The True One

      Хёнджин превращается в волка и кидается к туше вместе со всеми.       На секунду разум затмевает чистый инстинкт. Стайное чувство. Все едят и мне надо. Вижу мясо, не вижу препятствий. К тому же, никаких препятствий и нет. Все так и должно быть. И Хёнджин с наслаждением впивается в ногу оленя.              Четкости мышления не способствует и полная луна.       Организм требует от своего владельца получить хоть какое-то удовлетворение, если не от секса, то хотя бы от еды. Может быть, именно из-за этого Хван упускает тот момент, когда Чан сбегает от них.              Лишь немного удовлетворив свои звериные потребности, он наконец поднимает голову, смотря поверх спин и ушей своих сородичей, и тут же замечает пропажу. Сознание проясняется и вместе с этим в миг приходит осознание.              Чана надо найти.              Он не должен расхаживать по лесу и уж тем более по городу, в таком-то виде!       Хёнджин следует за ним по запаху и по той едва уловимой ниточке связи, которая есть между ними. Чан наверняка не чувствует ее, она еще слишком слаба, но вот темноволосый чувствует. И еще как. А потом эта связь словно угасает как маленький огонек, так и не успевший разгореться и окончательно потушенный кем-то.       Хёнджин вдруг понимает: угасает не связь, а сознание Чана! Именно поэтому он его больше не чувствует.              Чан потерял сознание.              Когда парень выскакивает на дорогу рядом с заправкой, то около мужчины, по запаху которого он следовал все это время, лежащего на земле, уже суетятся медики. Оборотень не решается подойти ближе. Да и что он может сделать? Остается только снова наблюдать за своей целью со стороны.              

***

             Момент, когда Чан приходит в себя, Хёнджин тоже ощущает и тут же материализуется рядом с больницей. Спокойно заходит в приемный покой и отправляется к мужчине в палату.              «Как его пропустили?» — спросите вы. Ведь он даже не родственник! По крайней мере явно не в том нормальном человеческом понимании родства.       А пропустили его очень просто. Один уж слишком дружелюбный врач-хирург, по совместительству заведующий хирургическим отделением, очень мило улыбнулся медсестре на ресепшне, сказав, что этот юноша к нему, отчего та пропустила его, привыкшая к таким визитам. Врач, к слову, тоже был оборотнем.              Поэтому уже через минуту Хёнджин стоял рядом с кроватью едва успевшего прийти в себя Чана.              Пик. Пик. Пик.              Аппарат отображал мерный, никуда не торопящийся ритм чужого сердца, еще не окрепшего после ночного приключения. И если обычно это тихий, почти ровный писк сигналов едва мозолил уши обывателя или пациента, то лежачему сейчас на больничной койке этот звук казался невыносимо громким. Таким, будто бы кто-то внутри его головы сидел да пищал, черт бы его побрал.              Он морщится, отворачивает голову, еще цепляясь за остатки уходящего сна. Но вдруг приземляется на «землю» — вспоминает.       Он многое может вспомнить. Но вспоминает ночь, церковь — порождение разверзшего ада. Ох… Ему точно дали наркотики. Такое не увидеть даже в фильмах и не прочитать в книгах. Что нужно было принять, чтобы позволить воспаленному убийствами сознанию завладеть всем его существом?              Вспоминая эту черную фигуру, Чан вздрагивает: веки дергаются, приоткрываясь. И…              — Тц… Черт, — тихая ругань летит из-за рта, когда он вдруг видит человека.              Он еще не понимает, кто это, но рефлекторно пытается защититься и оттого пугается, не ожидая сейчас рядом с собой кого-то увидеть. Ну… Наверное, потому, что Чана не особо есть кому навещать. Только если его товарищи по работе?              О, его уже, наверное, потеряли… Черт… Сколько времени? Ему нужно на работу!              Голова не может уцепиться ни за одну возникшую в ней мысль: все перебивает дерьмовый писк, который, ко всему прочему, уже начинает его злить.              — Боже… Что ты тут делаешь, — Чан не находит лучшего приветствия.              Он бойко пытается встать на руку, чувствуя слабость. А потом шипит — боль. Нога. Точно. Она еще цела?       Мужчина резко сдергивает с ноги край покрывала — повязка. Большой пластырь скрывает под собой вчерашние загадки. Но хотя бы нога на месте. Пока на месте.              — Так… Ладно.              Чан думает о том, что решать проблемы надо постепенно. И начать он решает с аппарата, а потому, найдя на себе датчики, срывает их, морщась от теперь протяжного воя.              — Да блять, — тихо рычит он себе под нос.              Первое время Хёнджин просто стоит рядом с кроватью, наблюдая за мужчиной, и ничего не говорит, давая ему прийти в себя и осознать слегка новую для него реальность. Реальность, наполненную новыми ощущениями, запахами и звуками. Ту, в которой сам Хван существует с рождения. Наверное, ему в этом плане проще. Он, в отличие от Чана, никогда не знал «другой» реальности и ему не пришлось привыкать к своей сущности.       А его новому знакомому же теперь, по сути, придется учиться жить заново. Уже никогда ничего не будет для него как раньше. Ни его привычная обыденная жизнь, ни его любимая работа. Даже если он не захочет ничего менять и останется работать и жить там же, он уже никогда не сможет оставаться просто человеком. Потому что он больше не человек. Он оборотень.       Хёнджин надеется, что действительно сможет помочь Чану поскорее адаптироваться и не сделает хуже.              Он глубоко вдыхает, собираясь с духом, и в нос сразу же забивается новый запах. Пока еще едва ощутимый запах корицы. Запах Чана. По нему пока сложно что-либо определить, он не передает ни состояния, ни эмоций своего обладателя, но темноволосый готов поклясться (если у него не отказали разом все рецепторы), что уже сейчас он чувствует в мужчине перед ним альфу.       Хотя, кто бы сомневался! Даже когда мужчина еще был просто человеком (бетой — так оборотни называют обычных людей, не имеющих вторичного пола), можно было бы предположить, что он станет альфой при перерождении.              — Пришел проведать тебя, конечно, — Хван тихо усмехается на вопрос о том, что он тут делает.              Что же еще он может тут делать?              Еще его, кажется, смешит Чаново «боже». У оборотней как-то больше принято обращаться к Луне в таких ситуациях, так как поклоняются они в первую очередь ей, либо упоминать своих предков — древних волков, но каждый, конечно, волен верить в того, кого считает нужным.       Поэтому Хёнджин никак это не комментирует.              — Не переживай, с твоей ногой все будет в порядке, — наблюдая за поспешными действиями Чана, который точно куда-то опаздывает в этой жизни, старается успокоить его Хван.              Он говорит довольно тихо, стараясь не травмировать чужой обострившийся слух, но точно знает, что мужчина его слышит.              А потом Чан зачем-то делает то, от чего вой аппарата жизнеобеспечения бьет даже по ушам привыкшего абстрагироваться от лишних посторонних звуков Хвана.       Может он и научился игнорировать эти звуки, но он все еще не глухой. Хотя, после такой звуковой волны можно было и оглохнуть.              Хёнджин недовольно морщится от этого, а потом громко зовет кого-то, обращаясь в пустоту и не отходя от постели «больного», ведь прекрасно знает, что его и так услышит не менее чуткий слух другого оборотня:              — Рей, выключи ты наконец эту штуку, или я сам ее сейчас вырублю. Компенсировать ущерб не буду.              