your lips, my lips.

      Тишина после полуночи — это не отсутствие звуков. Это их изнанка, вывернутая вселенная, где каждый скрип половицы кажется шагом, каждое дыхание ветра — чужим шёпотом, каждое биение собственного сердца — слишком громким, слишком уязвимым. Я не спала вторую ночь подряд.       Белая роза исчезла к утру, но чёрная лента осталась — я спрятала её под подушку, как улику, как вещественное доказательство преступления, которое ещё не совершилось, но уже дышало в затылок. Шёлк холодил пальцы, когда я перебирала его в темноте, пытаясь вспомнить, где видела нечто подобное. На чьей шее. В чьих волосах.       Никак. Образ ускользал, распадался на частицы, как сон после пробуждения. Кот, мой бессменный ночной телохранитель, дремал на подоконнике, но уши его то и дело вздрагивали, ловя недоступные мне вибрации ночного города. Я завидовала его звериному чутью — способности отличать опасное от безопасного, своё от чужого.       Утром я вышла из дома на час раньше обычного. Не потому, что хотела учиться. Потому что не могла больше оставаться в четырёх стенах, которые вдруг перестали быть убежищем и превратились в клетку — красивую, уютную, но с прозрачными стенами, сквозь которые кто-то смотрел.       Я выбрала длинную дорогу — через рынок, через парк, через площадь с фонтаном, который ещё не включили на весну. Гуляла бесцельно, как призрак, наблюдая за пробуждающимся городом. Мужчины в костюмах торопились на работу, женщины с сумками на колёсиках останавливались у овощных ларьков, школьники в форме перебегали дорогу на красный, рискуя быть сбитыми.       Нормальная жизнь. Обычная. Та, в которой никто не получает писем с угрозами. Я почти поверила, что вчерашний вечер мне приснился — слишком неправдоподобным казалось соседство белой розы и шёлка на пороге моей квартиры. Слишком театральным. Слишком постановочным. Но чёрная лента лежала в кармане пальто, шуршала при каждом шаге, напоминая: это было. Это не сон.       Ровно в восемь утра я зашла в институт. Коридоры были ещё пусты — только уборщица в синем халате тащила ведро по мраморному полу, оставляя за собой мокрую полосу, похожую на змеиный след. Мои шаги отдавались эхом от высоких потолков, и мне казалось, что кто-то идёт следом — отставая ровно на полшага, держа дистанцию.       Я обернулась.       Никого. Только собственная тень, спроецированная утренним солнцем на стену, — длинная, тощая, с неправильно вытянутыми руками. Аудитория, где проходили первые лекции, была заперта. Я прислонилась к стене рядом с дверью, достала телефон — проверить, не написал ли Тэ. Ничего. Его зелёная точка не горела с прошлой ночи. Последнее сообщение, которое он отправил, было коротким: «Спокойной ночи. Ты сильная. Справишься».       Справишься.       С чем именно? С тем, что кто-то следит за мной? С тем, что человек, к которому я начинаю привыкать, оказался — предположительно — айдолом с миллионами фанатов? Или с тем, что каждый шорох за спиной заставляет сердце проваливаться в пятки? Я убрала телефон и закрыла глаза. — Наён?       Голос — мягкий, вкрадчивый — раздался так близко, что я подпрыгнула. Веки распахнулись.       Со Джун стоял в трёх шагах, прислонившись плечом к противоположной стене, и смотрел на меня с выражением, которое я не могла прочитать. Улыбка — его фирменная, та, от которой девушки падали штабелями, — сияла на губах, но глаза… глаза были какими-то слишком тёмными. Слишком блестящими. Слишком голодными. — Ты рано, — сказал он, и в его тоне не было вопроса — только констатация факта, словно он наблюдал за мной и знал, во сколько я вышла из дома. — Ты тоже, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я всегда рано, — он пожал плечами, и в этом движении было что-то неуловимо-чужое. Неестественное. Как будто он репетировал его перед зеркалом. — Люблю тишину. Когда никого нет. Тогда можно… расслабиться.       