your lips, my lips.

      Утро пришло не рассветом, а медленным угасанием тьмы — серым, выморочным, похожим на грязную вату, которую кто-то небрежно раскидал по небу. Я не спала почти всю ночь. Глаза слипались, но стоило сомкнуть веки — и тотчас перед внутренним взором вспыхивала жёлтая сцена: фигура под фонарём, капюшон, натянутый до бровей, и этот смех — короткий, узнаваемый, от которого кровь стыла в жилах. Кот, мой единственный страж и собеседник, всю ночь просидел на подоконнике, глядя в окно с неестественной настороженностью. Животные чувствуют то, что недоступно людям. Они видят тени там, где мы видим пустоту. — Что там? — прошептала я, сама не зная, к кому обращаюсь — к нему или к себе.       Кот моргнул, но не ответил. Только уши его дрогнули, ловя недоступные моему слуху звуки. Я взяла телефон. Ни одного сообщения.       Тэ не появлялся в сети с десяти вечера. Его зелёная точка, этот крошечный маяк в бескрайнем море приложения, погасла и не зажигалась снова. Мои сообщения висели серыми галочками — доставлены, но не прочитаны. Словно он провалился сквозь землю. Словно его никогда и не существовало — кроме моей памяти, прокручивающей вчерашний видеозвонок снова и снова, как заевшую пластинку.       Его лицо. Открытое, без капюшона, без щитов и масок. Те скулы, эти губы, этот взгляд — внимательный, насмешливый, но такой уязвимый в своей честности.       «Ты не сбежишь?» — Нет, — прошептала я в пустоту. — Но куда сбежал ты?       Завтрак прошёл в тягостном молчании. Мама заметила моё состояние — не заметить было невозможно, потому что я дважды пересолила яичницу и трижды налила чай в уже полную чашку. — Наён, — её голос звучал мягко, но в нём прорезались металлические нотки, которые я знала с детства: мама переходила в режим «я всё равно добьюсь правды». — Ты вчера выходила из дома поздно вечером?       Я вздрогнула. Значит, она слышала. — Дышать хотела. — В пижаме и пальто? — Я быстро оделась.       Она помолчала, разглядывая меня поверх своей чашки — недоверчиво, с той всезнающей материнской проницательностью, от которой невозможно спрятаться. — Кто-то тебя обидел? — Нет, мама. Всё хорошо. — Ты врёшь, — она поставила чашку на блюдце с лёгким звоном. — Но я подожду. Когда захочешь — расскажешь.       Второй человек за сутки, который говорит мне эти слова. Мина. Мама. Когда захочешь — расскажешь. А если я не захочу никогда? Если тот, кому я хотела рассказать всё — человек с лицом ангела — исчез, не попрощавшись?       Я не пошла на первую лекцию. Сказала маме, что голова болит — что было правдой, но лишь наполовину. На самом деле я сидела в своей комнате, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и смотрела на пустую улицу. Каждый прохожий в капюшоне заставлял сердце пропускать удар. Каждая остановившаяся машина — напрягаться, всматриваясь в тонированные стёкла.       Кто ты? — думала я о человеке под фонарём. Кто ты — тот, кто оставляет письма на пороге, и тот, кто смеётся в темноте?       Вторую лекцию я всё же решила посетить — больше от безысходности, чем от желания учиться. Сидеть в четырёх стенах было невыносимо. Там мысли набрасывались на меня, как голодные псы, рвали на части воспоминаниями, гипотезами, страхами.       Институт встретил привычным гулом — но сегодня каждый звук казался мне подозрительным. Слишком громкий смех за спиной оборачивался острой иглой в затылке. Слишком долгий взгляд соседа по парте — почти оскорблением. Мина уже ждала на месте, но без кофе — просто стояла, скрестив руки на груди, с выражением человека, который намерен дойти до сути. — Колись, — сказала она вместо приветствия. — В каком смысле? — Ты белая, как полотно. Глаза красные — ты плакала? Или не спала? — она наклонилась ближе. — И это, — она ткнула пальцем в мои волосы, — небрежное? Ты всегда тратишь на укладку полчаса. А сегодня… — А сегодня я хочу, чтобы меня оставили в покое, — отрезала я, и тут же пожалела о резкости. — Прости. Не хотела.       Мина отступила на шаг, но взгляда не отвела. — Я не отстану, ты знаешь. Но не сейчас. — Она кивнула в сторону аудитории. — Идём. Профессор сегодня злой, не стоит опаздывать.       Я вошла вслед за ней и сразу почувствовала — взгляд. Тяжёлый, липкий, он приклеился к моему затылку, как пиявка, и не отпускал, пока я не села на место. Я резко обернулась.       Со Джун сидел за своей партой, уткнувшись в конспект. Хёрин что-то шептала ему на ухо, разрисовывая поля его тетради замысловатыми узорами. Он не поднял головы. Не посмотрел в мою сторону. Ничего. Показалось.       Но я всё равно весь урок чувствовала этот взгляд — даже когда не видела его глаз. Он был там, затылком, кожей, тем древним чутьём, которое остаётся у человека, когда отключаются все остальные органы чувств.       На большой перемене я пошла в туалет — не потому, что хотелось, а потому что нужно было остаться одной, перевести дух, унять дрожь в пальцах. Я стояла перед зеркалом, разглядывая своё отражение: круги под глазами — синие, как чернила, губы бледные, белки покрасневшие. — Довели Наён, — прошептала я своему отражению. — Кто? Ты сама себя довела.       Я открыла кран, подставила ладони под ледяную воду — и в этот момент заметила. На краю раковины, рядом с моим локтем, лежал сложенный вчетверо листок. Я не слышала, как он появился. Я не видела, чтобы кто-то входил. Я была здесь одна — с первой секунды, как закрыла за собой дверь. Значит, он был здесь до меня. Я развернула листок дрожащими руками.       «Ты сегодня в синем. Тебе идёт. Но мне больше нравилось то розовое платье, в котором ты была две недели назад. Ты его больше не носишь. Почему?»       Розовое платье.       Я носила его только раз — на дне рождения Мины, в кафе на другой стороне города. Когда я выходила из дома, было уже темно. В кафе я зашла в пальто и сняла его только внутри.       Кто мог меня видеть? Мы были только с Миной. И официантом. И…И кем-то ещё. Из туалета я вылетела пулей, даже не вытерев руки. Мина, ожидавшая меня в коридоре, увидела моё лицо и, не задавая вопросов, схватила меня за локоть и потащила к выходу. — Что? — спросила она, когда мы оказались на улице, под пронизывающим ветром, который, казалось, дул сквозь пальто, сквозь кожу, сквозь рёбра. — Ничего, — ответила я. — Просто… воздух нужен.       Она не поверила, но снова не стала допрашивать. Я любила её за это. И ненавидела себя за то, что не могу рассказать правду.       Как я расскажу? Что какой-то маньяк оставляет мне письма, совсем как в дешёвых триллерах? Что незнакомец из интернета, чьего лица я не видела до вчерашнего дня — и увидела только затем, чтобы он исчез? Что ночью за мной шли по тёмным улицам и смеялись в затылок? Мина бы испугалась. Позвонила бы в полицию. Настояла бы на том, чтобы я не ходила одна. Всё правильно. Всё логично. Но логика здесь не работала. Здесь работал страх — иррациональный, липкий, заполняющий лёгкие вместо воздуха.       Остаток дня я просидела на лекциях, как автомат — переворачивая страницы, делая вид, что слушаю, записывая что-то в тетрадь. Ни одно слово не задерживалось в голове. Ни одна формула не высекала искру понимания. Я была здесь телом — и где-то далеко мыслями, там, где зелёная точка так и не загорелась.       Домой я возвращалась кружным путём. Вместо привычной короткой дороги через сквер — той самой, где минувшей ночью горел фонарь, — я пошла по длинной, освещённой главной улице, где было много людей, машин, витрин и света.       Я боюсь, — призналась я себе с холодной честностью. — Я боюсь идти по темноте. Я боюсь быть одна.       Я шла, сжимая в кармане перцовый баллончик — маленький, красный, купленный когда-то для «просто на всякий случай», который до сегодняшнего дня валялся на дне ящика. Пальцы дрожали. Металлический баллончик нагревался от тепла руки, но я не выпускала его.       