Его словам довольно быстро внемлют, и через пару секунд аппарат замолкает, культурно выключенный рукой хирурга.              — Ну что ж, я смотрю, тут все живы-здоровы и моя помощь вам не требуется. Дальше справитесь без меня? — немолодой мужчина обращается к ним обоим, правда, вопросительно смотрит в первую очередь на Хёнджина, — А то у меня там еще люди есть.              Врач явно имел ввиду обычных людей, которым помощь требуется куда чаще, чем оборотням. Последние попадают сюда, когда уже совсем при смерти, но чаще все-таки по ошибке, когда получают травмы на глазах обычных людей и те вызывают им скорую, а потом задача Рея отправить их домой так, чтобы это не было слишком подозрительно, что человек ушел на своих двоих почти сразу после перелома ноги в двух местах.              Хёнджин утвердительно кивает хирургу и тот удаляется из палаты, оставляя их с Чаном наедине. Брюнет провожает его взглядом и снова поворачивается к своей паре.              Палата была как большой мыльный пузырь, в котором были кровать, он и этот чертов аппарат! Но как только звук лопнул, иссякая, все вокруг стало чуть более реальным. Фух…       Чан даже начинает слышать, как дышит сам, как ударяется его собственное сердце, напряженное от такого количества раздражителей вокруг. Потом вдруг слышит голос за спиной и оборачивается, видя человека в медицинской форме. Хирург? Но, отцепившись от его внешнего вида, Бан цепляется за другое. Что это за обслуживание такое? Эй! Позовите нормального врача! Хотя ладно. Не надо. Чан все равно уже собирается уйти: его ждет работа. Дела! Куча дел!              Поэтому этого врачевателя мужчина отпускает с богом, так ничего ему не сказав, потому что теперь, кинув взгляд на Хёнджина, слышит чужое дыхание. Слышит, мать его, чужое сердце. С чего бы ради? Может еще шумы в кишечнике? Так стоп. А то и правда же… Слышит.       Хватит.              Он потирает руками глаза, тяжело вздыхая. Похоже, наркотики до сих действуют. Не находя другого объяснения, он вскакивает на ноги: нога еще болит. Ну как еще! Ее разодрали в клочья — почти. Еще бы ей не болеть!              Мужчина встает посреди палаты как вкопанный. Так. Теперь ему нужны свои вещи и… О! Стоп.       Теперь до него доходят слова этого парня.              Проведать. С ногой все будет в порядке. Рей.              Отлично. И что из этого следует? Что парень в медицинской форме — такой же преступник? Его сообщник? И насколько велика их сеть? Неужто они — пауки, плетущие по всему городу свои капканы?              — Не знаю, на кого ты работаешь, но я все узнаю, — ворчит Чан, не желая ему сейчас угрожать.              К черту он вообще пришел его навещать? Будто собачка какая… Ага. Собачка.       Кстати, о собаках.              — Мм… Сейчас я оденусь. И ты сдашься. Мы поедем в полицейский участок.              Хёнджин наблюдает за Чаном с улыбкой. Такой он милый и забавный. Взъерошенный, как мокрый щенок. Так и хочется протянуть руку и пригладить эти светлые короткие пряди. Кажется, что они должны быть очень мягкими на ощупь, раз так топорщатся. А может быть наоборот, окажутся жесткими, как конский волос. Но это совсем не важно.       Хёнджин просто хочет прикоснуться к нему. Он примет Чана любым, с любой структурой и цветом волос, и даже без них. Хотя, лучше, конечно, все-таки с волосами.              Но место этого отступает на шаг назад, давая личное пространство, когда мужчина вскакивает на ноги. Так неожиданно, что Хван практически отшатывается от него.       Ну хорошо, по крайней мере с ногой у него действительно уже намного лучше.              Они несколько секунд просто смотрят друг на друга, пока у Чана очевидно вращаются шестеренки в мозгу. Хенджин готов поклясться, что слышит их звук. Кажется, что мужчина смотрит даже не на него, а сквозь него, куда-то в свои мысли.       Это только Хван тут продолжает пялиться на него как в первый раз. Что ж, простим ему его тонкую и впечатлительную омежью натуру. Но мать ему такой фамильярности точно не простила бы и уже отчитала бы за бестактность. Да еще и вежливое обращение забыл в разговоре со старшими!       Хёнджин одергивает себя, опуская глаза в пол, но тут же снова вскидывает взгляд на своего собеседника, когда тот отмирает и заговаривает.              — Конечно ты все узнаешь, хён, — обезоруживающе открыто и дружелюбно улыбается Хван, — именно для этого я и здесь. Чтобы познакомить тебя со всем.              Хенджин и правда похож на собачку в этот момент. Едва ли не виляет хвостом, когда на него наконец-то обращают внимание. Он не умеет превращаться частями, но если бы Чан попросил, то он научился бы. Только ради того, чтобы действительно повилять ему хвостом.              — Конечно, одевайся и поедем. Только давай сначала заедем поесть куда-нибудь. Я голодный, как собака. Ты что предпочитаешь? Традиционную корейскую кухню или европейскую?              До Хенджина явно не доходит весь смысл сказанного Чаном. Он не воспринимает это как угрозу или что-то плохое, а то, что мужчина хочет в участок, списывает на то, что тот спешит на свою любимую работу.              Ты все узнаешь? Что?              Звучит так, будто бы этот парень сам всех убил. И теперь тут стоял и улыбался. То ли дружелюбно, то ли нервозно и дико от представленной в голове Чана психопатии (уж чья она была сейчас, его или Хёнджина — загадка).       В любом случае… Бан будто бы сделал заметку в своей голове, а после потянулся к заднему карману, которого сейчас в силу большой ночнушки на мужчине просто не существовало.       И цыкнул, злясь на это.              Так. Ладно. Нужно просто собраться.              Обычно в больницах нужно ждать выписку, чтобы с ней отправиться на склад хранения вещей, но… Но вещи Чана уже добропорядочно ждали его в прозрачном контейнере, стоящем на стуле. Еще одна странность — чего они тут делали? Он ведь не собирался выписываться, едва попав в больницу (ну как, собирался, просто не так открыто).       Ладно. С этим и потом можно разобраться.              Он, хромая, сделал несколько шагов. Раскрыл контейнер, вытянув оттуда белье. Натянул на себя, а потом…       Застыв, он услышал безумную глупость. Безалаберность! Заехать поесть. Может, еще заехать на курорт с тобой? Или в ЗАГС? Ну так, по пути будет.              — Сомневаюсь, что за решеткой кормят.              Он имеет право посадить его в обезьянник. За нападение на работника полиции! Хотя бы за это.       И не смотря на всю красоту перед ним, к которой он сейчас оборачивается в одном белье, Чан обязательно его посадит. И, возможно, даже не только за это.              Хёнджин все еще наблюдает за ним с плохо скрываемым любопытством, а потом у него, откровенного говоря, отвисает челюсть, когда Чан поворачивается к нему, все еще стоя в одних трусах.       Нет, он, конечно, догадывался, что тот сейчас будет переодеваться у него на глазах. Да и вообще, они же без пяти минут пара! Логично, что рано или поздно они увидят друг друга голыми, но Хёнджин явно не ожидал, что это произойдет так скоро, и оказался застигнут врасплох.              Несмотря на то, что Чан даже не совсем голый, это все равно производит неизгладимое впечатление на Хвана. Он несколько секунд просто стоит и смотрит на мужчину с приоткрытым ртом, скользит взглядом по его накаченному торсу и ниже, наконец зацепляясь глазами за резинку трусов, и вдруг отворачивается.       