your lips, my lips.

      Ночь принесла беспокойные сны — обрывочные, липкие, полные теней, которые двигались сами по себе. Я просыпалась несколько раз, ощущая сердцебиение где-то в гортани, и каждый раз ловила себя на мысли, что в комнате кто-то есть. Но комната была пуста. Только кот, свернувшийся калачиком у изголовья, нарушал тишину мерным урчанием — единственный живой звук в этой холодеющей темноте.       Утро началось с того, что я обнаружила на пороге конверт. Белый, плотный, без обратного адреса. Он лежал на коврике, прислонённый к двери, будто почтальон специально дождался, чтобы положить его в такое положение, при котором я не смогла бы не заметить. На лицевой стороне — моё имя. Всё тем же каллиграфическим почерком, аккуратным до омерзения, каждая буква выведена с той тщательностью, с какой рисуют иконы.       «Наён».       Я замерла на пороге собственной квартиры, не решаясь нагнуться. За спиной мама гремела посудой на кухне, где-то внизу начинала просыпаться улица — первые машины, первые голоса, первые шаги нового дня. А я стояла в дверном проёме и смотрела на белый прямоугольник, как на змею, свернувшуюся у ног. — Ты чего застыла? — окликнула мама, не оборачиваясь. — Опоздаешь же. — Сейчас, — ответила я, справив голос.       Нагнулась — пальцы дрожали, бумага шуршала слишком громко в утренней тишине прихожей. Конверт не был запечатан. Клапан просто засунут внутрь, как будто тот, кто это оставил, торопился или был уверен, что никто не станет читать эту почту до адресата. Я вытащила содержимое — сложенный вдвое лист бумаги, гладкой, дорогой, не из тех, что продают в канцелярских магазинах у метро.       «Я долго ждал. Ты не замечала меня, но я всегда был рядом. На переменах. В коридорах. В библиотеке, куда ты ходишь по вторникам. Твоя улыбка предназначена только для меня, даже если ты этого не понимаешь. Ты будешь только моей. Рано или поздно. Лучше — рано».       Я перечитала это три раза. Потом — четвёртый. Глаза скользили по строчкам, но мозг отказывался складывать буквы в смысл. Ты будешь только моей. Не «нравишься». Не «интересна». Будешь — как вещь, как собственность, как то, что можно забрать, присвоить, запереть на ключ. — Наён, — мамин голос стал настойчивее. — Ты идешь? — Иду, — я сунула письмо в карман пальто, туда же, где вчера лежала записка из библиотеки, и почувствовала, как бумага тяжелеет, давит на бедро, как камень.       Не сейчас. Не думать об этом сейчас.       Дорога до института превратилась в череду приглушённых звуков и крадущихся теней. Я шла быстрее обычного — почти бежала, сама не понимая от чего. Ветер трепал волосы, забирался под воротник, цеплялся за полы пальто холодными пальцами. Где-то позади — или мне только казалось — повторялся шаг. Тук. Тук. Тук. Такой же частый, как мой. Такой же торопливый.       Я обернулась. Никого.       Улица за моей спиной была пуста — только голые ветви клёнов раскачивались на ветру, да на противоположной стороне дворник в оранжевом жилете сгребал в кучу прошлогоднюю листву. Ни скрывающейся фигуры. Ни припаркованной машины с затемнёнными стёклами. Ничего.       Ты сходишь с ума, Наён. Это просто ветер. Просто твоё воображение, разогретое дурацкими письмами.       Я ускорилась. Мина заметила моё состояние сразу. Она ждала у турникета — как всегда, с двумя стаканчиками — и, едва взглянув на меня, опустила улыбку. — Что случилось? — Ничего, — соврала я. — Ты белая как бумага. И глаза… — она не договорила, но я поняла. Живые, блестящие глаза, которые ещё вчера сияли, сегодня превратились в две тусклые льдинки. — Не выспалась. — Опять врёшь, — констатировала Мина, но в мою сумку лезть не стала — только протянула кофе. — Ладно. Когда захочешь — расскажешь.       Я кивнула, чувствуя невыразимую благодарность за то, что она не давит. Иногда молчаливая поддержка дороже любых расспросов.       Лекции тянулись медленно, как патока в зимнюю стужу. Я смотрела на профессора, открывала рот, записывала что-то в тетрадь — и при этом не запоминала ни слова. Мысли разбегались, как ртуть, рассыпаясь на блестящие капли страха. Каждый шорох за спиной заставлял вздрагивать. Каждый шёпот в соседнем ряду казался обращённым ко мне.       Со Джун сидел на своём месте — в трёх рядах левее и двумя — дальше. Он не смотрел в мою сторону. Он вообще сегодня казался погружённым в свои дела — что-то печатал в телефоне, перекидывался фразами с одногруппниками, улыбался Хёрин, которая на этот раз не сверлила меня взглядом, а наоборот, радостно щебетала, прильнув к его плечу.       Нормальный. Обычный. Безобидный.       И всё же где-то в глубине сознания копошился червячок — маленький, мерзкий, настырный. Он шептал: почему ты не хочешь проверить? Вдруг это он?       Я не хотела проверять. Потому что если это окажется правдой — если милый, обходительный Со Джун, звезда потока и любимец преподавателей, окажется тем самым сталкером, который оставляет записки на пороге… то кому я могу верить после этого?       Вечер наступил так быстро, словно день сгорел, не успев разгореться. Я вернулась домой, переоделась в пижаму, налила чай, который так и не выпила — кружка остыла, покрывшись тонкой молочной плёнкой. Села на кровать, поджав ноги, и уставилась на телефон.       Без пятнадцати девять. Тэ был не в сети.              Я обновляла страницу каждые несколько минут. Зелёная точка — символ его присутствия — не загоралась. Я написала сообщение: короткое, бодрое, ни к чему не обязывающее: «Привет! Жду звонка». Серая галочка — отправлено. Серая — доставлено. Ни прочитано, ни ответа.       Девять часов.       Я ждала. Двадцать минут ждала. Сорок. В десять я не выдержала — нажала «позвонить» сама. Гудки. Долгие, тягучие, один за другим, как капли воды, падающие в бездонный колодец. Сброс.       Я позвонила ещё раз. И ещё.       Тишина.       Он не брал трубку.       Я лежала на кровати, сжимая телефон в руках, и смотрела в потолок. Кот, почувствовав моё напряжение, подошёл ближе, ткнулся холодным носом в щёку, но даже его тепло не могло растопить тот липкий холод, что разливался под рёбрами.       Где ты?       В голову лезли мысли одна страшнее другой. Может, он решил, что я слишком навязчива? Может, лицо — его лицо, которое он наконец показал вчера — стоилó ему таких усилий, что теперь он жалеет? Может, он просто… исчез? Как исчезают люди, которые боятся близости. Как исчезают те, кто не умеет прощаться. Или с ним что-то случилось. Эта мысль была самой страшной. Я отогнала её, но она возвращалась — настырная, как тот, кто оставляет письма на пороге. В половине одиннадцатого я сдалась. Надела джинсы, набросила пальто поверх пижамной футболки — мама уже спала, и я не стала её будить, прошла на цыпочках мимо её комнаты и выскользнула за дверь. Зачем я вышла? Я и сама не знала. Дышать. Пройтись. Выгнать из головы эту чугунную тяжесть, что давила на затылок.       Ночной Сеул был неузнаваем. Улицы опустели, фонари горели тускло, отбрасывая длинные, искажённые тени на мокрый асфальт. Небо висело низко, давящее, без единой звезды, только редкие облака проплывали над головой, словно призрачные корабли в мутном океане. Я шла без цели. Свернула налево там, где обычно сворачивала направо. Прошла мимо круглосуточной лавки, где за стеклом дремал продавец в полосатой робе. Вышла к маленькому скверику — тому самому, с голыми ветвями и скамейкой, на которой мы с Миной ели мороженое прошлой осенью.       Шаги.       Я остановилась.       Сначала я подумала, что это эхо. Мой шаг отскакивает от стен — резкий, торопливый. Но нет. Эхо не может быть таким плотным. Таким тяжёлым. Эхо не дышит тебе в затылок. Я не оборачивалась. Я шла дальше — быстрее, ещё быстрее, почти бегом. Шаги за спиной то ускорялись, то замедлялись, держа дистанцию, не приближаясь, не отставая.       Кто ты?       Сердце колотилось о рёбра, как птица, запертая в тесную клетку. Я сунула руку в карман — там, где лежал телефон. Пальцы скользнули по гладкому корпусу, но набрать номер — чей? Мины? Мамы? Полиции? — я не успела.       Позади раздался смех. Тихий. Короткий. Почему-то знакомый — и от этого ещё более жуткий. Я знаю этот смех. Я слышала его сегодня. Где?       Я рванула вперёд — больше не скрывая паники, не пряча страха за маской спокойствия. Влетела в подъезд, хлопнув тяжёлой дверью, и прижалась спиной к холодной стене, пытаясь отдышаться. Сердце гремело в ушах. Лёгкие горели. Я выглянула в мутное окно. На другой стороне улицы, под фонарём в переливающемся ореоле жёлтого света, стояла фигура. Высокая. В тёмном пальто, с натянутым капюшоном. Лица не разобрать — только силуэт, застывший неподвижно и смотрящий прямо на меня. Мы смотрели друг на друга — я из темноты подъезда, он — из жёлтого круга света. Потом фигура развернулась и ушла, растворившись в ночи, как дым.       Я стояла, прижимаясь спиной к стене, и слушала, как кровь шумит в ушах. Пальцы дрожали. Колени подкашивались. Это был не сон. Не игра моего воображения. Ворвавшись в квартиру, я заперла дверь на все замки, проверила окна — закрыты ли, задвинула шторы, хотя обычно спала с приоткрытой форточкой. Кот, разбуженный моим шумным возвращением, смотрел на меня с кресла круглыми, как монеты, глазами. — Всё хорошо, — прошептала я, хотя это было ложью. — Всё хорошо.       Я взяла телефон.       Ни одного сообщения. Тэ так и не появился в сети.       Я написала: «Ты где? Волнуюсь». Зелёная точка не загорелась. Серые галочки не стали синими. Я свернулась калачиком на кровати, прижимая к груди кота — единственное живое тепло в этой комнате, которая вдруг показалась слишком большой и слишком пустой. Засыпая, я снова услышала тот смех. Тихий. Короткий. Я знаю его. Я знаю. Но память, предательница, отказывалась называть имя. ***       Ночь принесла новый сон. Теперь не обрывочный, а длинный, как киноплёнка, зацикленная на одном кадре.       Мне снилась сакура — розовая, невесомая, её лепестки падали с веток, кружились в воздухе, ложились на землю мягким ковром. Я стояла под деревом, чувствуя, как ветер гладит мои волосы, и смотрела куда-то вдаль — туда, где между стволами мелькала тень.       Тень приближалась.       Сначала я не видела лица — только силуэт, высокий, с широкими плечами. А потом он подошёл, и я узнала его. До боли знакомые черты. Улыбка, которую я видела каждый день. Глаза, которые провожали меня взглядом в институтских коридорах. — Я же говорил, — сказал он, и в голосе его не было злости — только странная, пугающая нежность. — Ты будешь только моей.       Я проснулась с криком, зажатым в горле. Кот, спящий на подушке, испуганно мяукнул и спрыгнул на пол. А я сидела в темноте и смотрела на телефон, который так и не засветился зелёной точкой.       Где ты, Тэ?       За окном медленно занимался рассвет — серый, ничего не обещающий, выкрашенный в тона тревоги и одиночества.