Пепел под снегом

ГЛАВА 2. САД КРОВАВЫХ СЛЁЗ I Прошла неделя. Амелия научилась определять время по теням на полу — другого способа не было. В шесть утра её будил топот горничных в коридоре. В семь — звонок Марго. В восемь — первый удар. Она больше не считала удары. Только рубцы. На ладонях кожа лопнула на второй день и теперь заживала плохо, потому что мыть полы приходилось всё равно. Каждое прикосновение к щётке отзывалось жгучей болью. Каждое сжатие пальцев — новой трещиной. На ногах, чуть выше колен, там, где никто не видел под длинной юбкой, расцвели фиолетовые полосы — следы розог. Но Амелия не плакала. Она поняла это утром третьего дня, когда Марго ударила её линейкой по запястью, а она даже не вздрогнула. Девочка-маркиза скривилась: — Скучно с тобой. Дрессированная крыса. Амелия не ответила. За эту неделю она выучила главное: любое слово — это новая ошибка. Любой взгляд — новое наказание. Любая слеза — повод для насмешки. Лучший способ выжить — стать прозрачной. Как стекло. Как вода. Как ничего. II Но некоторые горничные — те, кто постарше, те, кто сами начинали с чуланов и пощёчин — смотрели на неё иначе. Во вторник Мари, толстушка с красными руками, сунула ей за пазуху краюху хлеба, когда никто не видел. — Ешь, — прошептала она. — Ты худеешь, как весенняя щепка. Амелия не успела сказать спасибо — Мари уже исчезла за углом. В среду старая Элоиза, которая чистила камины и говорила только шёпотом от старости, оставила на лестнице кувшин с тёплым молоком. Рядом лежала записка кривыми буквами: «Бог видит». Амелия выпила молоко залпом, обжигаясь, и утёрла рот рукавом. Глаза защипали, но она не заплакала. Нельзя. В пятницу к ней подошла Жанна — горничная Марго, высокая, худая, с лицом, которое никогда ничего не выражало. Амелия её боялась больше других, потому что Жанна всегда молчала и никогда не улыбалась. Но в этот раз Жанна сказала: — Держись. У маркизы завтра гости. Может, забудет про тебя. Амелия кивнула. Спасибо она не прошептала — горло сдавило. Жанна ушла, и только тогда Амелия заметила, что та незаметно положила ей в карман чистый платок. Она развернула его. Там была вышита маленькая роза. «Кто-то жалеет», — подумала Амелия. — «Кто-то видит, что я живая». И от этого стало ещё больнее. III В субботу Марго была в ярости. Они получили письмо из столицы — герцогиня Беатрис, та самая, чей портрет висел в газетах, собиралась на бал в соседнее имение. И весь свет говорил только о ней — как она прекрасна, как грациозна, как все в неё влюблены. — Посмотри на неё! — Марго швырнула газету на пол и наступила каблуком на лицо герцогини. — Такая же серая мышь, как ты. Такие же глаза. Такие же волосы. Но ей всё прощают, потому что она — герцогиня. А ты — никто. Амелия стояла у стены, опустив голову. Она уже выучила: когда Марго зла, лучше не двигаться и не дышать. — Подойди сюда, — велела Марго. Амелия сделала шаг. Другой. — Смотри на меня, — Марго схватила её за подбородок, вцепившись ногтями так, что Амелия почувствовала кровь. — Ты похожа на неё. Как её порченое отражение. И за каждой ошибку, которую она делает на балах, ты будешь получать здесь. — Но, мадемуазель, я не… — Молчать! — пощёчина обожгла щёку. — Это была ошибка. Ты забылась. Десять ударов розгами. Сегодня вечером. После ужина. Амелия закрыла глаза. Она вдруг почувствовала, что земля под ногами качнулась — не от слабости, а от какой-то новой, незнакомой усталости. Усталости, которая не в мышцах и не в костях, а где-то глубже. Там, где живёт надежда. Надежда умирала. IV Вечером, после того как розги оставили новые рубцы выше колен, Амелия выскользнула в сад. Она не знала зачем. Ноги сами понесли её по тёмной дорожке, мимо фонтана, который молчал по ночам, мимо голубых елей, мимо скамей, где днём пили чай гости. Она нашла старую яблоню — кривую, замшелую, самую дальнюю от замка. Здесь никто не гулял. Здесь пахло землёй и прелыми листьями. Здесь можно было не быть горничной. Не быть компаньонкой. Не быть куклой для битья. Здесь можно было просто рухнуть. Амелия опустилась на колени в мокрую траву, прижалась лбом к шершавому стволу и дала волю тому, что копилось семь дней. Она не рыдала. Она не выла. Она плакала тихо, беззвучно, так, как учили в приюте — чтобы никто не услышал. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью от царапины ногтями Марго, и капали на белое кружево передника, единственное чистое на ней. — Почему? — прошептала она в кору яблони. — Почему я? Никто не ответил. Ветер шевелил листья. Где-то вдалеке ухал филин. И тогда Амелия подняла глаза к небу — чёрному, беззвёздному, такому же пустому, какой она себя чувствовала. — Если ты есть, — сказала она кому-то наверху, — забери меня. Или помоги. Я больше не могу одна. Тишина. Амелия закрыла лицо руками и заплакала снова. V Она не слышала шагов. Только когда ветка хрустнула в двух шагах, Амелия вздрогнула и подняла голову. В двух метрах от неё стоял юноша. Тёмный плащ, наброшенный на плечи, волосы — чёрные, как сама ночь, и глаза. Глаза были голубыми. Но не тёплыми, как летнее небо. Холодными. Ледяными. Такими, от которых хотелось отвернуться и спрятаться, потому что они видели всё — и рубцы, и кровь, и дыру в душе, которую никто не должен видеть. Амелия замерла, не в силах пошевелиться. — Ты кто? — спросил юноша. Голос был низкий, спокойный, без любопытства. Скорее — усталый. — Я… — Амелия попыталась встать, но ноги не слушались. — Я горничная… компаньонка… Я не должна здесь быть. Простите, месье. Она попыталась подняться и тут же охнула — рубцы на ногах отозвались такой болью, что колени подогнулись. Она бы упала, если бы юноша не сделал шаг вперёд и не подхватил её за локоть. Его пальцы были холодными. — Сиди, — сказал он и помог ей опуститься обратно на траву. Сам он не сел. Он стоял над ней, глядя сверху вниз, и Амелия чувствовала себя маленькой, грязной, ничтожной. — Как тебя зовут? — Амелия, месье. — Амелия, — повторил он, будто пробуя имя на вкус. — И почему Амелия плачет в саду в полночь? Амелия молчала. Она не могла сказать правду. Она не могла сказать, что его сестра — чудовище. Он не поверит. Или поверит, но тогда Амелию выгонят, и она вернётся в приют. — Я упала, — соврала она. Юноша усмехнулся — одними уголками губ. — Упала. Четырнадцать раз? — он кивнул на её руки в свете луны. — На ладонях следы от линейки. На лице царапина от ногтей. И ты пахнешь кровью, Амелия. Она замерла. — Я знаю, что такое побои, — сказал он тихо. — Я вырос в этом доме. Амелия подняла на него глаза. Впервые. Прямо. Не боясь. — Тогда вы знаете, — прошептала она, — что никто не придёт на помощь. Он долго смотрел на неё. Холодные голубые глаза, казалось, сканировали каждую черту её лица — серые глаза, белые волосы, рассыпавшиеся из-под чепца, тонкую шею с синяком. — Кто? — спросил он. — Что? — Кто это сделал? Амелия сглотнула. Она не могла произнести имя Марго. Не потому что боялась — потому что слова застряли в горле комом отчаяния. — Не важно, — сказала она наконец. — Я всё равно не могу уйти. Юноша выпрямился и сделал шаг назад. — Меня зовут Рафаэль, — сказал он. — Я брат Марго. Амелия похолодела. Кровь отлила от лица. — Не бойся, — добавил он. — Я не из тех, кто бьёт. Я просто — смотрю. Он помолчал. — Я здесь на две недели. Если хочешь — приходи сюда по ночам. Я буду приносить мазь. — Зачем вам это? — вырвалось у Амелии. Рафаэль пожал плечами. — Мне скучно. И я ненавижу несправедливость. Возможно, это единственное, что во мне осталось человеческого. Он развернулся и ушёл так же бесшумно, как появился. Амелия осталась сидеть под яблоней, глядя ему вслед, и не понимала: то ли это сон, то ли ловушка, то ли первый за много лет добрый знак. На щеке ещё болела царапина от ногтей Марго. Но в груди вдруг затеплилось что-то, что она не смела назвать даже мысленно. Надежда.