Кончики ушей предательски вспыхивают, выдавая непристойные мысли своего обладателя. Надо держать себя в руках! В лапах? Да в чем угодно! Держи себя уже хоть в чем-нибудь, Хёнджин. А вот у волков уши не краснеют, между прочим…              — А я думал ты других за решетку сажаешь, — задумчиво и слегка отстраненно отзывается оборотень, так и стоя спиной к Чану.              Мысли его явно заняты кое-чем другим, и он слушает мужчину в пол уха. Тут уже никакой супер слух оборотня не поможет, когда перед глазами все еще стоит полуобнаженный силуэт.              — Но не переживай, если ты спешишь, я могу привезти поесть тебе прямо в участок. О! Я мог бы делать так каждый день! У вас в участке это не запрещено же? — Хенджин чуть хмурится на последнем вопросе и все-таки с любопытством оглядывается на Чана через плечо.              Не для того, чтобы посмотреть на каком этапе одевания находится мужчина, это и так более-менее понятно по звукам, а чтобы увидеть его реакцию на предложение Хвана и выражение лица.              — Кстати, на чьей машине поедем, на твоей или на моей? Моя тут недалеко припаркована.              У Чана же на лице расплывается другая картина: брови ползут вверх, складывая лоб в небольшую лестницу из морщин, хмурятся, делая его вид еще более напряженным. А глаза в совершенном непонимании пялятся на парня перед ним — и чего он тут сцену устраивает? Смущается, коли отворачивается?       Шестеренка в голове мужчины дает сбой, заставляя его застопориться. Но и не только от этого жеста… Смущения? Он что, гей? Чего он так смущается? Но, думая над тем, что гендер и самоопределение в данной ситуации — самое последнее дело, мужчина все равно не меняется в лице. Наоборот, ему морально становится хуже, когда он слышит о продолжении банкета.              Кажется, этот парень не только выглядит странным. Но теперь и действительно им является. Бан ведь, кажется, корейским языком объяснил, что собирается его, черт возьми, посадить за решетку! Ни одного английского слова не проронил! А он что? Про… Про какие-то приемы пищи ему тут затирает. Ежедневные, между прочим.              Чан к этому моменту почти застегивает ремень на брюках, но перестает: он не понимает, как ему реагировать на эти слова. А поэтому отворачивается от своего знакомого (как его вообще называть в данной ситуации?), решая сначала еще вернуть на себя рубашку.              Хёнджин тактично умалчивает, что машину он водит из рук вон плохо.              Смотря за тем, как Бан будто бы смущенно отворачивается от него, Хван подавляет непроизвольную улыбку. Это кажется ему очень милым. То, что альфа тоже смущается.       У тех альф, которых знал Хёнджин, в основном не было ни стыда ни совести… ни смущения. А этот какой-то… другой. Немного странный. Все оборотни после обращения обычно ужасно голодные, потому что организму нужна энергия для перестройки и адаптации, а этот вообще как будто бы есть не хочет. Едва ли не отказывается. Но Хёнджин не зацикливается на этом, думая, что Чан должно быть еще не до конца обратился. У всех этот процесс происходит по-разному и с разной скоростью, так что и в блондине скоро должен проснуться зверский аппетит, просто чуть позже обычного.              А Чан же пытается все обдумать.              Так… Вчера его кто-то ударил по голове (место удара, кстати, больше не болит — странно), накачал наркотиками, привез в заброшенную церковь и устроил перед ним ритуал. Так… И этот парень.       Везде фигурирует именно этот парень. И не только фигурирует. Он, мать его, навязывается! Какое вот нахрен поесть?! И… НА ЧЬЕЙ МАШИНЕ ПОЕДЕМ?!              Чан, кажется, ломается где-то между этими словами, когда его рот распахивается, а губа напряженно оттопыривается вверх, морщась. Секунда — и мужчина встряхивает головой. Потом тяжело вздыхает, на пару секунд запрокидывая ее к потолку, но возвращает на место и даже сутулится, теперь вжимая пальцы в надбровные дуги и в тяжелых думах потирая брови.       Спокойствие… Только спокойствие.              — Стой-стой… Стой, — наконец-то он решает остановиться. — Я хочу кое-что прояснить. Ты — подозреваемый.              Чан знает, что тот сейчас может захотеть ретироваться, а потому, бросив застегивание рубашки на груди, накидывает на себя пальто и складывает смятый галстук в карман. Делает хромой шаг в сторону двери, думая, что сможет перекрыть все пути отступления.              — Я тебя задерживаю по причине нападения на оперуполномоченного. Сейчас я вызову группу полиции. И мы поедем с ними в участок. Там я напишу протокол. Проведем опрос. Возьмем отпечатки. И проверим.              Чан старается обойти тему с пищей. Он, к черту, никак не понимает, с чего это вдруг этому парню о нем так рьяно заботиться приспичило.       — Подозреваемый? В чем, хён? Ты подозреваешь меня в том, что я твой истинный? — немного удивленно, но все еще с озорной улыбкой уточняет Хван.              Потом наблюдает за тем, как Чан обходит его по широкой дуге и встает в дверях, лицом к лицу прямо напротив брюнета, не прекращая зачитывать ему, кажется, стандартный протокол задержания.              — Ну… Справедливости ради, напал на тебя не я. Я вообще против неоправданного насилия, — Хёнджин как-то разом тушуется, вспоминая, что действительно виноват перед Чаном и до сих пор не извинился. — Ты прости, что так вышло. Я не хотел, чтобы твое обращение прошло вот так, но меня никто не стал слушать. Но если ты так хочешь, то поехали в участок. Не думаю, правда, что ты сможешь найти на меня что-то в своей базе, — Хван уже как-то не весело усмехается, опуская взгляд. — Меня надо искать скорее в бестиарии, а не в международной базе данных преступников, — он снова смотрит на Чана, — и тебя теперь тоже.              Сопротивляться или сбегать от оперуполномоченного он даже не собирается. Наоборот, он вполне ожидал, что это сам Чан попытается сбежать от него, как только придет в себя, а Хёнджину придется гоняться за ним по всему лесу. И он готов был гоняться. И ехать в участок тоже готов.              О боги. Чан мечтает начать биться головой о стенку! На что ему все это?!              Он тяжело вздыхает, слушая все доводы. Истинный. Да, конечно. Чан уже готовится закрыть глаза и просто с этим согласиться. Видимо, вскоре он будет уже кем угодно для этого парня…              Все это время Бан был негативно настроен по отношению к этому… Хёнджину. Ровно до минуты его извинений. Переломный момент будто заставляет его выдохнуть: тяжелый груз сдувает с его плеч, разрешая ему их расправить.       Убийцы и маньяки так… Не извиняются. Так, блин, искренне — нет. А этот парень сказал это так, будто бы был готов всю свою жизнь в гроб положить ради этих извинений. Ради того, чтобы Бан смог ему довериться. И еще разрешил себя проверить!       Обычно тот, кому есть, что скрывать, ведет себя осторожно, увиливая то от одного, то от другого. А этот… Ну черт с ним!              — Не имею ни малейшего понятия, причем тут какие-то бестиарии. И причем тут… Какая-то истинность. И обращение. Я… Я разрешу тебе все мне рассказать. И свожу тебя поесть. Только… Только сначала нам нужно в участок.              Хёнджин только было открывает рот, чтобы начать рассказывать все Чану прямо здесь и сейчас, но тот продолжает свою мысль, и Хван покорно затихает снова. Сначала в участок. Хорошо.              