Последнее слово повисло в воздухе — тяжёлое, двусмысленное. — Понимаю, — кивнула я, отводя взгляд. Мои пальцы в кармане сжали чёрную ленту так сильно, что шелк впился в кожу. — Ты какая-то бледная сегодня, — продолжил он, делая шаг в мою сторону. Не большой. Не навязчивый. Ровно настолько, чтобы нарушить мою личную границу, но оставить формальный повод для отрицания. — Не выспалась? — Бессонница, — ответила я, делая шаг назад. — Мне жаль, — он склонил голову набок, и в этом жесте — наклоне головы, внимательном взгляде — мне почудилось что-то хищное. Изучающее. — Может, принести тебе кофе? Успокаивает нервы.       Опять он со своим кофе, но только совсем не кстати. — Не нужно, — отрезала я. Добавила — мягче, чтобы не показаться подозрительной: — Я уже пила.       Он кивнул, но не отошёл. Продолжал стоять, смотреть, улыбаться той самой улыбкой, которая вдруг перестала казаться дружелюбной и начала напоминать оскал. — Сонбэ, — сказала я, чувствуя, как под ложечкой сосёт от тревоги, — тебе не нужно готовиться к лекции? — Я всегда готов, — ответил он, и в его голосе прозвучало что-то интимное, слишком личное для разговора в институтском коридоре. — Это моё правило. Быть готовым ко всему. К любым сюрпризам.       Он сделал ударение на последнем слове — и мне показалось, что на секунду его взгляд скользнул по моей фигуре. Сверху вниз. Оценивающе. Плотоядно. — Отойди, пожалуйста, — сказала я, и в голосе моём прозвучала сталь, которую я не знала в себе. — Ты загораживаешь проход. Со Джун улыбнулся шире — и отошёл. Ровно на один шаг. Не больше. — Извини, — произнёс он с лёгким поклоном. — Не хотел тебя стеснять.       Лжёшь, — подумала я. — Ты хотел именно этого. Ты хотел, чтобы я чувствовала себя маленькой и беспомощной.       Я прошла мимо него, стараясь не касаться плечом его пальто — длинного, чёрного, похожего на то, в котором вчера стояла фигура под фонарём. — Наён. — Его голос остановил меня у двери.       Я обернулась, не скрывая раздражения. — Сегодня вечером я буду проходить мимо твоего дома, — сказал он, и в его тоне не было вопроса — только уведомление. — Зайти на чай? Давно не говорили по душам. — Мы никогда не говорили по душам, — ответила я. — И не начнём. — Ты жестока, — он прижал руку к груди в театральном жесте. — Я всего лишь хочу дружеского общения. Неужели это преступление? — Нет, — сказала я, открывая дверь. — Но «нет» — это «нет». Запомни, сонбэ.       Я вышла в коридор, чувствуя его взгляд на своей спине, — тяжёлый, липкий, как расплавленный воск. Он не отлипал, даже когда я свернула за угол.       Мина ждала меня у турникета — сегодня с одним стаканчиком кофе, потому что, как она объяснила, «ты выглядишь так, будто тебе нужно что-то покрепче, но я не знаю, где взять коньяк в восемь утра». — Ты опять не спала, — сказала она, разглядывая мои синяки под глазами. — Или плакала. Глаза красные. — Не спала, — призналась я, принимая кофе. Горячая жидкость обожгла горло, и это было почти приятно — чувствовать хоть что-то, кроме липкого страха. — Из-за парня? — спросила Мина, понижая голос. — Из-за всех сразу, — ответила я, и это была чистая правда.       В аудиторию я вошла, мысленно приготовившись к очередной порции взглядов Джуна, — но его место пустовало. Хёрин сидела, скрестив руки на груди, с таким лицом, будто её только что бросили — или она только что кого-то бросила. При виде меня она сощурилась, но промолчала.       Джун не пришёл на первую лекцию. Странно. Для него, всегда пунктуального, всегда идеального, всегда присутствующего — это было нетипично. Я поймала себя на том, что сканирую аудиторию в поисках чёрного пальто, знакомого силуэта, той самой улыбки.       Его нет. И от этого стало не легче. Наоборот, напряжение, которое я носила в себе последние дни, достигло точки кипения. Неизвестность всегда страшнее конкретной угрозы. Когда враг рядом — ты знаешь, куда смотреть. Когда его нет — он может быть где угодно.       