За спиной то и дело слышались шаги — я оборачивалась десятки раз, но каждый раз видела только случайных прохожих: женщину с коляской, мужчину в деловом костюме, подростка в наушниках, грызущего яблоко.       Никто. Никого. Ты просто боишься собственной тени. Но тень, когда я проходила мимо витрины, казалась мне неправильной. Слишком длинной. Слишком чужой. Я прибавила шаг. Почти побежала. Дверь подъезда захлопнулась за мной с гулким металлическим стуком, и я прислонилась к косяку, переводя дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, мешая глотать. — Наён?       Я подпрыгнула на месте. Из тени у лестницы вышел сосед снизу — старик, который каждый вечер выгуливал таксу. Обычный, безобидный, с вечно сонными глазами и папиросой в зубах. — Вы чего так поздно? — спросил он, щурясь. — Дела задержали, — ответила я, чувствуя, как пульс постепенно замедляется. — А вы? — Пёс приспичил, — он махнул рукой в сторону улицы. — Не спится старому.              Я кивнула и скользнула в лифт, прежде чем он успел спросить ещё что-нибудь. Дома я заперлась — щеколда, цепочка, всё, что можно было задвинуть. Задвинула. Кот, встретивший меня на пороге, выглядел встревоженным: хвост трубой, шерсть дыбом, взгляд устремлён в закрытое окно. — Что там? — спросила я, приближаясь к подоконнику.       Кот зашипел — впервые за три года, что он жил у нас. Я выглянула в щель между штор. На противоположной стороне улицы, под фонарём — тем же самым, что вчера? — стояла фигура. Та же. Высокая. В тёмном пальто. Капюшон натянут до бровей. Она стояла и смотрела на мои окна. Я отдёрнула штору, словно ошпаренная, и отступила на несколько шагов. Сердце ухнуло в пятки, оставив в груди зияющую пустоту. — Это сон, — прошептала я, растирая лицо ладонями. — Это не может быть правдой.       Я снова выглянула. Фигуры не было. Фонарь горел жёлтым, выхватывая из темноты пустой асфальт и голую ветку, качавшуюся на ветру, как маятник.       Никого.       Я не знала, что страшнее: то, что он там был, или то, что он исчез. В девять часов я сидела на кровати, вцепившись в телефон, как утопающий в спасательный круг. Приложение было открыто. Его профиль — пустой, без аватарки, без подписей, без намёка на личность. Он не появлялся. Зелёная точка не горела. В девять ноль пять я написала: «Тэ, пожалуйста, ответь». Серые галочки. Доставлено.       В девять двадцать — ещё одно: «Я волнуюсь. Просто скажи, что ты жив». Доставлено. Не прочитано.        В десять — «Я начинаю думать, что ты исчез навсегда. И это разбивает мне сердце сильнее, чем любые странные письма от незнакомца».       Я не хотела писать про сталкера. Это вырвалось само — как крик, который не можешь сдержать, как рвота, которую не можешь остановить.       В десять тринадцать — долгожданное: две серые галочки стали синими.       Прочитано.       Сердце пропустило удар, потом другой, потом забилось с такой силой, что я услышала стук в ушах. Мои пальцы замерли над экраном, не решаясь написать ещё что-то — вдруг он сейчас уйдёт, не ответив? В десять пятнадцать пришло сообщение. @moon_rabbit: Жив. Прости. Не мог ответить. Позвонишь?       Я нажала «вызов» быстрее, чем успела подумать. Гудки — долгие, тягучие — один, второй, третий… — Алло, — его голос звучал совсем близко, но какой-то чужой. Приглушённый, усталый, словно он только что проснулся или, наоборот, давно не спал. — Тэ, — выдохнула я, и в этом одном слове было всё: и страх, и облегчение, и горечь ожидания, и отчаянная, дикая радость от того, что он жив. — Я знаю, — сказал он, и в его голосе послышалась тень улыбки — виноватой, тёплой, такой родной. — Знаю, что должен был написать. Не мог. — Почему?       Он замолчал. Долгая, тяжёлая пауза. Я слышала его дыхание — прерывистое, будто он только что бежал — и ещё какой-то шум на заднем плане. Голоса? Музыка? Я не могла разобрать. — Ты в порядке? — спросила я, когда молчание стало невыносимым. — Не совсем, — признался он тихо. — Но это не то, о чём я могу говорить сейчас. — Тэ. — Наён, — он произнёс моё имя с такой интонацией, будто это было заклинание — и от этого по спине пробежали мурашки. — Я тебя услышал. Про «странные письма от незнакомца». Что это значит?       