Гость с двенадцатого этажа

— Что происходит? — спросил он у пустоты. — Почему она так говорила? Никто не ответил. Только часы на стене отбивали минуты — медленно, равнодушно. Олег сидел до утра, не сомкнув глаз. Смотрел на дверь 108. Ждал, когда она откроется. Когда Ирина выйдет — живая, здоровая, с книгой в руках, и скажет: «Извините, я вчера ночью была сама не своя. Переутомилась. Всё нормально». Дверь не открылась. В семь утра, когда смена кончилась, Олег подошёл к номеру девушки. Постоял, прислушиваясь. Тишина. Ни шагов, ни дыхания, ни шороха. Он постучал. Никто не ответил. — Ирина? — позвал он. Молчание. Олег достал ключ-карту. Замер. Внутренний голос шептал: «Не лезь. Позови кого-нибудь. Хозяина. Полицию. Кого угодно». Он долго сомневался. Но вечерний разговор не давал покоя. Её глаза, её слова, эта странная просьба про книгу — всё это вцепилось в него мёртвой хваткой. Он вставил карту. Замок щёлкнул — тихо, почти ласково. Дверь открылась. В номере было пусто. Олег шагнул внутрь, замер. Кровать заправлена — идеально, будто на ней никто не спал. Подушки взбиты, покрывало натянуто без единой складки. Шторы задвинуты плотно, но сквозь щель пробивался мутный, утренний свет, оставляя на полу бледную полосу. Пахло здесь не так, как в коридоре — не воском и пылью, а чем-то нейтральным, стерильным. Будто воздуха не было вовсе. Олег обошёл комнату. Её вещи — рюкзак, кроссовки, тёмная куртка — стояли аккуратно у стены, сложенные стопкой. На тумбочке — пустая кружка, чистая, перевёрнутая вверх дном. В шкафу — пусто. Ни вешалок, ни полотенец, ни следов того, что здесь кто-то жил. Только идеальный, выверенный порядок. Будто Ирина готовила номер к сдаче. Будто знала, что не вернётся. Или что её не будет. Но девушки не было нигде. Нигде, кроме ванной. Олег зашёл туда и замер. Здесь всё было иначе. Ванна была наполнена водой почти до краёв — мутной, холодной, нежной. И в этой воде лежало тело. Её тело. Идеальное, худое, бледное, почти светящееся в полумраке ванной комнаты. Она была в лёгкой ночнушке — тонкой, белой, которая облепила её тело, сделав его ещё более беспомощным, ещё более неживым. Ноги вытянуты, закрыты, руки лежат на бортиках — расслабленно, почти изящно. Будто она уснула. Будто её можно разбудить, окликнуть по имени. На кафельном полу, рядом с ванной, валялось лезвие от бритвы — маленькое, острое, равнодушное. Вода в ванне была красной. Бордовой. Почти чёрной у краёв. По рукам брюнетки — тонким, бледным, с аккуратными венами — стекала яркая, алая кровь. Она не прекращала. Сочилась из глубоких, ровных порезов, капала на кафель, собиралась в лужицу возле лезвия. Лужица росла, растекалась по белой плитке, отражая тусклый свет лампы. Олег не помнил, как оказался на коленях. Не помнил, как вдохнул — или выдохнул. Воздух в ванной был густым, тяжёлым, с запахом железа и чего-то ещё — сладковатого, приторного, того самого, который он так ненавидел. Он смотрел на её лицо. Спокойное, почти умиротворённое. Глаза закрыты, губы чуть приоткрыты, будто она хотела что-то сказать, но передумала. — Что же ты сделала? — прошептал он. Голос не слушался, ломался. Она не ответила. И не могла. Олег протянул руку, коснулся её пальцев. Они были холодными. Совсем. Как мрамор. Как та зима, которая давно закончилась, но всё никак не отпускала. Он отдёрнул руку. Встал, опираясь о стену. Кровь на полу была липкой, он чувствовал это даже через подошву ботинок. — Нет, — сказал он. — Нет, нет, нет… Он вышел из ванной, не закрывая дверь. Прошёл через номер, не замечая ничего — ни аккуратно сложенных вещей, ни заправленной кровати, ни этой омерзительной, стерильной