Гость с двенадцатого этажа

Олег Шепс не планировал работать в таком месте. Он вообще не планировал работать до окончания университета, но жизнь, как всегда, вмешалась. Съёмная квартира в общаге, где потолок тек на кровать, а соседи сверху устраивали репетиции панк-группы по ночам, стоила дешевле, чем нормальное жильё, но даже эта дешевизна высасывала остатки стипендии к середине месяца. Олег подрабатывал где придётся: разгружал фуры, разносил пиццу, подменял больного охранника в супермаркете. Всё это было серо, тяжело и временно. До тех пор, пока он не наткнулся на объявление.

      «Требуется администратор на ресепшен в гостиницу. Зарплата высокая, график гибкий, возможна подработка на полную ставку. Опыт не требуется. Звонить после восьми вечера».

Объявление было напечатано на жёлтой, потрёпанной бумаге, приклеенной скотчем к фонарному столбу на окраине города. Ни названия гостиницы, ни адреса. Только номер телефона и размытая печать, похожая на герб или вензель. Олег сфотографировал номер, решив, что терять нечего. Он позвонил в тот же вечер. Трубку подняли не сразу — после шестого гудка раздался тихий, сухой голос, без приветствия: — Слушаю. — Здравствуйте, я по поводу работы. Администратор в гостиницу. Пауза. Такая долгая, что Олег решил — связь оборвалась. Но голос вернулся: — Приезжайте завтра к вечеру. Вам подойдёт? — Да, конечно. А куда? — Гостиница «Северный». Конечная трамвая, дальше пешком через пустырь. Не заблудитесь. И повесили. Олег посмотрел на экран. Хостел «Северный». Он никогда о нём не слышал. Забил в карты — название высветилось на самой окраине города, там, где заканчивались жилые кварталы и начинались железнодорожные пути, склады, пустыри. Место, куда нормальные люди не ходили без причины. Вечером следующего дня он стоял перед зданием. Оно было огромным. Не просто большим — массивным, тяжеловесным, похожим на старую фабрику или доходный дом начала прошлого века. Пять этажей? Шесть? Олег сбился со счёта. Фасад из тёмного, почти чёрного кирпича, окна узкие, высокие, с мутными стёклами, в которых отражалось серое, низкое небо. Крыша с башенками и шпилями, где-то наверху торчала ржавая флюгерка существа, похожего на грифона, застывшая в одном направлении. Здание стояло на отшибе, окружённое чахлыми деревьями и зарослями дикого кустарника. Дорога к нему — разбитая, бетонная плита, заросшая травой. Но пройти можно было. Где-только за зданием были слышны звуки поездов. Громкоговоритель здесь давно не работал. Но характерное «туууууу» можно было услышать почти каждые 3 часа. Олег подошёл ближе. У входа — тяжёлые деревянные двери с коваными ручками, над ними — старая вывеска: «Северный». Буквы выцвели, кое-где облупились. Он толкнул дверь — она поддалась с протяжным, жалобным скрипом. Внутри было сумрачно. Глаза привыкали медленно. Огромный холл с высоким потолком, с которого свисала старинная люстра, покрытая слоем пыли. Пол из тёмного, потемневшего от времени паркета. Стены обшиты деревом — тяжёлые панели, резные карнизы, тени, которые шевелились, когда Олег двигался. В воздухе пахло воском, старым текстилем и чем-то ещё — сладковатым, чуть удушливым, как запах увядших цветов. За массивной стойкой ресепшена, такой же древней, как и само здание, сидел мужчина. Пожилой, сухой, с длинными седыми волосами, зачёсанными назад, и глубокими морщинами, которые прорезали лицо, как трещины на старой иконе. Глаза его были светло-серыми, почти прозрачными, и смотрели они сквозь Олега, куда-то в пустоту. — Здравствуйте, — сказал Олег, чувствуя, как голос его глохнет в этом огромном, давящем пространстве. — Я по поводу работы. Звонил вчера. Старик не шелохнулся. Секунду. Две. Потом его губы дрогнули в подобии улыбки. — Знаю. Ждал тебя. Он поднялся — плавно, без единого звука, будто его кресло было пружиной. Олег не заметил, когда он встал. Только что сидел — и вот уже стоит, и между ними больше нет стойки, только воздух, слишком плотный, слишком тяжёлый. — Я хозяин гостиницы. Ты подходишь, Олег. Ты подходишь. Олег не спрашивал, откуда он знает его имя. Не спрашивал, почему «подходит». Он просто стоял, чувствуя, как холодок ползёт по позвоночнику, а в висках начинает стучать тихий, равномерный пульс. Но эта слабая лихорадка постепенно накрывала.  