I feel like I'm still alive

– Я был на вечеринке.  Да, я уверен, это была какая-то вечеринка – в то время, когда я еще учился в колледже.  Все были пьяные или под кайфом – я думаю, в этом и есть смысл вечеринок, не так ли? Так вот, да, я был на вечеринке, и я был пьяным, и, может быть, под кайфом – я взял косяк у Криса – или, может, это был Стив, я не уверен – и я помню спальню – это была чья-то комната в чьем-то доме – какой-то девчонки, может, куча постеров на стенах – какой-то попсовый бойз-бэнд – и я помню, как сказал, вот дерьмо, и тот парень, который был со мной – он был еще под большим кайфом, чем я – усмехнулся, черт, он усмехнулся – он сказал мне: “Твой голос звучит смешно, я могу его почувствовать, он будто бы оседает на коже”, и я снова сказал: “Вот дерьмо”, и тоже рассмеялся, и все тряслось – моя рука и тело этого парня, он вцепился в мое плечо, потому что не мог устоять твердо на ногах, и я положил его на кровать, ага.   Я положил его на кровать – я помню его ноги – у него были длинные ноги – и его кроссовки – на нем были белые кроссовки, потертые, и логотип уже стерся – старые кроссовки с дыркой на левой пятке – он сказал мне, что это его любимая пара – он стал довольно-таки разговорчивым, еще там, внизу, я смотрел, как его руки двигались – и они двигались быстро, серьезно, так быстро – полутемная гостиная, люди, бродящие взад-вперед, их голоса, эта отвратительная музыка – и его руки, белые длинные пальцы – перед моим лицом, эти пальцы рассказывали мне историю.   И в спальне какой-то девчонки он тоже рассказал мне историю.   Я не помню, как он дошел до этого – или я дошел до этого, то время в колледже, все было для меня непонятным – вроде как, я в колледже, я получил то, что хотел – выбрался оттуда, откуда хотел выбраться, ага – и занимаюсь тем, чем всегда хотел – я пишу, черт возьми, изучаю классиков – и, вроде, тогда я изучал Улисса – или пытался изучать, я до сих пор ненавижу Джойса – или не понимаю его, может, это есть одно и то же – и я сидел на полу, прижавшись спиной к кровати, и я слышал дыхание этого парня – такое тихое, но оно было здесь – теплое дыхание, живой человек – и я смотрел на стену – кремовая стена или бледно-розовая, там было слишком темно, мы так и не поняли, как включить свет – и я сжимал и разжимал пальцы ног, вибрация, трение моих носков о ковер – и в какой-то момент мои глаза защипало.    Я несколько раз моргнул – да, конечно, я моргнул – и всхлипнул – и этот парень услышал это – и я услышал, как матрас скрипнул, и как он слегка пододвинулся ко мне – он не касался меня, но его дыхание теперь касалось моей шеи, и я смотрел в эту стену, эта стена, которая теперь накренилась, и каждый раз, когда я моргал, она меняла свое положение – то ближе, то дальше – и в моих ушах стоял звон – и я думал о том эссе, которое мне нужно было сдать, и я думал о всех проваленных тестах – о, я сделаю это завтра, я проснусь ночью и буду писать всю ночь, конечно – и я просыпался среди ночи, чтобы посмотреть на часы – да, представь, я смотрел на часы, стоящие на тумбочке – почти такие же, какие стоят в нашей спальне – и было три утра – или четыре – или два – и я мог перевернуться на другой бок и спать дальше – и я мог включить настольную лампу и читать Джонсона – я читал сына Иисуса, я таскал эту книгу с собой в течение месяца – и я все думал о том отрывке, которой был написан и который не был продолжен боже я должен его продолжить если не сейчас то когда – и в тот момент, в этой спальне, пьяный и накуренный с незнакомым мне парнем, дышащим мне в затылок – я разрыдался.  Может, я сказал ему, что мне все осточертело – конечно, кому не осточертело все в двадцать лет – и, может, я сказал ему об этом – ну, знаешь, не буквально – кто говорит об этом прямо и буквально – я хочу умереть, я хочу покончить с собой – мне не было шестнадцать уже несколько лет – и в свои шестнадцать я никогда не задумывался о самоубийстве.    Но я сказал ему что-то такое.    Я сказал ему – я дал ему повод.   Возможно, поэтому он мне рассказал.   Когда мои всхлипы прекратились – и он не пытался меня успокоить, я думаю, он просто смотрел на меня – на мою сгорбленную спину и мою согнувшуюся шею – он просто смотрел. Полусонно. Моргая. Или он мог просто лежать с закрытыми глазами и слушать.    