Я прикусила губу. Не хотела втягивать его в это. Не хотела, чтобы он знал, насколько страшно мне было сегодня, когда я шла по тёмной улице и чувствовала спиной чужой взгляд. — Ничего, — соврала я. — Просто… кто-то оставляет странные записки. Ерунда. — Ты врёшь, — его голос стал твёрже. — Я слышу это по твоему голосу. Ты дрожишь. — В комнате холодно. — Наён. — Что? — Я не могу сейчас объяснить, почему пропал. И не могу сказать, где я был. Но я прошу тебя об одном: будь осторожна. Если кто-то пишет тебе странные вещи — не игнорируй это. Не думай, что это «ерунда».       Его слова упали в темноту моей комнаты тяжёлыми камнями. — Откуда ты знаешь? — спросила я. — Что это не ерунда?       Пауза. — Потому что мир полон людей, которые считают себя вправе владеть другими. И они самые опасные, — тихо сказал он. — Я видел таких. Работа у меня такая. — Твоя работа, — я повторила это слово с горькой усмешкой. — Которую ты скрываешь. Которая заставляет тебя пропадать на несколько дней и не брать трубку. Которая, цитирую, «в сфере, где лучше соблюдать дистанцию». — Да, — просто ответил он. — Та самая. — Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? Кто ты? Шпион? Агент под прикрытием? Заключённый, которому запрещают пользоваться телефоном? — Хуже, — голос его звучал почти весело, но я слышала под этой весёлостью сталь. — Я тот, кого нельзя узнавать на улице.       Я замерла. — Ты в розыске? — Нет, — он почти рассмеялся. — Всё наоборот. Меня ищут — те, кто хочет кусочек меня. Кто хочет прикоснуться, сфотографировать, продать мой образ. И иногда они переходят черту.       В моей голове медленно, как в тумане, начали складываться обрывки мозаики. Его слова о том, что «лицо — это бренд». Его страх показывать себя на видео. Его пропажи, его репетиции, его осторожность, граничащая с паранойей. — Ты кто, Тэ? — спросила я шёпотом.       Он молчал так долго, что я уже решила — не ответит. — Я человек, который очень хочет тебе всё рассказать, — наконец сказал он. — И который не может, потому что боится, что после этого ты исчезнешь. Навсегда. Не так, как я пропадал сегодня, а по-настоящему. — Почему я должна исчезнуть? — Потому что моя жизнь — это не жизнь. Это клетка, в которой есть всё, кроме свободы. И я не имею права тащить туда кого-то ещё.       Мне стало трудно дышать. Не от страха — от ответа, который уже сформировался в голове, но который я боялась произнести вслух. — Ты айдол, — сказала я, и это была не вопрос. Это было утверждение.       Тишина. — Наён… — Ты айдол, — повторила я, уже громче. — Тот, кого показывают по телевизору. Тот, на кого девушки вешаются на концертах. Тот, кто не может выйти в магазин без охраны. Поэтому ты больше месяца не показывал лицо. Поэтому ты отключаешься на несколько дней — у вас же там камбэки, выступления, съёмки? «Репетиция» — это был намёк, да? — Наён, пожалуйста, — в его голосе впервые прозвучала мольба. — Не надо сейчас. — А когда надо? — я вскочила с кровати, заходила по комнате, не в силах усидеть на месте. Кот провожал меня испуганным взглядом. — Когда ты скажешь: «Привет, я тот самый парень с обложек, которого ты видишь в новостях, только ты об этом не знала, потому что я скрывал лицо, как преступник»? — Я не преступник. — Но ты врешь мне. С первого дня. — Я не вру, — его голос стал ниже, почти шёпотом. — Я не договариваю. Это разные вещи. — Для меня — нет, — отрезала я, и в голосе моём прозвучала такая горечь, что я сама испугалась. — Я влюбляюсь в голос, в глаза, в смех. А оказывается, что у этого смеха миллионы слушателей. Что я — одна из миллионов. — Ты не одна из миллионов, — сказал он твёрдо. — Ты — первая, кто не знал, кто я. И это самое дорогое, что у меня было за последние годы.       Я остановилась посреди комнаты. — Было? — Есть, — поправился он быстро. — Есть. И я не хочу это терять.       