Смех трамвая, грусть причала, тишина

Если нет причины жить — Стань причиной космоса. Он открывает глаза. Китайский фонарь на потолке. С десяток плакатов. Огромные надписи красками. Карта Америки. И нестерпимый холод. Илья медленно встает с кровати. На цыпочках идет в ванную. Умывается. Возвращается в комнату. Зарывается в одеяло. — Четыре утра. Голос хриплый. Весенний и тихий. Соловьиной трелью парит в комнате. Кирилл. Он сидит на подоконнике у окна, обхватив колени руками. Окно раскрыто настежь. Рассвет. То ли в самом разгаре, то ли давно закончился — Илья не видит. Лишь склоняет голову в немом «почему не спишь?». — Думаю. Кирилл поворачивается. Его глаза — ореховые в туманном свете комнаты — слишком светлые для этого серого утра. — Ты знаешь, сегодня дождь. — Я заметил. Илья спихивает одеяло и остается в кофте и штанах. Он не впервые ночует дома у Кирилла — родня свалила, а у матери Ильи своя пьяная развлекаловка. Комната Кирилла — свой маленький дом с китайскими фонариками. Дом, продрогший до мозга костей, ведь его хозяин не выносит духоту. Дом, где на стене висит гитара, на полу валяются шорты, а на подоконнике тот, кто все это в себе совмещает. — Знаешь, — говорит Кирилл. — Когда сестру забрали, я думал о том, что хочу себе других родителей. Илья внимательно наблюдает. В комнату стучится ветер, раскачивая фонарик. Кирилл тупит взгляд: — Добрых. Заботливых. Которые не смогли бы отдать собственную дочь, — голос срывается на полуслове. — Я их ненавидел. Ненавижу до сих пор. Но я не хочу быть тем другим мною, у которого все на месте. Я буду слабым. Мне не хватит духа вытащить ее. И… Кирилл не договаривает. Утыкается носом в колени и замолкает. Илья трет замерзшие руки и слезает с кровати. Погоди, еле слышно роняет он и скрывается в дверях. Через пять минут, лавируя между разбросанными вещами, Илья ставит на подоконник две чашки кофе. Аромат вздымается наверх, обволакивая комнату и смешиваясь с прохладой воздуха. Кирилл поднимает голову. Берет чашку. Делает глоток. Илья садится на другой конец подоконника и тоже берет чашку. Горячо. — Куда еще сильнее? — спустя некоторое время негромко спрашивает Илья. Кирилл лишь смеется в ответ. Илья продолжает — сипло, глотая предательский комок в горле: — Я боялся, что ты уйдешь. И все повторится. Кирилл в оцепенении пялится в окно. Криво усмехается. — А я боялся, что не уйдешь. И мне придется остаться. Они допивают кофе. Молчат, блекло встречая солнечное утро. Лучи сочатся сквозь тучи, озаряя влажный блеск ореховых глаз Кирилла. — Через неделю вернутся родители, — информирует Кирилл. Вперяет взгляд в Илью, почти умоляющий, и Илья быстро истолковывает его: — Я останусь. Когда чашки вымыты, а кровать заправлена, Кирилл объявляет: — Одевайся. Идем гулять. — Ливень же. — Да дава-ай, чувак, ливень — это круто! Возьми у меня свитер, пока твой в стирке, где-то на стуле висит, такой красный, а, еще зонтик не бери ни в коем случае… Илья вздохнул и усмехнулся. Ливень — так ливень. Улица встречает их пустынным ветреным покровом. Ни души вокруг. Лишь еще не погасшие желтые фонари. Кирилл — светящийся чуть ли не ярче солнца — ведет Илью в самый центр прокуренного Петербурга. В кипящий котел жизни. В лабиринт книжных магазинов и мраморных стен. По дороге Илья успевает узнать всех персонажей неизвестной ему книги про странный выдуманный спорт. — Вдохни, — советует Кирилл, заканчивая пересказ книги. — Ты поймешь. И Илья дышит. Он слушает Кирилла почти подсознательно: сжимает кулаки, впивается ногтями в ладони, но дышит. Ведь Кирилл не ошибается. В таких вопросах — нет. Переваливает за пять утра. Влага почти оседает на их коже и тянется по городу невидимой нитью. Первая капля ударяется