чистоты. Выскочил в коридор, побежал к стойке, скинул стул, схватил телефон. — Скорая, — начал он, когда на том конце ответили. И замолк. Что говорить? Приезжайте? Спасайте? Её уже не спасти. Она уже холодная. Кровь уже не течёт — она только капает, потому что тело ещё не поняло, что всё кончено. Олег положил трубку. Выдохнул, чувствуя, как дрожат плечи. — Полиция, — сказал он себе. — Надо в полицию. Он набрал другой номер. Продиктовал адрес. Сказал, что девушка мёртва. Что порезы. Что кровь. Что он не знает, что случилось. Голос его был ровным, чужим, будто говорил не он, а кто-то другой — старый, уставший, видевший это уже много раз. Пока ждал, он вернулся к номеру 108. Стоял у открытой двери, смотрел на кровать, на рюкзак, на куртку, на дверь в ванную, за которой осталась дива. — Ты знала, что делаешь? — спросил он у неё. — Ты знала это ещё вчера, а я не понял твоих намёков, твоей мольбы о помощи в спокойных глазах. Тишина. Только капли воды — или крови — падали на кафель. Размеренно, бесконечно. Он вспомнил её слова: «Пообещайте, что вы заберёте эту книгу себе, если что-то со мной случится». Она знала. Заранее. Или догадывалась. Или это место, этот проклятый отель сделал с ней то, что делал с другими — медленно, неумолимо, высасывая желание жить, оставляя только пустоту и эту странную, тяжёлую усталость. Приехали быстро. Скорая — через десять минут, полиция — следом. Машины мигали синим, заливая пустырь перед отелем холодным, тревожным светом. Олег стоял у стойки, сжимая край столешницы, и смотрел, как люди в форме проходят мимо него к номеру мёртвой красавицы. Потом пришли другие. Люди в синем, с чемоданами, с камерами. Олег не двигался, когда они проходили мимо, когда открывали дверь, когда начинали работать. Он стоял и смотрел в проём номера. Видел, как они достают тело из воды. Мокрую, тяжёлую, безжизненную. Её голова свесилась вниз, волосы облепили лицо, белая ночнушка прилипла к телу, просвечивая. Кто-то из медиков накинул на неё простыню — быстро, будто стесняясь. Тело уложили на носилки. Накрыли чёрным пакетом. Застегнули молнию до самого верха. Олег смотрел на этот пакет, и в голове было пусто. Ни мыслей, ни чувств. Только понимание — механическое, холодное: она внутри. Больше не живая. Не девушка, которая читала книгу о страхе, смеялась над его шутками и просила забрать томик, если что-то случится. Просто тело. Улика. Носилки повезли к выходу. Однако парня облепили со всех сторон. Следователь задавал вопросы. Олег отвечал — коротко, чётко, как на экзамене. ФИО. Возраст. Приехала на конференцию. Никто к ней не приходил. Вела себя странно? Нет. Просто говорила, что отель тяжёлый. Что энергетика давит. Что она чувствует себя слабой. — Вы заметили у неё склонность к депрессии? — спросил следователь. — Мы были знакомы несколько часов, — ответил Олег. — Она не жаловалась. Просто говорила. Следователь записал что-то в блокнот, кивнул, отошёл. Вторая смерть. Опять в его смену. Второй раз он видит, как увозят труп. И всё вокруг того же мрачного отеля. Всё было вокруг него. Будто он живёт вместо этих людей. Будто он забирает их жизни, их энергии и продолжает существовать сам. Эта девушка чувствовала его давление. Она прямо сказала об этом Шепсу. В очередной раз он убедился, что не он один ощущает от этого места мистику и опасность. Вот только сделать с этим он пока что ничего не может. Как не мог и следующую ночь. Не мог выучить нужную ему тему конституции. Он сидел за стойкой, уставившись в распечатку с вопросами по конституционному праву. Завтра утром — зачёт. Преподаватель строгий, известный на всю кафедру своим