Но когда я успокоился – когда все это прошло, и я замолчал – он сказал:   “В старшей школе я пришел на тест по физике, закинувшись таблетками. Не знаю, сколько я выпил – недостаточно, наверное – я просто закинулся таблетками и пришел на тест. Таблетки я взял у своей матери – я взял весь ее пузырек, стащил его из родительской спальни – она прятала его в ящике со своим нижним бельем, ее врач прописал ей таблетки, когда отец ушел от нее – она слетела с катушек, и моя бабушка приехала к нам и сидела со мной, пока она была – да, я пришел на этот тест.    Я пришел. Я написал его – или не написал, я вообще не помню тот день. Как я вернулся обратно домой. Я думал выпить еще – а потом я думал, блять, а если мать вернется с работы и найдет меня – она вызовет скорую, и эти мудаки в больнице промоют мне желудок – или я вообще впаду в кому – а если я выйду из нее, то какова вероятность, что я не останусь на всю жизнь овощем?    И уже после, когда этот эффект спал – а я проспал почти день, и потом утром снова отправился в школу, будто бы ничего не произошло – я подумал, что в следующий раз  должен закончить наверняка.    Если убивать себя, то не таблетками.    Если не убивать себя…”   Я все еще помню слова этого парня.   Да, спустя столько лет – я помню этого парня, и его тест по физике – что если я проснусь и останусь овощем – и когда я думаю о самоубийстве – не та философская или религиозная чушь, моя мать была уверена, что все самоубийцы попадут в ад – я вспоминаю этого накуренного парня.    Как он это говорил.    Он не пытался свести это к шутке – или сделать это плоским – или принять это, вроде, да, это со мной было, оно прошло, я же жив, черт возьми – он просто сказал это – так легко.    И ему не стало легче после.    Но он и не разрыдался.    И я не разрыдался, снова.    Я просто сидел там и слушал его.    А когда эффект от травки спал – или полуспал, я не уверен – я поднялся.    Я не обернулся, чтобы посмотреть на этого парня.    Я вышел из комнаты и закрыл дверь.    Я стоял в коридоре, на втором этаже.    Хлопали двери. Вода смывалась в унитазе в ванной комнате. Музыка гремела внизу. Голоса людей тоже гремели. Я спустился на первый этаж и нашел Криса.   И попросил отвезти меня домой.    И он не стал задавать мне вопросов – да, я за это люблю Криса – он не задает лишних вопросов – он отвез меня домой.    Он ничего не сказал.   И я ничего не сказал.    Я вернулся в свою комнату и забрался в постель. Я заснул.    А потом – спустя какое-то время – я написал рассказ об этом парне.    И Дженсен действительно написал рассказ об этом парне.   И этот рассказ, в конце концов, опубликовали.   Он продал его в один журнал – и потом принес этот журнал домой, он вошел в квартиру с довольным лицом, журнал был скручен в его ладонях.   – Чем занят?   Он не был занят чем-то важным – карандаш застыл в его пальцах.    Весь день он делал наброски.   Недоеденный сендвич – Дженсен оставил его на столе этим утром, половина сендвича, он заметил, что хлеб уже начал засыхать. Он долго смотрел на него, прежде чем пойти в спальню и вернуться с листами бумаги и карандашом.    Половина лица Дженсена – глаз, поднятая бровь, переносица, несколько веснушек – он положил ладонь поверх этого листа, когда Дженсен наклонился, чтобы поцеловать его в лоб.    – Ничем особенным.    Дженсен положил перед ним журнал.    Он постучал по нему несколько раз указательным пальцем – “опубликовали, представляешь, все же опубликовали”.   “И сколько тебе заплатили?”.   Дженсен поджал губы. Его ладонь опустилась на шею. Он вздохнул.    “Сорок долларов”.   Он так и не прочитал этот рассказ.  Журнал продолжал лежать на столе. Он собрал свои листы в стопку и отнес их в спальню. Открыл верхний ящик тумбочки. Засунул их к остальным листам. Закрыл его.  Журнал продолжал лежать на столе, пока Дженсен не убрал его вечером – внутрь тумбочки, в шкаф, может, он оставил его на тумбочке – и ставил на него чашки, и обложка журнала пропиталась остатками кофе – и его впоследствии пришлось выбросить.   