В упор отказываясь воспринимать намеки на свою новую жизнь, о которой ему еще никто и ничего не поведал, Чан ничего не может сделать с правилами своей старой жизни, с которой он никогда не сможет распрощаться.       Он ведь не явился на работу (даже если закрыть глаза на ночной разбой, то… прогулял? Хах, впервые в жизни, Чан, ну ты даешь), а теперь еще имел запись в больнице по поводу его новой травмы. Так что… Нужно будет просто написать объяснительную. И правда прогнать отпечатки этого парня по базе.              — Я поведу. Ключи?       — Ключи… Ой, точно! Ключи! — Хёнджин роется по карманам в поисках заветного брелка, наконец выуживает их из какого-то самого дальнего и передает Чану, по чистой случайности на секунду соприкасаясь с ним руками, но этого оказывается вполне достаточно, чтобы обоих словно бы пробрало легким разрядом тока.              Хван ведь действительно еще ни разу не касался мужчины с момента их знакомства, не смотря на то, сколько раз уже порывался это сделать.       Никакого тока между ними, конечно, нет, и даже какой-нибудь таинственной магической искры не проскакивает. Это всего лишь игры восприятия. Но Хёнджин от этого едва не роняет ключи на пол.              Мужчина тяжело вздыхает, наблюдая за тем, как парень перед ним принимается рыскать по своим карманам. Давай, скажи еще, что ты потерял ключи и… А, вот они.              А еще Бан думает о том, что этот парнишка ведет себя как ребенок. Сколько ему? Почему он невинно улыбается, стесняется, радуется словно пес? И все для одного Чана…       Мир грез у этого парня был в голове. Видимо, там же, где и опилки.              Чан протянул руку, собираясь взять ключи, но… Коротко дернулся. Ощущение было такое, будто он случайно коснулся оголенного провода, но вместо оголенных кистей и ладоней поблизости больше ничего не было. Так… Что это тогда было?       Успев ухватить ключи, он мягко сжал их зубчатую шершавую поверхность пальцами, заключив в кулак. Тяжело вздохнул, подумав, что это всего лишь какое-то небольшое напряжение — так бывает. И ничего в этом сверхъестественного нет.              — Ладно. Веди.              Чан прокручивает ключи в руках и разглядывает безделушку — брелок. А потом оглядывается на пустой контейнер на стуле: просто проверяет, все ли он забрал. Обводит взглядом комнату и, ступая на ногу, с подозрением думает о том, что ему… Становится легче?       После всего того, что он вчера видел… Это кажется невозможным.              Но сейчас не до этого: сначала нужно разобраться с работой. И что-нибудь по дороге поесть… А то в голове медленно, но верно появляется второй — желудок. Тот, власть над которым никогда не была так слаба, как сейчас.              Через пять минут они заходят на территорию платной стоянки и останавливаются перед неприлично дорогой машиной. Что это? Еще один повод подозревать неладное для Чана? Ведь у такого молодого человека (даже если он оборотень, а не человек), как Хёнджин, не должно быть такой дорогой машины, только если это не машина его родителей. И то, разрешали ли они ему пользоваться машиной или он взял ее без их ведома? А может быть он «взял» эту машину у кого-то другого? Ну так, одолжил не спрашивая. Числится ли она в угоне, а ее настоящий владелец пропавшим без вести?              Сам Хёнджин, однако, ведет себя легко и непринужденно, как будто все так и должно быть. Как будто у него есть права и документы на эту машину, и он не угнал ее пару дней тому назад.       Он садится на переднее пассажирское сидение сразу, как только Чан открывает двери ключом, и вполне по-хозяйски роется в бардачке в поисках чего-то.              Так. Сначала платная стоянка. Теперь дорогая машина. Нет, у Хёнджина и правда вполне дорогая внешность: Чан не хочет оскорбить его в этом собственными же мыслями, не допуская владение этой машиной кем-то… Ай! Да неважно! Какая разница, кто владеет какой машиной, верно?              Хотя, сев вовнутрь, Чан с завистью думает о том, что такую себе позволить не может. И нет, у него не тесная поддержанная коробка на колесах. У него добротный автомобиль, но… Но явно не из той ценовой категории, в которую он только что приземлил свой зад.              Хотя вот пошутить ему все-таки захотелось:              — Мне ведь не стоит спрашивать, чья эта машина?              Не в обиду, Хёнджин. Но…              Но это была последняя шутка мужчины за эту минуту, потому что, посидев в машине и погрузившись в ее, так сказать, особенную атмосферу, он вдруг почувствовал некие изменения. И нет. Ему еще с самого начала показалось, что она пахнет. Знаете, как пахнет кожаный салон еще новенькой машинки или яркий ароматизатор, еще не потертый временем. Но игрушка, висящая у зеркала совсем не походила на него. Следовательно…       Следовательно, пахло тут что-то другое. И пахло так ярко, что Чан даже удивился — молочный шоколад. Ого, да?              Но теперь стало не ого, когда его вдруг бросило в жар. В горле пересохло.       Он нахмурился, борясь с собственными ощущениями. Сердито и грубо толкнул ключи в разъем, повернул, завел автомобиль. Вцепился пальцами в мягкий руль и замер, так и не нажав на газ. Что-то заставляло его испытывать агрессию. Или не агрессию вовсе… Чан не понимал собственных чувств, но испытывал достаточно ясно одно: в низу его живота вдруг собрался ком. Ком эмоций, стягивающий кровь к его половым, блять, органам! Да какого хрена?!              Что происходит? Это все наркотики, да?              Аромат в машине вдруг раскрывается совсем по-другому. И Бан делает лишь хуже себе, когда от нехватки воздуха хватает его всей грудью. По самые «не хочу». Но эти «не хочу» вдруг обдают его изобилием… Изобилием биохимических реакций в его голове, пускающих разряды блаженного тока по всему телу и жадно скапливающихся внизу. Черт…       Чан уже даже и не помнит, когда в последний раз испытывал что-то подобное.              — Что? Чья машина? Моя, конечно же! — Хёнджин оставляет бардачок в покое. — Не волнуйся, у моей семьи достаточно денег, чтобы купить такую машину, а не украсть ее. Единственный минус — оборотни довольно неаккуратны, — он не уточняет кто именно, — и иногда… Довольно часто приходится покупать новую тачку, потому что старую тебе кто-нибудь расцарапал или погнул так, что восстановлению она уже не подлежит.              И на этом, кажется, обсуждение его машины на сегодня заканчивается. Ведь Чану сейчас совершенно не до этого, не так ли?       Хёнджин видит, как отражаются смешанные эмоции на лице мужчины, но не сразу связывает это со своим собственным запахом, которым, вполне естественно, пропитана вся машина. Ведь это действительно его машина.              — Боже… Чем тут пахнет?       — Пахнет? — на всякий случай Хёнджин втягивает воздух носом, хотя довольно четко чувствует, что кроме их собственных запахов тут больше ничего нет.              К слову, запах Чана ощущается теперь гораздо четче, и это явно не из-за замкнутого пространства. Хёнджин удивленно ведет бровью. Это что, возбуждение?       Так, ладно.              — Здесь пахнет только мной, хён. Это ведь моя машина, — словно передразнивая Бана за его вопрос, уточняет парень. — Просто раньше ты не чувствовал чужих запахов, ну и еще потому что обычные люди ничем не пахнут. А теперь, очевидно, чувствуешь. Ты чувствуешь феромоны других оборотней. По сути, они не имеют ничего общего с какими-то ароматизаторами, предметами или продуктами, которыми пахнут для нас, — расходится Хван в собственной небольшой лекции. — Но нашему мозгу нужно как-то распознавать и классифицировать эти вещества, поэтому он придумывает для них запах. Феромоны каждого оборотня ассоциируются с каким-то определенным ароматом, воспринимающимся одинаково для всех оборотней. Ну, то есть я для всех одинаково буду пахнуть шоколадом, а ты — корицей.               Хёнджин задумчиво облокачивается на дверь справа от себя и с нечитаемым взглядом рассматривает Чана.              — Возможно, ты пока еще не чувствуешь собственный запах, но я уже чувствую. Со временем ты научишься распознавать эмоции в этих запахах. Страх, радость, грусть, возбуждение заставляют запах оборотня меняться, хоть это и остается все еще знакомый запах, но в нем появляются другие нотки. И еще… Ты научишься контролировать и сдерживать свой.              Хван думает, что мужчине не помешало бы научиться этому в ближайшее время, потому что запах у альфы очень сильный и быстро распространяется.              — Не то чтобы ты можешь вообще ничем не пахнуть, но ты по крайней мере сможешь не вонять на всю округу, чтобы не привлекать лишнего внимания других. А! К слову, для обычных людей мы по-прежнему ничем не пахнем. Никаких вот этих шоколадов, так же, как и они для нас не пахнут чем-то привлекательным.              Оборотень смотрит на мужчину еще какое-то время, потом возвращается к бардачку в машине, выуживает оттуда упаковку мятной жвачки и протягивает ее оперуполномоченному.              — Думаю, для начала тебе нужно привыкнуть к наличию чужих запахов вокруг тебя. Вот, возьми. Ментол хорошо отбивает чувствительность рецепторов. Ты не перестанешь чувствовать запахи полностью, но станет легче. По крайней мере на какое-то время.              И как только непрекращающийся поток букв и слов заканчивается, в голове у новообращенного появляются мысли.              Тобой? Тобой. Чан даже несколько раз прокручивает в голове это утверждение.       Как, блять, тут может пахнуть им, когда люди и близко не стоят с… Со сладостями! Ну только если Хёнджин не надушился приторными духами, какую идею уже начинает согласовывать в своей голове блондин (хотя тогда какого хрена у него стояк, а?), но все летит в тартарары, когда до его головы доходят обрывки слов темноволосого, прибивающего его будто молотком.              Представляете! Он раньше не чувствовал, значит, чужих запахов. Он что, раньше инвалидом был? Или что? Ах… Обычные люди! А есть необычные! Фиолетовые там и зеленые, да? Что за сраная каста «особенных»?       Оборотни. Опять эти оборотни.              Либо у Хёнджина оборотни головного мозга (это вообще лечится в психушке? Или где-нибудь еще), либо у Чана что-то не так с ушами и… Чем-нибудь еще! Вон с членом определенно что-то не так.              Мужчина хватает пальцами за брюки, оттягивая ткань в сторону и тут же шумно выдыхая. Но держать так вечно, увы, не получится.              Ладно. Хорошо. У всех вокруг есть проблемы.              Чан концентрируется только на собственной головной боли. Находит рычажок у двери и опускает окно, высовываясь на улицу — фух. Вдох-выдох. Так… Вдох. Выдох. И снова вдох. Жив?       Кажется, да.              Пытаясь отдышаться, Бан не слышит чужого монолога где-то от «распознавать эмоции» и до «возьми ментол». Он пропускает что-то важное? Ему вот так не кажется.       Едва справляясь с большим комом информации, Чан сначала сердито оценивает конфетку в ладони своего пассажира. Если это и правда безобидная конфетка.              — Обойдусь, — фыркает он, все еще выбирая стоять особняком от всей этой херни. — Так… Погоди. Ты пахнешь… Шоколадом, да? Я… Корицей… Ну… Предположим. Почему тогда у меня, блять, стоит? Я похож на подростка, который не может с собой справиться?! Сука.              Чан злится и уже не скрывает этого.              — Зря, — отвечает Хёнджин на отказ, но жвачку забирает, отворачиваясь обратно на своем сидении и откидываясь на спинку.              Открывает упаковку. Она вообще-то была абсолютно новой и нетронутой. Хёнджин специально дал Чану возможность самостоятельно открыть ее, чтобы тот ничего не заподозрил.       Многие не рискуют брать открытые вещи из чужих рук или пить из открытых бутылок. И правильно делают, считает Хёнджин. Как минимум, отравление аконитом заработать не хочет никто. И он тоже.              Хван закидывает парочку пахнущих ментолом подушечек в рот, принимаясь жевать их, все еще глядя прямо перед собой.               — Ага, — да, как ты мог успеть заметить, именно шоколадом он и пахнет, — а ты корицей, все верно.              Хёнджин поворачивает голову в сторону мужчины и приподнимает брови, когда тот спрашивает про стояк, как будто желая убедиться, что у него действительно стоит, или, наоборот, искренне удивляясь этому факту, словно до этого даже не догадывался о наличии такой проблемы у Чана.       Но, по его словам, так и не скажешь, что Хвана вообще хоть что-нибудь тут удивляет.              — О-о-о, это потому, что твой организм еще не привык к чужим феромонам и реагирует на них не совсем адекватно. А еще потому, что я омега. А ты альфа. И ты правильно подметил. Первое время тебе действительно будет сложно себя контролировать. И я сейчас не только про стояк. Вот, даже то, что ты сейчас злишься на все подряд, хотя твоя злость не обоснована и никак тебе не помогает, но ты не можешь совладать с ней. А еще ты злишься, потому что не можешь получить желаемое прямо сейчас. Твое тело и мозг требуют разрядки.              Хёнджин не успевает пояснить какой именно. Все равно его не очень-то и слушают.              — Кто эти ваши оборотни, блин… Вы секта? Вы поклоняетесь тому черту без рогов? А я тут причем?! Я не подписывался!              Темноволосый театрально вздыхает, изображая великомученика, и измученно начинает объяснять заново то, что он уже пытался объяснить Чану еще в их первую встречу.              — Мы не секта. Хотя ты можешь называть нас и так, если тебе так больше нравится. Только вот ты теперь, получается, тоже в нашей секте. И этот черт без рогов — вожак моей стаи. Ну и твоей теперь, соответственно, тоже. Потому что ты теперь автоматом в нашей стае. Пока не докажешь обратного и не добьешься права уйти из стаи и основать свою. Но это вряд ли. Наш вожак тебя просто так не отпустит. И тем более не позволит создавать новую стаю прямо у него под носом. Он тоже оборотень. Один из самых сильных оборотней на минуточку. Именно поэтому он способен превращаться в такого большого волка и оставаться в такой переходной фазе между волком и человеком продолжительное время. Да, он не самый приятный тип. Я согласен. Но лучше тебе не называть его чертом в его присутствии. Целее будешь.              Снова начинается лекция!              — А ты тут при том, хён, — Хёнджин на секунду повышает голос, делая ударение на вежливом обращении, и внимательно смотрит на Чана, чтобы убедиться, что тот на этот раз действительно его слушает, — что в тебе изначально течет кровь оборотней, понимаешь? Иначе, я бы не смог почувствовать в тебе свою пару, и мы не смогли бы тебя обратить. Мы никогда бы не смогли обратить тебя, если бы в тебе уже не было бы частички волка. Невозможно сделать оборотня из обычного человека. Ты можешь не знать об этом, но среди твоих предков точно были оборотни. Может быть, твои бабки и прабабки. Именно от них ты унаследовал этот ген. Может быть, было несколько смешанных браков между оборотнями и людьми… И потом постепенно это все стерлось. У смешанных часто рождаются дети, не имеющие никаких признаков и способностей оборотней. И таких детей часто оставляют жить как обычных людей. Но таких людей, даже если у них были оборотни в десятом колене, можно обратить, попросив благословения у Луны в полнолуние и принеся ей подношение. Жертву. Называй как угодно. Не человека, конечно. Оленя или любую другую дичь. Но чем подношение больше, тем лучше. Что мы и сделали с тобой вчера. Конечно, чем сильнее стая, которая обращается за благословением Луны, и чем могущественнее ее вожак, тем больше шансов, что мать Луна нас услышит. Потому что она не всегда столь благосклонна к полукровкам. Считай, тебе повезло. Мало того, что Луна одобрила твой переход, так еще и сделала тебя альфой. Сильным альфой. У нас в стае таких мало. Я вот чистокровный оборотень. Но все же я омега и могу даже не думать о том, чтобы претендовать на роль вожака стаи.              Хёнджин заканчивает свой монолог и отворачивается от мужчины, снова посмотрев в лобовое.              Этот малой на соседнем сидении начинает раздражать. Нет, правда. У Чана где-то уже начинает подкипать вымышленный чайник: следует выключить краник газовой трубы, чтобы предотвратить выход неведомых сил. Но его собеседник не просто отвечает, он умничает. Так, будто бы Чан только что родился! Так, будто бы все тридцать с гаком лет он прожил зря, так ничего о жизни и не узнав! А теперь какой-то малец учит его, блять, жить! Говорит, что Чан должен плясать под дудку какого-то ненормального ублюдка. Говорит, что он теперь в их гребаной секте.       И хрен бы Чан хотел положить на альф, омег, на собственный стояк, который уже становится не таким важным под плотным слоем кипящей лавы — мужчина перестает себя контролировать. Окончательно.              Тяжело дыша, блондин видит круги. Перед глазами темнеет, расплываются потемневшие очертания руля, рук, колен. В ушах звучит приглушенный голос оборотня рядом.       Хватая ртом воздух, мужчина не чувствует, как его челюсти сводит от боли, когда клыки вдруг увеличиваются, выдвигаясь вперед. Не чувствует, как меняется он сам. Не видит, как зажигаются холодным желтым огнем глаза.       Но Чан бы так и просидел! Просидел, чуть сгорбившись над рулем, если бы не надменный голос.              — И, я тебя умоляю, поехали уже, — вздыхает чистокровный оборотень, — иначе я съем тебя, — он косится на Чана, проверяя реакцию того, — шучу.              Хёнджин.       Зря.              — Даже не смей, — вдруг разгневанный рык разрывает воздух в салоне автомобиля, когда мужчина цепляется когтями в одежду омеги.              Встряхнув его, он царапает спинку сидения, когда нависает над парнишкой, клацая теперь уже новенькими клыками перед его лицом.              — Даже не смей говорить, что я теперь буду плясать под дудку этого ублюдка с красными глазами. Если он причастен ко всем убийствам, то я посажу его за решетку любой ценой. Я не его щенок. Я сам по себе, — рычит он, выделяя чуть ли не каждое слово в своем разгневанном ответе, а после тяжело вздыхает, вдруг не находя в себе желания разорвать парня перед собой.       «Шучу», к слову, Хёнджин говорил совсем не для того, чтобы разозлить его. Он видел состояние альфы и уже собирался сбавить обороты, но ничего из этого сделать просто не успел — оказался припечатанным новоиспеченным оборотнем к собственному сидению.              Хёнджин теряется от неожиданности, удивленно распахивает глаза, но пугается не сильно. Легкий шок проходит быстро, сменяясь блеском восхищения в глазах и, кажется, даже гордости за своего альфу.       Внезапные метаморфозы Чана не пугают парня, а скорее вызывают искренний щенячий восторг. Он не ошибся! Его истинный действительно оказался очень сильным альфой!              На секунду мелькает еще одна, можно сказать, крамольная мысль. А что если…       Это «если» все больше обретает форму и смысл, когда полицейский заявляет, что не собирается подчиняться их вожаку. Вот так просто. Никакого страха перед «демоном», которым он сам же обзывал главного альфу стаи. Никакого опасения за свою жизнь и даже вопросов, почему именно ему стоит опасаться.       Просто. Он сам по себе. Вот так вот.              А что если…              А что если Чан действительно когда-нибудь сможет победить вожака и добиться самостоятельности? Что если он их будущий новый вожак? Что если он действительно сможет создать свою стаю? Что если мечты Хёнджина уйти из этой стаи не такие уж несбыточные и он сможет сделать это вместе с Баном?       Теперь эта идея уже не кажется столь сюрреалистичной, когда он смотрит в эти, пока еще горящие желтым глаза. Но возможно пройдет не так уж много времени до того, как они вспыхнут красным.              Крамольные эти мысли потому, что нельзя так думать при живом-то вожаке. Ведь альфа стаи это святое. Ну почти. Не сравнится с матерью Луной, конечно, или Великими предками. Но он — центр стаи, ее основа, ядро, ее сердце. Стая дает силу своему вожаку, а вожак — своей стае. Вожака принято уважать, а иногда — даже любить. Но Хёнджин не любит своего вожака, а за некоторые, принятые им в прошлом решения даже с трудом уважает. Боится, да, возможно.       Но не почитает.              Когда Чан его отпускает, Хван окончательно выдыхает. По крайней мере его не собираются порвать на ленточки. Это хорошо. Не хотелось бы сейчас еще и тратить силы на исцеление. Да и ходить в крови и порванной одежде как-то не эстетично, знаете ли. А если кровь попадет на обшивку автомобиля! То это вообще только на проф мойку салона его сдавать.       Хотя, одежду Чан ему все-таки немного попортил. Хёнджин отмечает это, разглядывая собственный воротник. Но сейчас не об этом.              — Хорошо, хорошо, — принимается успокаивать мужчину Хван, — я понял. Сам так сам.              Мужчина с тяжелым вздохом возвращается на свое сидение, вдруг замечая отражение в зеркальце. Кто это?              Чан не слышит этого успокаивающего нарратива. Он глядит в зеркальце переднего вида и… И видит пышные белые бакенбарды, видит выделяющиеся надбровные дуги, с исключительной сердитостью припадающие на желтые, мать вашу, глаза. Видит морщины, исказившие его с виду суровое, но добродушное лицо в маске ярости. Уже утихающей ярости. Видит массивную челюсть и поддернутые губы, из-под которых несложно разглядеть ослепительно яркие клыки: они кажутся такими большими и острыми, что Чан на секунду в шутку думает о том, что он скорее похож на волка-переростка, чем на человека.       Да… Похож. Чертовски сильно похож.       Но чем дальше мужчина смотрит на это недоразумение в собственном отражении, тем все быстрее теряет те черты, теперь предполагая, что ему вновь кажется. Кажется!       Как много ему кажется за последние 24 чертовых часа. Настолько много, что это уже становится невозможно отбросить в список «неважных». Кажется, теперь это дело становится чуть более важным, чем чья-то невинная смерть. Ну… Как минимум, парочка трупов в морге его точно может подождать. Верно? Если, правда, они не приумножатся за время, пока Чан пытается разобраться в происходящем и самом себе.              — Ладно…              Блондин встряхивает головой, проводит пальцами по голове, укладывая назад свои короткие волосы. Так… Ладно. Силуэт пропадает, как и ощущение его на собственном лице. И, впрочем, стояк тоже! Удивительно.       