о плечо Кирилла, когда он устало прислоняется к перилам моста. — На берегах Невы, — вспоминает он. — Одоевцева. Читал? — Кажется. Гумилев? Кирилл складывает пальцы в жесте «так точно». Потом восторженно вскидывает голову к небу. Дождь усиливается, перерастает в промозглый ливень, а Кирилл все стоит. Капли, подобно слезам, стекают по его щекам и ресницам, капают с мокрых кудрей на спину и плечи, ткань полосатого свитера. Майские дожди, думает Илья, никогда не обращал на них внимание. — Ты весь промок, — смеется Кирилл, поворачиваясь к Илье. — Пойдем. Он хватает Илью за ткань свитера и срывается с места. Илья несется за ним, не вырывая руки. Подошва кед хлюпает, лужи отдают в ушах брызгами, а ливень стоит стеной. Стена скрывает все — и мрамор домов, и уже погасшие фонари, и открытые бары. Все, кроме Кирилла — громкого, смеющегося и промокшего насквозь. Они выбегают на площадь. В самый центр их маленького Питерского мира, в самое сердце. Кирилл скользит по плитам, как по льду, но он не фигурист, поэтому долго равновесие не удерживает — вскрикивает и летит на землю, утаскивая за собой Илью. Кровь на разодранных ладонях смешивается с водой, но боль — боль притупляется с каждым смешком, который против воли вырывается из Ильи. Кирилл валяется рядом, кашляет и давится, все его лицо в каплях и собственных волосах. На голом колене ссадина. А вот рано шорты надевать, напомнил ему утром Илья. — Эй, — зовет Кирилл. — Илья. Илья смеется и не может остановиться. Это все такая глупость — по-детски наивная и светлая, почти ангельская. Но Питер никогда не взращивал ангелов — только падших божеств, израненных чудовищами. — Илья, — повторяет Кирилл. — Илья? Произнеси мое имя еще раз. — Это точно было кофе? — Илья закрывает глаза. — Или… — Это не кофе, это нервный срыв, — спокойно заявляет Кирилл. — Тогда я не против. Когда они на шаге от переохлаждения, Кирилл вскакивает и протягивает Илье руку. Костлявые пальцы с разодранными заусенцами, нелепый браслет на запястье. Кирилл по-птичьи наклоняет голову. «Можно?». И Илья впервые знает ответ. Да. Кирилл хватает его за ладонь, и уже через секунду Илья чувствует твердую землю под ногами. Против воли задерживает взгляд на хитрой, лисьей улыбке. Кирилл — сам Гермес или его таинственный потомок, глашатай и ветер. Божественное изваяние. И это божественное изваяние отпускает его руку и показывает пять пальцев, оставляя лишь осадок прикосновения. — Пять секунд. — Довольно щурится потомок бога. — Время, которое ты смотрел на меня. А говоришь, дольше трех не удерживаешь. Илья многозначительно молчит. А Кирилл продолжает дразниться: — Значит, я интересный. Тебя интригует моя натура, да? — Заткнись? — А ты, — Кирилл наклоняется к его уху. — Меня заткни. Дождь становится тише, но одежда суше — много хотят. Спустя долгий час они добредают до подъезда, Кирилл болтает, как заводной, и Илья честно старается вспомнить, с чего начался этот диалог. Они чуть ли не наперегонки швыряют свои тела по лестнице, преодолевая слишком высокие ступеньки, прежде чем устало упасть на лестничную клетку последнего этажа. Кирилл пальцем обводит кем-то выцарапанное на стене «Э + Н». Вокруг него — и вокруг Ильи — образовывается пятно стекающей воды. — Мне через неделю семнадцать, — вдруг говорит он. — А тебе? — Через месяц. — Пойдем со мной к сестре. Она бы хотела тебя увидеть. Илья кивает, поворачивает голову. Кирилл — неприлично рядом, неприлично открытый, почти кричащий: «возьми все, что есть во мне!», говорит: — Есть одна вещь, которую я давно хочу сделать. — И? Эхо их голосов. Запах металла и дождливого города. — И мне придется это сделать, если это не сделаешь ты. Илья фыркает. Сегодня все пьяное и ненастоящее. