда? — Рюсей подошёл, протянул Саэ шлем и вдруг, прежде чем тот успел взять его, чуть наклонился и сказал вполголоса: — Тогда я требую выкуп. Например, твою улыбку. Хотя бы одну. В ближайшее время. Саэ выхватил шлем. — Обойдёшься. — Жестоко, — Рюсей ухмыльнулся. — Но я терпеливый. Они сели на мотоцикл, и Саэ, надевая шлем, вдруг понял, что держится за куртку Рюсея ещё до того, как тот завёл мотор. — Ого, — Рюсей обернулся. — Ты уже сам. Мне нравится эта инициатива. — Заткнись и поезжай. — Слушаюсь, босс. Мотоцикл заурчал, и поляна с ульями скрылась за деревьями. Ветер снова ударил в лицо, но теперь он был прохладнее — солнце клонилось к западу, и воздух начинал остывать. Саэ смотрел на мелькающие пейзажи и думал о том, что этот Рюсей — абсолютный, законченный придурок. Но придурок, который почему-то не отпускает. У калитки их, как всегда, ждала Татьяна Павловна. На этот раз она стояла не одна — рядом, на старом деревянном стуле, сидел Рин и лениво листал что-то в телефоне. — Явились, — констатировал он, не поднимая глаз. — А я уж думал, Рюсей тебя в канаву уронил. — Я не роняю ценные грузы, — оскорбился Рюсей, глуша мотор. — Особенно такие красивые. Саэ слез с мотоцикла и, не оборачиваясь, бросил: — Ты когда-нибудь устанешь? — Никогда, — честно ответил Рюсей. — Это мой дар и моё проклятие. Саэ, хочешь, завтра устроим гонки? На великах. От магазина до твоего дома. Кто проиграл — несёт победителя на плечах через всю деревню. Саэ обернулся, и в его взгляде читалось ровно то, что он чувствовал: смесь усталости, раздражения и — тщательно скрываемого — любопытства. — Ты врежешься в забор. — Не врежусь. Я великолепно вожу всё, у чего есть колёса. — Это ты про стог сена? — О, ты запомнил! — Рюсей просиял. — Я польщён. Так что? Гонки? Саэ вздохнул. Спорить было бесполезно. Этот человек не принимал отказа. — Завтра в полдень, — сказал он. — И если ты сломаешь велик отца, я тебя не знаю. — Договорились, Саэнька! — Рюсей завёл мотор, отсалютовал и умчался, оставляя за собой облако пыли и ощущение, что в деревне только что пронёсся маленький ураган. Саэ вошёл в дом. Бабушка уже ставила чайник. — Хороший мальчик этот Рюсей, — сказала она. — Весёлый. — Он невыносимый, — возразил Саэ. — Одно другому не мешает, — мудро заметила Татьяна Павловна. — А кстати, — добавила она, — Банни звонил. Приедет завтра. К обеду. Саэ, уже взявшийся за перила лестницы, замер. — Завтра? — Да. Говорит, соскучился. По тебе, по пруду, по жасмину. — Она улыбнулась. — Хорошо, когда у человека есть друзья. Старые и новые. Саэ поднялся на чердак и открыл окно. Звёзды уже проступали на темнеющем небе. Он нашёл взглядом Вегу — яркую, голубоватую, вечную, — и подумал о том, что завтра будет странный день. Гонки с Рюсеем. Приезд Банни. Два человека, два мира, и он — где-то между ними. «Идиотизм какой-то», — подумал Саэ и закрыл окно. Утро началось без гудка. Просто солнце залило чердак, и Саэ проснулся сам. Спустился вниз, съел кашу, выслушал бабушкины наставления. Рин куда-то ушёл с утра — то ли на речку, то ли в лес, он не уточнял. Ближе к полудню у калитки раздался знакомый рёв. Рюсей приехал на мотоцикле, но рядом с ним, привязанный верёвкой к багажнику, стоял старый отцовский велосипед — тяжёлый, с широкими колёсами и облупившейся рамой. — Твой скакун, — объявил он, отвязывая велик. — Не фонтан, но едет. — Ты серьёзно хочешь гоняться на этом? — А что? Боишься, что я на нём всё равно выиграю? Саэ ничего не ответил. Выкатил из гаража свой велосипед — лёгкий, спортивный, купленный два года назад в городе. Рюсей присвистнул. — Ого. Вот это аппарат. Ну, теперь мне точно придётся тебя нести на плечах. — Ты уже сдаёшься? — Я?! — Рюсей расхохотался. — Саэнька, я не сдаюсь. Я просто реалистично оцениваю техническое превосходство противника. Но дух! Дух не сломить! И они поехали — к магазину, который служил стартовой точкой. Деревня провожала их взглядами: редкие прохожие оборачивались, старушки на лавочках качали головами. Рюсей по дороге кричал что-то про «великую битву века», и Саэ всерьёз подумывал свернуть домой, но не свернул. У магазина их ждал дядя Тоша. Он стоял на крыльце, курил и, завидев сына на старом велике, только вздохнул. — Рюсей, если ты его сломаешь... — Не сломаю, отец! — отозвался тот. — Это исторический момент! Ты станешь свидетелем