А вот запах — нет. Шоколадом по-прежнему настойчиво несет. Ладно… Ладно. С этим еще можно смириться.              — Ладно, поехали.              Чан снова трогает ключ, будто бы проверяет, завел ли он машину. А после, найдя носком педаль газа, мягко толкает машину вперед: она ласково ему рычит, выезжая с парковки.       Он не рассказывает Хёнджину о вдруг сменившихся планах, но сворачивает по дороге в ресторан быстрого питания. Да… Все-таки сначала нужно поесть.              Большую часть дороги Хёнджин сидит тихо и не отсвечивает, лишь иногда вставляя какие-то незначительные комментарии, но если и говорит, то о себе или о чем-то неважном, больше не затрагивая тему оборотней и их анатомии. Лекций на сегодня достаточно. Он и не нанимался преподом в вуз, чтобы так много кому-то что-то объяснять. Но желание говорить с Чаном без умолку, неважно о чем, и не затыкаться ни на секунду на самом деле зудит где-то под хвостом.       Или это не то желание?              Наконец-то они добираются до долгожданной еды, и, что стоит отметить, Хёнджин на самом деле любит фастфуд и вот эту всю «вредную» еду, но сейчас он в восторге совершенно не поэтому, а потому что Чан решает заплатить за них обоих.       Хван конечно же мог бы и сам за себя заплатить. Он все еще имеет неприлично богатую семью у себя в родословной и не нуждается в том, чтобы его кормили за свой счет. При желании он и сам мог бы содержать кого-нибудь за свой счет. Но сейчас он готов визжать от восторга совершенно не по-волчьи и даже не по-собачьи, потому что Чан проявляет к нему знаки внимания! Он ухаживает за ним!       Ладно, это было слишком сильно сказано, до ухаживаний им явно еще далеко, но даже такие минимальные знаки внимания греют Хёнджину душу.              Оборотень с восторгом уплетает все, до чего может дотянуться и что не содержит мяса. Мясные блюда он старательно обходит стороной, будь то бургер или наггетсы. От одного только вида этих объектов портится аппетит. Не говоря уже о том, чтобы представить их вкус.       От этой мысли начинает подташнивать.              Естественно, Чан даже не подумал разделить счет. И нет, он совсем не предполагал (сейчас вообще охота было поставить вопрос над способностями мужчины думать в принципе, поскольку за последние часы его мыслительные процессы будто бы замедлились или вовсе не справлялись с настоящим), что этот жест мог бы восприняться его… Э-э… Спутником? Товарищем? Его сложно было назвать «другом»: язык не поворачивался, как бы не силясь придумать более подходящее прозвище.       В общем, Чан даже ухом не повел, когда этот парнишка вдруг заулыбался, залив салон своей же машинки этой приторной радостью. Хотя частично она задела и мужчину, когда тот легонько поморщился (от боли или еще от чего), глянув на темноволосого рядом.              Разглядывая его уже позже, Чан задумывается вдруг о том, что этот Хёнджин теперь напоминает ему инопланетянина. Он ведь с таким усердием пытался ему что-то объяснить, пока Бан с еще большим старанием все это не слушал. М-да.       Но мужчина размышляет не над чужими словами, не над оборотнями или собственными клыками, какие он увидел не так давно (но опять скинул все на приступы галлюцинаций), а над тем, как Хёнджин ест. Он выглядит таким серьезным за этим делом (ему не хватает только галстука с белым воротничком строго застегнутой рубашки, честное слово), будто бы ему откуда-то свыше было ниспослано задание поедать только то, что кажется ему более-менее зеленым. Ну… И помидоры с картофелем, к слову, тоже входили в этот странный список.              — Ты вегетарианец, что ли? — не выдерживает Чан, вдруг подумав о том, что опрометчиво заказал этому парню то же самое, что и себе.              Ну ладно, ему ведь больше достанется! Верно?              — И… Ничего тогда, если я буду есть? — он имеет ввиду «мясо».              А то Чан уже схватился за бургер и собрался откусить сочный его ломоть: соус уже неопрятно капал на услужливо подстеленную на колени салфетку.              Хёнджин не сразу понимает смысл последнего вопроса Чана и то, зачем тот вообще спрашивает, можно ли ему есть при нем бургер. Разве Хван может запретить ему это делать? А когда до него доходит смысл, Хёнджин делает один единственный вывод: Чан слишком хороший для этого мира.              — Тебя правда беспокоит то, насколько комфортно я буду себя чувствовать рядом с тобой? — парнишка фыркает как-то совершенно по-собачьи, а потом все-таки озвучивает свою мысль. — Кажется, ты слишком хороший для этого мира, хён.              Ну… Чан как-то не подумал и об этом. У него это все шло из-за… Воспитания?              Да, он уехал от своих родителей, чтобы выучиться на профессию мечты, чтобы стать человеком с большой буквы «Ч». И он стал: мама бы сейчас гордилась им. Гордилась и тем, что он думает не только о себе, кем бы Хёнджин сейчас ему ни был.       Так что да, парнишка, Бана и правда беспокоит твой комфорт… Хотя бы потому, что вы разделяете этот прием пищи друг с другом.              Чан выгибает бровь, встречаясь с этим… «Ты слишком хороший для этого мира, хён». Звучит все это так, будто Чан читает книгу, где на последней странице герои, разведенные самой судьбой, делятся последними словами перед своим окончательным расставанием. И, кажется мужчине, на такой чувствительной ноте любому добропорядочному читателю стоит расплакаться. Ну или пустить слезу, в конце концов.       Однако мужчина не понимает, с чего вдруг Хёнджин снисходит такими речами до него. Будто Бан делает ему какую-то услугу или… Или преклоняет весь мир к его ногам. Но… Это ведь обычное дело этикета и уважения своего собеседника, разве нет?       Чан считает, что ему не нужно быть слишком «хорошим», чтобы подумать о чужих чувствах и принять их как за должное.              — Нет, я не вегетарианец, — Хёнджин забавно хмурит брови.              Вместе с его пухлыми губами это выражение лица никак нельзя назвать грозным.               — Я просто… Просто не люблю мясо, — как-то внезапно неуверенно и уклончиво отвечает Хван и закидывает еще одну картошку фри в рот.              Чан кивает головой и все-таки делает укус: ждать он больше не может. Так что, забивая свой рот едой, он дает Хёнджину высказаться, а то у того рот полон слов — они так и выскакивают, едва размыкаются губы.              — Наверное странно слышать это от оборотня, да? — темноволосый совсем не весело улыбается одним уголком губ. — Но я ем рыбу, — парирует он будто в свое оправдание.              Как будто он уже сейчас на допросе и от него требуют объяснений.              — И ты, конечно, можешь есть все, что считаешь нужным при мне, даже если это будет сырое мясо.       От оборотня. Ладно. Уже сейчас это слово не так сильно режет слух полицейского, как в самом начале. Чан даже перестает замечать, как начинает привыкать к нему — хрен с ним, коль хочется Хёнджину так величать себя, то пусть.       Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакало.              — М! Я слышал, что люди, переболевшие коронавирусной инфекцией… Ну, не все, конечно. Но что-то в этом все же есть. В общем… У них образуется отвращение к мясу. Я не придал этому значение, когда услышал это впервые… Может, у тебя именно оно? Ты болел ковидом?              Чан, конечно, не врач, но не может не поддержать только что начавшийся разговор.              