педантизмом. Олег должен был учить статьи, поправки, принципы разделения властей, механизмы сдержек и противовесов. Всё то, что составляло основу его будущей профессии. Но мысли текли по другому руслу. Олег перечитал вопрос о праве законодательной инициативы. Слова расплывались. Он отложил распечатку, потёр лицо ладонями. На часах был первый час ночи. — Не выучу, — сказал он себе вслух. — Завалю. Потому что не могу думать. В дверь — с той стороны, с улицы — кто-то шумно вошёл. Шатен поднял голову, ожидая увидеть пьяного постояльца или случайного прохожего, который ищет ночлег. А увидел его. Знакомый силуэт в своей привычной одежде, с этой вечной, кривоватой улыбкой, которая одновременно и бесила, и грела. Влад. Собственной персоной. Явился. Настоящий. Олег выдохнул. В груди что-то ослабло — будто сжатая пружина наконец распрямилась. — Прошу прощения, что не посещал своего любимого администратора почти три ночи. Дела, — Влад подошёл к стойке, опёрся локтем о столешницу, наклонился чуть ближе. От него пахло холодом и табаком, и этим странным, сладковатым, что всегда сопровождало его, будто он только что курил. Олег смотрел на него и чувствовал: сейчас он может встать, обойти стойку и просто прижаться. Уткнуться лицом в плечо, вдохнуть этот запах, почувствовать тепло живого человека. Человека, который не исчез в ванной, не остался лежать на рельсах с открытыми глазами. Который пришёл. Который здесь. Но он не встал. Что-то держало — невидимое, холодное. Может, обида. Может, недоверие. Может, просто усталость, которая сковала тело, превратила его в статую. — Дела, — повторил Олег, и голос его прозвучал глухо, почти безразлично. — У всех дела. Влад посмотрел внимательно. Улыбка сползла, сменившись чем-то другим — не серьёзностью, нет. Осторожностью. — Ты на меня злишься, — сказал он, не спрашивая. — Нет, — Олег покачал головой. — Я на себя злюсь. Что не ушёл. Что остался. Что всё ещё здесь. И что завтра завалю зачёт из-за этого проклятого отеля. Он махнул рукой на распечатку, на конспекты, на вопросы, на которые не мог найти ответа. — Конституция, — сказал Влад, заглядывая в бумаги. — Статья 23? Право на неприкосновенность частной жизни, личную и семейную тайну. Статья 29 — свобода мысли и слова. Олег поднял на него глаза. — Ты что, юрист? — Нет, — усмехнулся Влад. — Просто иногда читаю. Чтобы не забывать свои права и обязанности. Брюнет кивнул в сторону мягкого угла и стойки книг, где они уже не раз беседовали о своём. Но он не дождался ответа и сразу последовал на широкий диван, будто зная, что Шепс пойдёт за ним. И он пошел. Студент приземлился рядом, даже слишком рядом, от чего его личная неловкость заставила отсесть немного подальше от мужчины. А после он вновь взял свои распечатки, утыкая в текст уставший взгляд. — Ты не спал, — сказал Влад. — Третьи сутки, — ответил Олег. — Сначала работа, потом смерть, потом полиция. Потом я пытался учить. Не получалось. — Смерть? — Ой, вот только не говори, что такой человек – как ты, может не знать суть произошедшего в то утро. — Олег, ты слишком перевозбуждён. Мне правда жаль очередного гостя этих стен, но здесь это норма. — Статья 20. Каждый имеет право на жизнь! Череватый не ответил. Они просто молчали. Брюнет разглядывал уставшего и такого злого сейчас парня. Его ментальное состояние дало трещину и старший это видел. Раздражению Олега была достаточно весомая причина. Он не проработал и месяца, а увидел столько боли и страдания. — Завтра зачёт, — сказал тихо Олег. — А я не выучил. — Выучишь, — Влад кивнул в сторону распечатки. — У тебя есть несколько часов. Я посижу рядом. Если не