триумфа! — Триумфа идиотизма, — тихо сказал Саэ. — Именно! Они выстроились у условной черты — трещины в асфальте. Саэ пригнулся к рулю, готовый стартовать. Рюсей рядом — слишком расслабленный, слишком уверенный, будто гонка была для него не соревнованием, а очередным поводом покрасоваться. — На счёт три, — сказал Саэ. — Раз. Два... — Погоди, — Рюсей вдруг посмотрел на него. — А что получит победитель? — Ты же сам сказал — понесёт проигравшего. — Скучно. Давай по-другому. Победитель получает... — он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло то самое выражение, от которого Саэ всегда становилось не по себе, — поцелуй. В щёку. От проигравшего. В знак уважения к силе и ловкости. Саэ чуть не поперхнулся. — Ты в своём уме? — Абсолютно, — Рюсей улыбнулся ангельской улыбкой, которая совсем не вязалась с тем, что он только что предложил. — Ну так что? Страшно? — Мне не страшно, — процедил Саэ. — Мне противно. И вообще — я не собираюсь... — А, то есть ты уже признал поражение? Ещё до старта? — Рюсей покачал головой. — Ай-яй-яй, Саэнька. А я думал, ты боец. Саэ стиснул зубы. Этот придурок умел нажимать на кнопки, о существовании которых сам Саэ даже не подозревал. — Ладно, — сказал он резко. — Но когда я выиграю — ты понесёшь меня через всю деревню и при этом будешь молчать. Весь путь. — Ого! — Рюсей расхохотался. — Это жестоко. Молчать — это единственное, чего я не умею. Но я согласен. Договорились. — Тогда — три. И они сорвались с места. Саэ сразу ушёл в отрыв — его велик был быстрее, легче, лучше слушался. Ветер засвистел в ушах. Он слышал сзади пыхтение Рюсея, который крутил педали тяжёлого «Урала», но не оборачивался. Дорога летела под колёса, знакомая до каждого камешка, — мимо палисадников, мимо колодца, мимо покосившегося забора соседей. До дома оставалось метров сто, когда сзади раздался крик: — Саэ, смотри, гусь! Саэ машинально повернул голову — и тут же понял свою ошибку. Никакого гуся не было. Зато Рюсей, использовав момент, рванул вперёд и теперь нагонял его, хохоча во всё горло. — Ты... — выдохнул Саэ. — А ты купился! — проорал Рюсей, проносясь мимо. До калитки оставалось метров десять. Саэ вдавил педали, выкладываясь до предела. Они финишировали почти одновременно — колёса вильнули, и оба, бросив велики, влетели в траву у забора. Несколько секунд только тяжёлое дыхание и стук сердца. — Ничья, — выдохнул Рюсей, лёжа на спине и глядя в небо. — Обидно. Я уже предвкушал. — Что предвкушал? — Саэ сел, отряхивая рукав от травы. — Твой поцелуй, конечно, — Рюсей повернул голову и посмотрел на него с ленивой ухмылкой. — Ну, или мой. Я не привередлив. — Ты отвратителен, — сказал Саэ, но в голосе не было прежней резкости. Только усталость и что-то, чему он пока не хотел давать названия. — А ты прелесть, — парировал Рюсей. — Особенно когда злишься. У тебя ноздри раздуваются. Очень мило. Саэ поднялся и пошёл к дому, не оборачиваясь. Сзади слышался смех Рюсея — всё тише, потому что тот остался лежать в траве. На крыльце стояла бабушка. И рядом с ней — высокий, светловолосый парень в лёгкой рубашке, с потёртым рюкзаком у ног. Он смотрел на Саэ и улыбался — открыто, тепло, как раньше. — Привет, — сказал Банни. — А у вас тут, я смотрю, весело. Саэ остановился. Оглянулся на Рюсея, который уже поднимался с травы и отряхивал джинсы. Потом снова посмотрел на Банни. — Привет, — сказал он. — Ты рано. — Я спешил. Рюсей подошёл, встал рядом, оценивающе оглядел гостя. — О, — сказал он. — А вот и легендарный Банни. Из фотографий и бабушкиных рассказов. А я — Рюсей. Банни перевёл взгляд на него. В воздухе мелькнуло что-то — не напряжение, но искра. Едва уловимая. — Я догадался, — сказал Банни. — По мотоциклу. — Ага, — Рюсей ухмыльнулся. — Моя визитная карточка. Ну, теперь нас трое. Кажется, лето становится интересным. Саэ стоял между ними — два мира, два человека, — и не знал, что сказать. Поэтому просто пошёл в дом. Сзади, перебивая друг друга, уже о чём-то говорили Рюсей и Банни. До чердака долетали обрывки фраз: «...гонки...», «...какой пруд?...», «...я покажу...» Саэ закрыл за собой дверь, подошёл к окну и посмотрел на небо. Там, в вышине, всё ещё был виден бледный призрак луны. Ему вдруг подумалось, что с этого дня всё станет ещё сложнее. Но впервые за долгое время слово «сложнее» не звучало как «хуже».