Теперь не только атмосфера хостела, но и сам его хозяин, давили на парня пуще прежнего. — Работа простая, — продолжал хозяин, обходя стойку и жестом приглашая следовать за ним. — Смена с восьми вечера до восьми утра. Три через три. Сидишь здесь, встречаешь гостей, заселяешь, отвечаешь на вопросы. Ничего сложного. — А почему смена ночная? — спросил Олег, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Гости люди работающие. Кто-то работает на ближайшем заводе, кто-то в соседнем вокзале. Их смена начинается рано, кончается поздно. Типичные промышленные будни. Всё как у всех. Да и для тебя эта смена будет удобной. Днём учёба, ночью работа. Они шли по коридору. Стены здесь были ещё выше, ещё темнее. На них висели картины в массивных рамах — портреты, пейзажи, ничего нельзя было разглядеть в полумраке. Олегу казалось, что лица на портретах поворачиваются вслед. — Что это за место? — спросил он, не удержавшись. Хозяин остановился. Обернулся. Улыбнулся — и в этой улыбке было что-то такое, от чего Олег понял: он не хочет знать ответ. — Старая гостиница, — сказал старик. — Была построена ещё до революции. Потом был пансионат, потом общежитие, потом снова гостиница. Место с историей. Место с памятью. Некоторые говорят — с душой. — Сколько здесь этажей? — этот вопрос мучал студента ещё с момента подхода к хостелу. Он казался очень большим и высоким. Хозяин замер. На секунду его лицо стало каменным, непроницаемым. Потом он снова улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. —  12 этажей. Двенадцатый аварийный этаж. Технический. Закрыт для доступа. Они вернулись в холл. Мужчина показал ему стойку, объяснил, как работает система заселения, где лежат ключи, как заполнять журнал. Всё было просто. Даже слишком просто. — Завтра твоя первая смена, — сказал хозяин на прощание. — Приходи к восьми. И не опаздывай. Гости не любят, когда они ждут. Олег вышел на улицу. Воздух здесь был другим — свежим, холодным, с запахом железной дороги и увядающих листьев. Он обернулся. Здание хостела смотрело на него тёмными окнами, и в одном из них, на втором этаже, Олегу почудился силуэт. Чей-то, кто стоял и смотрел вниз, на него. Силуэт исчез, когда Олег моргнул. Он сел на трамвай, увозящий его обратно в город, и всю дорогу не мог избавиться от ощущения, что за ним следят. Что здание, которое он только что покинул, помнит его. Что хозяин знает о нём больше, чем говорит. И что двенадцатый этаж, куда ему запрещено соваться, будет сниться ему этой ночью.      

***

Олег приехал без десяти восемь. Трамвай высадил его на тусклой остановке, за которой начинался пустырь. Дальше — пешком. Фонарей не было, только редкие, грязные лужи, отражавшие серое небо, и далёкие огни товарных составов, проползающих по путям где-то за заборами. «Северный» стоял на своём месте — огромный, чёрный, с горящими кое-где окнами. Свет в них был не жёлтым, как в обычных домах, а каким-то тусклым, молочным, будто лампы светили сквозь плотную ткань. Олег толкнул дверь. Та снова заскрипела, и звук этот показался ему громче, чем вчера. В холле было тихо. Хозяина не было. На стойке лежали ключи, журнал регистрации и старая настольная лампа под зелёным абажуром, которая отбрасывала на стены круглые, неровные тени. Шепс сел на высокий стул, положил перед собой учебник по уголовному праву и замер. Тишина давила. Не та, уютная, домашняя, когда слышно, как тикают часы. А та, густая, вязкая, в которой каждый шорох казался шагом, каждый скрип — голосом. Олег слышал, как где-то наверху, этажами выше, кто-то ходит. Медленно, тяжело, волоча ноги. Или не ноги. Или не кто-то. Он не решался выйти из-за стойки. Учебник лежал открытым, но Олег не читал. Он слушал. Он ждал. Время