Лекция прошла как в тумане. Я механически конспектировала, но в голове не оставалось ни слова. Всё моё сознание было занято одним: прокручиванием разговора у двери, интонаций Джуна, его взгляда, его фразы «Быть готовым ко всему».       Это он. Это точно он. Но доказательств не было. Только интуиция — ненадёжный свидетель в суде. На большой перемене я забилась в уголок библиотеки, между стеллажами с юридической литературой, которую никто никогда не брал. Здесь пахло пылью и забвением. Здесь можно было спрятаться.       Достала телефон. Тэ молчал. Я написала: «Ты сегодня будешь?». Серые галочки. Доставлено. Не прочитано. Я убрала телефон и уткнулась лбом в холодную стену стеллажа.       Вечер наступил неумолимо. Я вернулась домой, застала маму в прихожей — она натягивала сапоги, собираясь на встречу с подругами. — Отец задержится на работе, — сказала она, поправляя серьги перед зеркалом. — Ты справишься? — Конечно, — ответила я, чувствуя, как внутри всё сжимается. Остаться одной в квартире после вчерашней розы? Остаться одной, зная, что кто-то стоит под фонарём, разглядывая мои окна?       Нет. Только не одна. — Мам, — позвала я, когда она уже открывала дверь. — Может, я с вами? — Дорогая, там будут только тётки моего возраста, — она улыбнулась. — Тебе будет скучно. Отдохни. Выспись. Скоро экзамены.       Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Я осталась одна. Кот, почувствовав что-то неладное, спрыгнул с дивана и потёрся о мои ноги, мурлыча — не расслабленно, а тревожно, короткими отрывистыми звуками. — Знаю, — прошептала я, гладя его по голове. — Знаю, малыш. Мне тоже не по себе.       В половине седьмого раздался звонок в дверь. Я замерла у холодильника с яблоком в руке. Кот ощетинился, зашипел и скрылся под диваном.       Три коротких звонка.       Те же, что вчера. — Кто там? — спросила я, не приближаясь к двери. — Это я, — голос Со Джуна — мягкий, вкрадчивый, — раздался по ту сторону дерева. — Можно войти?       Сердце ухнуло вниз. Я подошла к двери, посмотрела в глазок. Он стоял, облокотившись плечом о косяк, в тёмном длинном пальто — таком же, как у фигуры под фонарём. На лице — улыбка. Но не та, привычная, а новая. Более… открытая. — Сонбэ, — сказала я, не открывая. — Я же сказала — не нужно. — Я просто хотел убедиться, что с тобой всё в порядке, — его голос звучал участливо, но в этой участливости было что-то масляное, скользкое. Ты сегодня выглядела… расстроенной. Я волновался. — Со мной всё хорошо, — ответила я. — Спасибо за беспокойство. Можешь идти. — Наён, — Откройте дверь. Пожалуйста. Я не кусаюсь. — Я не открываю дверь незнакомцам, — отрезала я. — Я не незнакомец, — в его голосе появились металлические нотки. — Я твой сонбэ. Мы учимся в одной группе. Мы виделись сотни раз. Я приносил тебе кофе. Чем я заслужил такое отношение?       Своими взглядами, — подумала я. — Своими письмами. Своей розой на пороге.       Но вслух сказала: — Я ценю твою заботу, сонбэ. Но я хочу побыть одна.       Тишина. Долгая, звенящая. — Хорошо, — наконец сказал он, и в голосе его я услышала что-то странное — смесь разочарования и предвкушения. — Понимаю. Но знай: я всегда рядом. Если что-то понадобится — я здесь.       Он отошёл от двери. Я слышала его шаги — удаляющиеся, мерные, неторопливые. А потом — тишина. Я стояла, прижавшись спиной к двери, и ждала, пока перестанет колотиться сердце. Кот выполз из-под дивана, осторожно, принюхиваясь, подошёл ко мне и ткнулся холодным носом в лодыжку. — Ушёл, — прошептала я. — Вроде…       Я снова посмотрела в глазок. Коридор был пуст. Но на коврике, прямо перед порогом, лежал конверт — толстый, жёлтый, не похожий на вчерашний. Я не хотела его открывать. Я хотела сжечь его, не глядя, выбросить в мусоропровод, сделать вид, что никогда не видела. Но пальцы потянулись сами — оторвали клапан, вытащили содержимое.       Фотографии.       Три штуки. Глянцевые, цветные, распечатанные на хорошей бумаге.       Первая: я в ванной, полотенце на голове, махровый халат распахнут — видно край бюстгальтера, ложбинку между грудью. Я не помнила, чтобы кто-то делал это фото. Я не знала, что оно существует.       Вторая: я в спальне, в одном белье — кружевном, голубом, которое купила на распродаже полгода назад и надела только раз, чтобы померить перед зеркалом. Кто-то снимал меня через окно. Сквозь неплотно задёрнутые шторы.       Третья: в институтском туалете. Я поправляю блузку, руки на талии, лицо усталое, растрёпанное. Кто-то стоял в соседней кабинке — и снимал. Через щель.       К фотографиям прилагался листок — тем же каллиграфическим почерком, тем же аккуратным, до дрожи в пальцах красивым наклоном. «Ты даже не представляешь, как часто я о тебе думаю. Как представляю твоё тело под одеждой. Как хочу раздеть тебя своими руками. Медленно. С наслаждением. Сначала блузку. Пуговицу за пуговицей. Потом юбку — она будет шуршать, падая на пол. Ты будешь дрожать, а я — смотреть. Я хочу слышать твой голос, когда ты потеряешь контроль. Хочу, чтобы ты называла моё имя. Не важно, что сейчас ты говоришь «нет». Скоро ты будешь говорить «да». Потому что я не отступлю. Ты — моя. Сейчас. Навсегда".       Я читала и чувствовала, как пол уходит из-под ног, как стены сжимаются, как воздух становится вязким, тяжёлым, пропитанным чужим желанием — больным, извращённым, нечеловеческим.       Пальцы дрожали так сильно, что листок выпал. Я нагнулась, чтобы поднять, но рука не слушалась — я упала на колени, потом села на пол, прислонившись к двери, и сжалась в комок, обхватив колени руками. Не плакала. Не кричала. Просто сидела и смотрела в одну точку, пока сумерки за окном не сменились густой, непроглядной темнотой. Кот подошёл, лёг рядом, заурчал — негромко, успокаивающе, как умеют только кошки.       Я не знала, сколько прошло времени. Полчаса. Час. Вечность. Вдруг телефон завибрировал. Я посмотрела на экран — зелёная точка горела. Тэ был онлайн. Входящий видеовызов. Я вытерла лицо — сухое, солёное — попыталась пригладить волосы, но руки не слушались. Нажала «принять». На экране появился он — без капюшона, без масок, с распущенными волосами, падающими на лоб, и тёмными кругами под глазами, такими же глубокими, как у меня. — Ты плакала, — сказал он вместо приветствия. — Нет, — соврала я. — Глаза красные. Нос распух. Ты плакала.       Я промолчала. Не было сил ни врать, ни объяснять. — Наён, — его голос стал мягче, почти шёпотом. — Я не знаю, что случилось. Но я здесь. Я слушаю. Если хочешь молчать — молчи. Если хочешь говорить — говори. Я не уйду.       Я смотрела на него — на его красивое, уставшее лицо, на его глаза, которые смотрели так, будто я была центром его вселенной, на его губы, которые сейчас не улыбались, а были сжаты в тонкую линию тревоги. — Спой мне, — попросила я. Голос прозвучал хрипло, как у больной. — Пожалуйста. Что-нибудь. Что угодно.       Тэ моргнул. Удивился. Но не спросил «зачем». Не сказал «странная просьба». — Хорошо, — тихо ответил он. — Я спою тебе песню. Которую никто не слышал. — Никто? — Никто, — подтвердил он. — Я написал её… для одного человека. Для того, кто слушает меня не потому, что я — это я. А просто потому, что я — это голос.       Он отодвинулся от камеры, сел поудобнее — я увидела край гитары, попавший в кадр. Где-то там, за пределами экрана, его пальцы тронули струны — и полилась музыка. Негромкая. Тревожная. С красивыми, щемящими аккордами. А потом он запел.       Голос его — низкий, бархатный, с той хрипотцой, от которой внутри всё переворачивалось — наполнил тишину моей комнаты, как тёплый мёд наполняет пустую чашу. Я закрыла глаза и слушала. Ты не знаешь моего имени, Но я слышу, как ты дышишь в темноте. Ты не видела моего лица, Но я чувствую твои шаги во сне. Я хотел бы быть проще, Но жизнь — это клетка, А ключ — в твоих руках, Только ты не знаешь об этом. Я пою для одной, Для той, кто не просила. Я падаю в твою тишину, Как в пропасть без страховки.       Потом были ещё куплеты — о звёздах, которые гаснут, когда на них смотрят слишком пристально, о словах, которые застревают в горле, потому что страшно их произнести, о человеке, который стал отражением в чужом окне — близким и недосягаемым одновременно.       Когда он закончил, я открыла глаза. Он смотрел на меня через экран — и в его взгляде было что-то новое. То, чего я не видела раньше. Что-то трепетное, неуверенное, почти испуганное. — Наён, — сказал он, и голос его сорвался — впервые за всё время нашего знакомства. — Ты мне нравишься. Не так, как нравятся случайные знакомые. Не так, как нравятся друзья. А так… когда хочется просыпаться и первым делом проверять, не написала ли ты. Когда репетиции кажутся бесконечными, потому что я не могу выйти на связь. Когда я понимаю, что это неправильно — моя жизнь, мой график, моя дурацкая работа, — но я ничего не могу с собой поделать.       Я молчала. В горле стоял ком — огромный, колючий, мешающий дышать. — Никто не нравился так, — добавил он тихо. — И боюсь, что тебя это напугает. Или покажется смешным. Или… — Тэ, — перебила я, и мой голос прозвучал глухо, как из-под воды. — Ты не представляешь, что сегодня случилось. — Расскажи. — Не могу. — Почему? — Потому что если я расскажу, — я сглотнула, чувствуя, как слёзы снова подступают к горлу, — ты испугаешься. Или начнёшь меня жалеть. А я не хочу, чтобы меня жалели. — Наён, — он произнёс моё имя так, будто это было единственное слово, которое он знал на этом языке. — Я не боюсь. И не жалею. Я волнуюсь. Это разные вещи.       Я смотрела на него — на человека с лицом ангела и голосом, который мог разбить тысячи сердец, но который сейчас дрожал от страха за одно моё. — Ты сказал, — прошептала я, — что я тебе нравлюсь. — Да. — А я… — я замолчала, чувствуя, как слова застревают в горле.       Где-то под подушкой лежала чёрная лента. Где-то в прихожей — фотографии и письмо с описанием того, что со мной хотят сделать. Где-то за окном, возможно, стояла фигура в капюшоне и смотрела на мои окна. Как я могу думать о «нравится», когда моя жизнь превращается в триллер? — Я не знаю, — выдохнула я наконец. — Я не знаю, что я чувствую. Ты — айдол. Я — простая студентка. У меня человек, которй пишет мерзкие письма и присылает… — я осеклась, не в силах произнести это вслух. — Ты говоришь, что я тебе нравлюсь, а я боюсь выйти на улицу после заката. Понимаешь? Мы в разных вселенных. — В одной вселенной, — возразил он твёрдо. — Просто на разных её концах. Но концы можно соединить. — Как? — Не знаю, — честно ответил он. — Но я готов искать способ.       В его глазах горело что-то — не огонь, нет. Скорее, теплящаяся свеча, которую ветер пытается задуть, но она всё равно горит, упрямо, назло всем ураганам. — Тэ, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Мне нужно идти. Я… я устала. Я не могу сейчас. — Я понимаю, — он кивнул. — Но ты вернёшься? — Вернусь. — Обещаешь?       Я помолчала. — Обещаю.       Я отключилась, уронила телефон на кровать и долго сидела, глядя в потолок. Кот, почувствовав, что я наконец перестала дрожать, перебрался на колени и замурчал — громко, настойчиво, требуя, чтобы его гладили.       Я гладила его, смотрела в потолок и думала. Не Джун ли это? Если да — как мне это доказать? Если нет — кто тогда? И главное — что страшнее: знать врага в лицо или понимать, что он может быть любым из тех, кого я встречаю каждый день?       Чёрная лента лежала на тумбочке. Фотографии — в ящике стола. Письмо — в моей голове, переписанное наизусть, каждое слово, каждая запятая. «Я хочу слышать твой голос, когда ты потеряешь контроль».       Я зажала уши ладонями, но голос в голове не умолкал. Он принадлежал не Тэ. Он принадлежал другому. И этот другой был где-то рядом.