Он так и не прочитал этот рассказ (и Дженсен не предлагал ему этого).   Но он запомнил то, о чем был этот рассказ.   И слова Дженсена (слова этого парня через слова Дженсена).   “А какова вероятность того, что я не останусь овощем?”.   Не было никакой вероятности, все было поровну – 50 на 50, он открыл ящик над раковиной в ванной и достал все таблетки, которые там были – обезболивающее, противотревожное, снотворное – и он видел на этикетках имя Дженсена – и его рука не тряслась, когда он брал пузырьки, один за одним – а потом он вернулся в спальню.    Он вернулся в спальню и выпил все таблетки (или не все, ему было дурно уже где-то на половине).    Но он их выпил.    И он остался жив.    И он не остался овощем (и в больнице он думал – что это, быть овощем?).   “Думаешь слишком много, делаешь слишком мало”, это сказал ему Миша.   “Это мой девиз по жизни”, это сказал ему Ричард.   И засмеялся.   Миша не засмеялся.  Он поджал губы.  Он сказал: “Ты можешь не вести себя как идиот хотя бы сейчас?”.   И пока они ругались (а Дженсен смеялся – или не смеялся, смех был на его губах, скован этой странной тревожной улыбкой), он смотрел.    И он не думал.    Или думал – время текло тогда незаметно – и быстро – и бессмысленно – он просиживал на диване весь день, пока Дженсен не приходил с работы и не трогал его за плечо и не спрашивал: “Ты был здесь все это время?”.   Заставить себя подняться, заставить сесть и взять (и запечатлеть).    “Если бы мир мог сузиться только до моей ладони, до этого чертового карандаша и листка бумаги, Мне стало бы лучше”.   И ему стало лучше (спустя время, спустя прием – и последующий отказ – “Вот что делает тебя овощем на самом деле – мой мозг превратился в чертов замороженный йогурт из-за этих таблеток. ”).   А потом он потерял его.    И теперь он сидел в машине, и его лицо было теплым – и пальцы Дженсена на его щеках тоже были теплыми.    Он смотрел в глаза Дженсена.    Он сказал: “Это не сработает”.    Дженсен отодвинулся от него.    Он отвернулся. Он смотрел вперед – на дверь кафе – его челюсть была сжата, его ладони были сложены на бедрах, большой палец, сжимающий указательный, он успел покраснеть.    На этом все и должно было закончиться.    Это было естественно.    Дженсен успокоится – он всегда успокаивался, вдох-выдох, он дышал носом, открывал и закрывал глаза, может, считал до десяти, щелкал пальцами – и эти пальцы должны были сжать руль, завести машину, его нога нажмет на газ – и они уедут отсюда к чертовой матери. Домой.    А уже дома, он поднимется наверх и спрячется.  В спальне или в шкафу – небольшое знакомое пространство, там все было его, там был его запах – он уже начал представлять это, запрокинув голову на подголовник и уставившись в окно. Группа каких-то парней забиралась в машину, стоявшую справа от их собственной. Его ладонь нащупала ремень безопасности – гладкий и блестящий на свету – и он натянул его поверх себя и слегка повернулся влево, чтобы пристегнуться.    – Почему.    Ремень все еще был сжат в его ладони, когда Дженсен сказал это.    Дженсен смотрел куда-то вверх. И он не моргал. Его глаза были влажными – толстый слой замерших слез, и ладони на его бедрах были все еще сжаты. Джаред не протянул собственную руку, чтобы прикоснуться к нему.   Я много чего ожидал, знаешь. – Тогда Дженсен засмеялся. Хриплый смех, он потер губы двумя пальцами. Он не смотрел на Джареда. Его глаза бегали – влево-прямо. – Я ожидал истерики. Я ожидал отказ. Особенно после той госпитализации, я все понимаю, черт возьми, именно поэтому я и спросил у Миши насчет этого гребаного врача, который может работать с омегами и который не засунет тебя в эту государственную дыру. Который сможет помочь, который будет заинтересован в тебе, да, я все понимаю. Но это…   Он опустил голову. Он не видел Дженсена – волосы спадали Джареду на лицо, он спрятался за ними. Пальцами он впился в свою коленную чашечку – правую, он тер ее, давил ногтями, твердая выступающая кость. Ему было больно.    Не сработает, ха. Это не сработает.    На его джинсы упала капля. Достаточно крупная, он заметил ее. Она упала чуть выше колена. Влажное пятно на светлой джинсе.    