Хёнджин же косится на мужчину с подозрением.       Ещё недавно тот явно не горел желанием разговаривать с ним, а теперь сам завёл разговор. Да, этот полицейский полон неожиданностей и противоречий. Но вот именно в данном конкретном случае Хёнджин совсем не готов оценить такую инициативу. Потому что, пытаясь поставить ему диагноз, Чан вынуждает Хвана рассказать настоящую причину его отказа от мяса. Заставляет сказать правду и разворошить прошлое. Может быть, оперуполномоченный тогда за одно и в психотерапевты заделается, а не только во врачи? А то Хёнджину, возможно, не помешало бы взять пару сеансов.              — Я не болел ковидом и вообще не уверен, что такие как мы могут заболеть чем-то подобным, — темноволосый вздыхает, понимая, что вот почему-то именно эта конкретная тема Чана зацепила.              Не оборотни и не то, что ему в его нынешнем положении действительно стоило бы знать, а то, почему Хван не ест мясо.              — Просто… У нас же знатная семья. Все эти приёмы. Я с детства обязан был сидеть со всеми за столом. Эти дорогущие стейки, которые ты должен есть вместе со всеми. Одергивания каждые пять секунд. Не так держишь вилку, убери локти со стола. Мы всё всегда были обязаны делать по команде отца. Он же альфа, — Хёнджин произносит последнее слово практически с отвращением.              Чан и не знал, что спрашивал. Он думал, что сейчас пойдет разговор. Непринуждённый, легкий, расслабленный — такой сейчас бы всем пошел на пользу, ей богу. Но вместо того, чтобы получить того, чего хотел совершенно интуитивно, получил обвал. Это никакой не камень в огород Хёнджина, но у того… У того и правда плотину прорвало.              «Как долго он ни с кем не говорил?» — первое, что приходит в голову мужчины.              Но Чан его не перебивает. Он молчит, послушно уничтожая бургер. А потом и второй такой же, в процессе забывая, что у него не черная дыра вместо желудка (хотя теперь желудок ею будто бы и становился).              — Ты ешь по его команде, делаешь всё по его команде. Едва ли не живёшь по его команде. Ты всегда обязан следовать правилам. Есть можно начинать только после того, как к еде приступит отец, встать из-за стола можно только после того, как встанет из-за стола он. И никого не интересует, хочешь ты есть или нет. Что ты хочешь есть. И чего ты хочешь в принципе. Ты обязан подчиняться. Это постоянное слепое следование правилам и традициям даже в каких-то совершено бессмысленных бытовых мелочах. Когда даже в твоём родном доме каждый приём пищи становится званым ужином, на котором ты не можешь расслабиться и просто поесть, а всегда должен держать спину, лицо и ещё хрен знает что. Я это всё так ненавижу, — это звучит уже скорее как-то болезненно и забито.              Хёнджин напоминает раненого зверя, забившегося в кусты, подальше от охотников, в тщетных попытках зализать смертельные раны.              — И наш отец любил мясо. Оно всегда было на столе. Все блюда почти всегда содержали мясо. Чем больше и жирнее — тем лучше. Он считал это признаком достатка. Раз мы можем позволить себе мясо, даже когда в стране натуральный кризис. И, видимо, считал нужным каждую минуту напомнить всем об этом. Для него «достаток» в принципе всегда был главной мерой всего. Даже по отношению других людей. Если человек богатый, если с ним выгодно общаться, если из общения с ним можно извлечь хоть какую-то пользу, то это хороший человек. Во всех иных случаях это, дай бог, просто неинтересный ему человек. Общение просто ради общения он, похоже, в принципе никогда не рассматривал как возможный вариант. Сказать ему, что я дружу с кем-то просто потому, что мне нравится этот человек, нравится общаться с ним, но при этом он не сын какого-то богатого, известного или высокопоставленного человека, это было уму непостижимо. От таких «порочных» связях лучше было вообще не говорить.              Хёнджин притихает, кажется, всё ещё думая о чём-то своём.       Бан находит себя на пустой коробке из-под крыльев, когда парнишка всё-таки заканчивает свой драматический монолог. Без преувеличения!       Сейчас Чан без критики относится к его словам и… Да и в целом начинает проникаться. Ну… Не только в эти долгие и громоздкие предложения, не только в рассказ и собственную боль, которую тот вкладывает в этот крик души. Нет. Он начинает сочувствовать, чуть ли не переживая то же самое, что ощущает сейчас сам Хёнджин.              — Тогда… Твоему отцу лучше не говорить, что ты общаешься с каким-то маленьким полицейским, — возможно, шутка звучит совершенно криво и неумело.       Чан сам понимает, какую хрень только что сморозил, но все равно улыбается — пытается поддержать, когда смотрит на парнишку и ждет его малейшей реакции. Мужчина даже показывает на пальцах, какой он «маленький» и «незначительный», будто лилипут ростом в несколько сантиметров. Зато какой лилипут! С дерьмовым юмором, правда…       Но Хёнджин, кажется, его выбирал совсем не по этому признаку — и это постепенно складывалось в голове, начиная осознаваться как правильное и основополагающее.              Хван хмыкает, а потом коротко смеётся над словами Чана. Не то чтобы это было действительно смешно, но этого было достаточно, чтобы разрядить обстановку и выдернуть его самого из глубокого омута тяжёлых воспоминаний. И он искренне благодарен Бану за это.       Он снова возвращается в реальность, успев даже удивится, что Чан ни разу ничего не сказал по поводу всех этих оборотней и альф в речи Хёнджина. Не отрицал и не спорил. Неужели смирился?              Чан сам плывет, ловя смешок в ответ на свои слова. Он посмеялся! Посмеялся! Для Чана это становится отправной точкой: мужчина уже и забывает, что полчаса назад сам хотел посадить этого парня за решётку. А сейчас сидит и улыбается ему, будто является другом не разлей вода. Или… Кем-то больше. Кем-то таким, какую связь Чан еще не осознает ни головой, ни сердцем.              — Не такой уж ты и маленький, — всё ещё слегка улыбаясь, говорит Хёнджин, — но мой отец всё равно уже не узнает об этом. Его нет в живых. Его убил нынешний альфа нашей стаи, когда пришёл сюда. Потому что на одной территории не может быть два вожака…              Чёрт.              Хёнджин запинается, только сейчас осознавая, что сказал.              Чёрт, чёрт, чёрт.              Он только что сказал оперуполномоченному их города, что один человек, не важно кто это, по крайней мере для закона это точно не имеет значения, убил другого и до сих пор остаётся на свободе!       Вряд ли Чана сейчас волнует тот факт, что это вполне нормально для мира оборотней. Хотя сам Хёнджин тоже не считает это нормой, но он один ничего не может сделать с устоями, существовавшими сотни лет ещё до его рождения. Поэтому приходится просто мириться с тем, что практически любой альфа стаи, скорее всего, когда-то убил предыдущего альфу этой стаи, чтобы стать её вожаком. И только единицы способны самостоятельно сформировать свою стаю с нуля, не прибегнув ни к чьему убийству и не захватив чужие стаи и территории. Можно было бы ведь и просто прогнать прошлого вожака, победив его без всякого убийства!       Любой уважающий себя альфа признает своё поражение и уйдёт сам, вполне добровольно. Но нет, новому вожаку нужно же доказать свою силу и превосходство. Показать, насколько он страшен и опасен, чтобы все его боялись, а значит подчинялись и не смели спорить с ним.