тянулось медленно, как расплавленный свинец. Часы на стене, огромные, с римскими цифрами и гирями, отсчитывали минуты с тяжёлым, металлическим боем. Каждый удар отдавался в груди. Каждый раз казалось, что после удара последует действие. Что вот-вот что-то должно было произойти. Что-то странное и немыслемое. К половине одиннадцатого он начал привыкать. Тишина перестала быть враждебной, превратившись в просто фон. Ходьба наверху стихла. Свет в лампе стал ровнее. Олег даже начал читать. А потом в дверь постучали. Не позвонили — в самом деле постучали. Коротко, сухо, три удара. Олег поднял голову. Сердце снова забилось быстрее. — Да, да, я вас слушаю, — сказал он, хотя дверь и так была открыта. Но человек за дверью ждал разрешения. Вошёл мужчина. Лет пятидесяти, в заношенном тёмном пальто, не по сезону лёгком, и потрёпанной кепке, какие носят железнодорожники. Лицо его было серым, землистым, с глубокими тенями под глазами. Он нёс маленький, старый чемодан — дерматиновый, с потёртыми углами. — Здравствуйте, — сказал Олег, стараясь, чтобы голос звучал приветливо. — У вас забронирован номер? Мужчина остановился в трёх шагах от стойки. Не подошёл ближе. Поставил чемодан на пол, снял кепку. Под ней оказались редкие, седые волосы, прилипшие к потной лысине. — Мне нужен номер, — сказал он. Голос был тихим, гортанным, с лёгким акцентом, который Олег не мог определить. — На ночь. До утра. — Одноместный? — Олег уже открывал журнал. — Всё равно. Любой. Лишь бы окно выходило на восток. Олег поднял глаза. Мужчина смотрел на него. Не на стойку, не на ключи — прямо на него, в глаза. Взгляд был тяжёлым, пронзительным, и в нём было что-то такое, от чего Олегу захотелось отвести взгляд. Он не отвёл. — У нас есть номера на четвёртом этаже, — сказал он, пролистывая регистрационную карту. — Там окна выходят на восток. Но они немного дороже. — Подойдёт. Олег назвал цену. Мужчина, не торгуясь, достал из кармана пальто пачку купюр — старых, мятых, перетянутых резинкой — и отсчитал нужную сумму. Олег отметил: деньги пахли пылью и чем-то сладковатым, как старые чернила. — Ваш номер — 405. Лифт направо, потом на четвёртый, потом по коридору до конца. Мужчина взял ключ. Но не ушёл. Постоял ещё секунду, глядя на Олега. — Вы здесь новенький? — спросил он вдруг. — Да. Первая смена. — Смотрите, — сказал мужчина, и в голосе его послышалось что-то похожее на предостережение. — Ночью здесь не всё, чем кажется. Если кто-то позовёт вас по имени — не оборачивайтесь. Если кто-то постучит в дверь с той стороны — не открывайте. Олег замер. Тяжёлые двери лифта закрылись за ним с мягким, шипящим звуком. Олег остался один. Он смотрел на пачку купюр, которую положил в ящик стола, и чувствовал, как по спине бегут мурашки. Олег провёл рукой по лицу, прогоняя наваждение. Странный гость. Странный хостел. Странная работа. Но деньги, которые он заплатил — реальные, шуршащие, пахнущие старыми чернилами. Они лежали в ящике, и Олег пересчитал их дважды. Всё чинно. Всё по закону. Он снова открыл учебник, но строчки плыли. Он слышал, как где-то наверху, на четвёртом этаже, закрылась дверь номера. И больше — ни звука. Тишина вернулась. Но теперь она была другой. Она ждала. И Олег, сидя за стойкой под тусклым светом зелёной лампы, чувствовал — это только начало. Олег очнулся резко, будто его кто-то толкнул в плечо. Голова была тяжёлой, в висках пульсировало, а шея затекла от неудобной позы — он сидел, уронив голову на сложенные руки, прямо на стойке ресепшена. Он моргнул. Вокруг было темно. Не просто сумрачно — темно, так, что глаза отказывались привыкать. Единственным источником света был тусклый, мутный прямоугольник входной двери, за которым угадывалась ночь. Лампы под зелёным абажуром не горели. Олег провёл рукой по стойке — выключатель был включён. Лампочка перегорела? Или он сам её выключил во сне? Он не помнил. Часы на стене показывали без пятнадцати два. Олег посмотрел на журнал регистрации — больше никто не приходил. Тишина