Но тогда я не знаю, что сработает – или что должно сработать, или- или ничего уже не сработает. Я не знаю, что мне делать, Джаред.    Он слышал, как Дженсен сделал вздох. Глубокий вздох – влажный и хриплый. Он все еще сжимал пальцами свое колено. Его указательный палец покраснел. Темно-красный, у его отца было такое же лицо – когда он собирал вещи – и у его матери лицо было спокойное – она стояла, прижавшись плечом к стене, пока его отец кричал – и он сидел в гостиной на диване, и Джефф сжимал его руку в своей – “Все нормально, Джаред, все будет в порядке, все будет хорошо”. Дженсен говорил, что все будет хорошо, и они не вернулись вместе с ним.    Иногда я хочу, чтобы все было спокойно.   Это то, что он сказал.    Он повернул свою ладонь – левую – внутренней стороной и рассматривал ее. Белая кожа. Розовая – на кончиках пальцев. И кончики пальцев слегка подрагивали.    Я хочу, он сглотнул. Этого всего – и Дженсена, и его голоса, и этих таблеток на заднем сидении – всего было много. Я хочу, чтобы все это… Все это закончилось. Я хочу тишины. Я хочу, чтобы все было, как раньше – все было спокойно. И если ты хочешь…   Он поднял голову. Он посмотрел на Дженсена – и теперь Дженсен тоже смотрел на него.   Если ты хочешь, чтобы я принимал лекарства, делал все то, что говорит эта женщина – и плевать, что это все, ох черт – плевать, что оно делает с моим телом, с моим мозгом, со мной – а откуда им знать, откуда, черт возьми, тебе знать, что я чувствую, когда я принимаю их?    Он зажмурился. Он улыбнулся – и смех внутри его горла, он вырвался – злой смех – и он покачал головой из стороны в сторону.    Кто знает, может, эти таблетки что-то сломали. Может, в то время после больницы пока я принимал их, они как-то повлияли на то, что он–. Что он умер.    Рядом с ними не было никакой машины. И никаких подростков в этой машине. Они наверняка уехали. Он заметил это, когда прижался плечом к двери и взглянул в окно. Светло-серый гравий. Песочная пыль. Она клубилась под порывами ветра. И он слышал этот ветер – тихий настойчивый стук о металл – и какое-то завывание – и свои собственные слова – он умер – и слова Дженсена – он мертв, Джаред, наш сын, он–.   Они сказали, что так бывают.    У Дженсена в ладонях был салфетка. Обычная бумажная салфетка – наверняка он взял ее в кофейне. Он медленно открывал от нее небольшие кусочки.   Они назвали точную причину – но я не. Я не врач. Я не понял, что это все значит, но они сказали, что такое случается. В этом нет ничьей вины. В этом нет твоей вины.    Он не хотел больше слушать. Он обнял себя поперек живота и сжался. И он отодвинулся чуть дальше – вжался сильнее плечом в дверь, когда Дженсен попытался дотронуться от него и он сказал: “Не трогай меня”.    И его щека была холодной – он прижался ею к стеклу, и все было мутным, слезы стекали по щекам и застревали в его волосах, и он не пытался их стереть. Девушка внутри кофейни смотрела на него – или не на него, может, поверх него – или она смотрела на Дженсена – кончик карандаша был зажат между ее передних зубов.    Отвези меня домой.    Он все еще смотрел в окно, когда Дженсен завел машину.    Когда он сдал назад.    Когда они проезжали все то, мимо чего они ехали пару часов назад – только теперь в обратном направлении.    И он не стал дожидаться Дженсена, когда они подъехали к дому. Он вышел сразу.    И он вошел внутрь – и не обратил никакого внимания на собак – он слышал, как Дженсен сказал: “Спокойно, ребятки, спокойно”.   Он поднялся наверх.    И он не вошел в детскую – он даже не посмотрел на дверь – он направился в спальню.   Он закрыл за собой дверь.   И уже в спальне он открыл шкаф – и достал несколько одеял – несколько тяжелых одеял, мягких наощупь, он выбирал их сам – и пару подушек.    И он отнес все это на кровать.    И он разложил подушки вокруг – несколько справа, несколько слева – и одеяла он положил одно на другое. Он забрался под них, захватив одну подушку с собой.    Он накрылся с головой и прижал подушку к своему животу.    Теперь здесь я. Здесь мое дыхание, мой запах. Это то, что всегда успокаивало меня.    Этого же я хотел, спокойствия.   Я не знаю, что делать, Джаред.    И он тоже не знал.