Я стояла, сжимая телефон в руке, и чувствовала, как слёзы подступают к горлу — горячие, солёные, бесполезные. — Тэ, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я боюсь. — Чего? — Всего. Тебя. Сталкера. Себя. — я всхлипнула, и это был первый звук, который я не смогла сдержать. — Того, что завтра ты снова исчезнешь. Или того, что твои фанаты узнают обо мне и сожрут живьём. Или того, что человек с письмами — кто-то, кого я знаю, кто стоит от меня в двух метрах каждый день. — Какой сталкер? — его голос изменился — стал резче, тревожнее. — Наён, какой сталкер? О чём ты говоришь?       Слишком поздно. Я проговорилась. — Забудь, — сказала я, вытирая щёки тыльной стороной ладони. — Не важно. — Наён. — Тэ, пожалуйста, не сейчас. Я устала. Я хочу спать.       Он молчал. Долго. Так долго, что я слышала, как бьётся его сердце — или мне казалось, что слышу. — Хорошо, — наконец сказал он. — Не сейчас. Но я не забуду. И мы к этому вернёмся. — Договорились. — Наён? — Мм? — Я… — он запнулся. Сделал вдох, выдох. — Я хотел сказать тебе сегодня. Когда созвонимся. Но теперь слова кажутся неправильными. — Какие слова? — Те, которые я ещё никому не говорил, — тихо ответил он. — И которые сейчас удержу при себе, потому что ты плачешь. А я не хочу, чтобы тебе казалось, что я давлю на жалость.       Я замерла, не дыша. — Тэ… — Спокойной ночи, Наён, — перебил он. — Выходи завтра на связь. Пожалуйста. — Выхожу, — пообещала я. — И будь осторожна, — добавил он, и в голосе его прозвучала такая сталь, что я вздрогнула. — Если кто-то ещё напишет — сохрани письма. Не выбрасывай. Это улики. — Ты говоришь как детектив. — Говорю как человек, который знает, на что способны одержимые, — ответил он. — Пока. — Пока.       Я отключилась, опустилась на кровать и долго сидела, прижимая к груди онемевший телефон. Кот подошёл, потёрся о мою ногу, требуя внимания, но я не могла пошевелиться.       Айдол.       Человек, чьё лицо я увидела вчера впервые, принадлежал миру глянца, хит-парадов и многотысячных стадионов. Миру, в котором я была никем.       «Ты не одна из миллионов».       Красивые слова. Но я достаточно взрослая, чтобы знать: красивые слова часто оказываются пустыми. И всё же я верила. Потому что когда он смотрел на меня через экран — смотрел так, будто я была центром его вселенной, — в его глазах не было фальши. Если это фальшь, то он гениальный актёр.       Но если правда…       Если правда, то я стою на краю пропасти, и внизу — не камни, а слава. Миллионы глаз. Тысячи завистников. Десятки репортёров, готовых перерыть мою жизнь в поисках грязи.       Я вздохнула и подошла к окну. Улица была пуста. Фонарь горел ровным жёлтым светом, никого не выхватывая из темноты. Ни одной тени. Ни одной фигуры в капюшоне.       Исчез. Но я знала, что он вернётся. Они всегда возвращаются. В дверь постучали. Три коротких удара. Я замерла. Мама спала в своей комнате — она никогда не стучала так поздно. И никогда — так. Три коротких. Чётких. Будто кто-то отбивал ритм. — Кто там? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Тишина.       Я подошла к двери, прильнула к глазку. Коридор был пуст. Но на полу, прямо перед порогом, лежала белая роза — одна, с длинным стеблем, перевязанная чёрной лентой. Я не открыла дверь. Я отошла, села на пол, прижавшись спиной к тёплому дереву, и смотрела на розу через глазок, пока свет в коридоре не погас автоматически, и лепестки не растворились во тьме. Кот всё это время сидел на подоконнике и смотрел в окно. Шерсть на его загривке стояла дыбом.       Я не спала всю ночь. Утром розы не было. Словно её и не существовало. Но чёрная лента лежала у меня на ладони. Шёлковая, холодная, как змеиная кожа. «Ты будешь только моей», — прошептал ветер за окном.       Я сжала ленту в кулаке и пообещала себе: найду того, кто это делает. Даже если это разрушит мою жизнь. Даже если этим окажется тот, кому я улыбалась каждый день.