прогонишь. — Ты меня отвлекаешь. — Я тебе помогаю, — возразил Влад. — Положи бумаги на стол. Если тупо учить, ты никогда не запомнишь. Я попробую объяснить тебе. Олег послушался. Он положил распечатки на стол, подвинул к Владу. Тот даже не взглянул на них. Лишь пробежался взглядом по строкам нескольких оглавление, а после посмотрел на студента. — Конституция, — сказал Влад, и голос его стал ровным, почти лекционным. — Это не просто свод правил. Это договор. Люди с государством. Государство с людьми. Каждый платит — налогами, временем, свободой. Получает взамен защиту, порядок, справедливость. Так задумано. Он откинулся на спинку стула, заложил руки за голову. — Первая глава. Основы. Там написано, что человек, его права и свободы — высшая ценность. Красиво звучит? Красиво. На деле — государство защищает себя. Человека — когда ему это выгодно. А конституция — это инструмент. Можно забивать гвозди, а можно — и головы. Смотря какие руки. Ну и чьи головы. Олег слушал, затаив дыхание. Это было не похоже на лекции в университете. Там преподносили факты, цифры, статьи. Влад переворачивал всё с ног на голову, цеплял своим выражением слов, умея доносить информацию простым языком. Его голос был бархатистым, спокойным, уже не таким тягучим и нежным, как иногда он говорил с младшим. Но и никогда он не повышал на него голос. Наоборот, был ласковым и трепетным, будто заманивал послушать себя, повиноваться себе. — Статья 23. Право на тайну частной жизни. Почему оно нужно? Потому что без него ты постоянно чувствуешь взгляд. Кто-то смотрит на твою девушку. Кто-то интересуется твоим интимным. Кто-то знает, сколько половых партнёров у тебя было и спал ли ты с мужчинами. — он усмехнулся. — Но ты имеешь право не рассказывать об этом. Это твоё право, твоё решение спать с кем хочешь, встречаться с кем хочешь. Только сильно не увлекайся этим. Олег открыл рот, чтобы возразить, вставить что-то про свою личную жизнь и такие уточнения на счёт мужчин. Но Влад уже продолжил: — Статья 29. Свобода мысли и слова. Можешь говорить что угодно — но только если никто не обидится. Если твои слова не опасны. А опасные слова — те, после которых начинают задавать вопросы. Как у тебя и у хозяина. Когда ты спрашиваешь: «Что на двенадцатом?». Гостиница — частная собственность. Хозяин имеет право закрыть этаж. А ты — увидишь меня, и я всё тебе покажу. Влад замолчал, опёрся руками об столик, вчитываясь в текст страниц. — Или статья 20, — сказал Влад, и голос его стал тише, почти шёпотом. — Каждый имеет право на жизнь. Это первое, что написано в конституции после прав и свобод. О смерти там ничего не сказано. Потому что мёртвые не пишут Конституцию. И не голосуют. И не жалуются на пытки. Их просто… нет. А если ты их видишь, ты либо экстрасенс, либо псих. — Влад, — перебил Олег. — Это не конституционное право. Это ты о чём-то своём. — О том же, — Влад улыбнулся, посмотрел ему в глаза. — Конституция — это не про законы. Это про людей. Про их страхи, надежды, границы. Кто-то боится потерять квартиру. Кто-то — свободу. Кто-то — жизнь. А кто-то — не боится ничего. Только вот вопрос, остаётся ли он после этого человеком? Олег хотел сказать что-то резкое, но слова застряли в горле. Он почему-то замолчал. Это было как-то странно. Однако, этими примерами он запомнил многое. А Влад не остановился. Он говорил — тихо, ровно, почти монотонно, но слова его не сливались в кашу, а, наоборот, проникали под кожу, оседали где-то в груди, превращаясь в странное, тёплое спокойствие. Он объяснял статьи, поправки, принципы — переворачивая их с ног на голову, вплетая в них себя, самого Олега, постояльцев и