стояла такая густая, что, казалось, её можно было резать ножом. Олег пошевелился. Стул скрипнул, и звук этот показался ему оглушительным, неестественно громким в этой мёртвой тишине. Он встал, прошёлся за стойкой, разминая затекшие ноги. Коридор, ведущий вглубь здания, зиял чёрным провалом. Ему стало не по себе. Не от страха — от скуки, от давящей пустоты, от ощущения, что он здесь единственный живой человек. А может, и не живой. — Пройдусь, — сказал он вслух, просто чтобы услышать свой голос. Звук утонул в высоком потолке, не встретив эха. Олег взял со стойки маленький фонарик — старый, тяжёлый, с тусклой лампочкой — и шагнул в коридор. Он был длинным, очень длинным, уходящим в темноту под прямым углом. Стены — из того же тёмного дерева, что и холл, но здесь они казались старше, потрескавшееся, кое-где покрытые тёмными, маслянистыми пятнами. Пол — широкие паркетные плиты, скрипящие под каждым шагом. Свет от фонарика выхватывал лишь небольшие куски пространства: край старинной картины в раме, дверную ручку в виде львиной головы, пыльный плинтус. Олег шёл медленно, прислушиваясь. Где-то далеко, за стенами, слышалось равномерное гудение — может, трубы, может, ветер, может, что-то ещё. На стенах висели портреты. Люди в старинной одежде смотрели с них пустыми, масляными глазами. Олегу казалось, что они провожают его взглядом. Поворот. Коридор раздваивался. Направо — ещё одна анфилада комнат, налево — лестница вниз, с чугунными перилами, покрытыми ржавчиной. Олег выбрал лестницу. Ступени были каменными, стёртыми, с выбоинами. Пахло здесь сыростью, старым бетоном и ещё чем-то — сладковатым, приторным, как отцветающие лилии. Он спустился на полпролёта и оказался в подсобном помещении. Это было большое, низкое пространство с бетонным полом и голыми, неоштукатуренными стенами. Вдоль стен стояли стеллажи с какими-то коробками, старыми папками, покрытыми плесенью книгами. В углу — раковина с ржавым краном, из которого капала вода. Размеренно, бесконечно. Олег подошёл к стеллажам. На коробках были надписи — чернилами, карандашом, чем-то красным, похожим на сургуч: «307», «1001», «609». Номера. Одна коробка была открыта. Он заглянул внутрь. Там лежали потёртые свечи из черного воска и зеркало. Но зеркало было расколото. Его маленькие частички остались в единой композиции,  но само зеркало всё в трещинах. Студент посмотрелся в него, замечая несколько маленьких отражений себя. И тут же положил зеркало обратно, смахивает с себя набежавшие мурашки. — Нельзя смотреть в разбитое зеркало, — суеверия накрывали постепенно. — Мусор какой-то, зачем это хранить? Он пошёл дальше, в следующий закуток. Здесь было ещё темнее. Фонарик выхватывал из тьмы старую вешалку с чьим-то пальто — длинным, чёрным, покрытым пылью. Рядом стоял старый диван, сломанный, пожухлый. Далее ещё старая мебель, сломанная, видимо из номеров её перетаскивали сюда. Кидали. И оставляли пылиться здесь. Олег почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он резко обернулся. Никого. Только тени, которые шевелились на стенах, когда он водил фонариком. Он вернулся к лестнице. Поднялся обратно, прошёл по коридору, мимо портретов, мимо тяжёлых дверей, за которыми, возможно, спали гости, а может — никто не спал. В холле ничего не изменилось. Часы показывали два. Олег сел на стул, поставил фонарик на стойку и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Он понял, что ему здесь не нравится. Не нравится сильно, до дрожи, до желания встать и уйти, не дожидаясь утра. Но он остался. Он не мог просто взять и уйти. Эта работа ему была действительно нужна. Она не требовала физических усилий, хорошо оплачивалась.  Он потерпит здесь неделю, другую, а потом уволится. Учиться осталось не так много. Он свалит из этого мрачного городишки, вернётся к матери, а может быть переедет к брату. Но в этих мыслях его вновь поглотил сон. Странный, местами сумбурный.  Приходившись просыпаться время от времени и пугаться собственной тени. Но всё же сон.