весь хостел в целом. Страницы мягко переворачивались. Олег не прикасался к распечаткам. Они шелестели сами, будто от сквозняка. Или от его дыхания. Олег начал засыпать. Не сразу — сначала потянулся, чувствуя, как тяжелеют веки, как голова становится ватной, а мысли перестают рваться в разные стороны. Он придвинулся ближе к Владу, положил голову на подушку — ту, что подсунул к бедру старшего. Так, чтобы слышать его голос. Чувствовать его рядом. Подушка была мягкой, пахла пылью и воском — как весь отель. Но сейчас этот запах не раздражал, не давил, а убаюкивал. Влад замолчал на секунду. Олег почувствовал, как его рука — тяжёлая, тёплая — легла на плечо. Не спрашивая разрешения, не проверяя, спит он или нет. Просто легла. Пальцы начали медленное, ленивое поглаживание через ткань рубашки, через кожу, через мышцы, которые наконец начали расслабляться. По телу побежали мурашки. Мелкие, колючие, от плеча — к шее, от шеи — к затылку. Стало прохладно, там, где рука Влада не касалась. И одновременно жарко в груди, в животе, в том месте, где заканчивалась рубашка и начиналась кожа, которую он уже не гладил, но Олег чувствовал — мог бы. Если бы захотел, если бы сам Шепс разрешил. И он бы, кажется, разрешил ему всё. Но всё же не открыл глаз. Губы его дрогнули в ленивой, полусонной усмешке — той самой, которую Влад, кажется, видел впервые. — Статья 22, — пробормотал он, ворочаясь, прижимаясь щекой к подушке на бедре Влада. — Ты нарушаешь личную неприкосновенность. Я буду жаловаться. Влад не убрал руку. Пальцы его замерли на плече Олега, а потом медленно, едва касаясь, провели по руке вниз, до локтя, и обратно — к шее. Тепло, почти невесомо. — Я могу коснуться тебя, Олеж? — спросил мужчина. Голос его стал тише, мягче, будто он боялся разбудить или спугнуть. Или просто хотел, чтобы эти слова остались только между ними. Но всё же эта нотка сладости и азарта осталась между ними в едва уловимом взгляде. Олег приоткрыл один глаз, посмотрел на него снизу вверх — сонно, насмешливо, с той интонацией, которая могла означать что угодно. — С каких пор ты стал спрашивать разрешения на свои действия? Влад усмехнулся. Уголки его губ дрогнули, и в полумраке холла эта улыбка выглядела почти нежной. — С тех пор, как ты начал учить конституцию, — ответил он. — Теперь я законопослушный гражданин. Боюсь нарушить твои права. Личная неприкосновенность — это святое. Олег хмыкнул, закрыл глаз, снова уткнулся носом в подушку. — Поздно, — пробормотал он. — Ты уже нарушил. Да и ты не святой. А это уже Уголовный кодекс. — Это не уголовный, — возразил Влад, не убирая руку, но и не усиливая касаний. — Это административное. Штраф. Пара часов объяснений на двенадцатом этаже. Лишь свечи, тёплый душ и приятная музыка. — Ты всех администраторов зовёшь сходить в душ? — еле слышно спросил Олег, проваливаясь обратно в сон. — Или я особенный? — Возможно. — усмехнулся Влад, наклоняясь чуть ближе. — Это свидание в душе? — выдохнул Олег. Влад тихо засмеялся. Смех его был беззвучным, почти неслышным, но Олег почувствовал вибрацию — через бедро, через подушку, через тёплую ладонь, которая всё ещё лежала на его плече. А после ладонь скользнула к талии парня, укладывая свою ладонь даже как-то по-хозяйски. Но шатен был не против, только в ответ промычал, протяжно, нежно и сладко зевнул. — Считай, как вздумается. Владислав наклонился так близко, что его дыхание касалось уха Шепса. Это было так близко, так аккуратно и смело. Но ночь шла на убыль. И в этой атмосфере студент окончательно провалился в сон. Он лишь моментами слышали сладкий голос, который он так возжелал последнее время. — Спи…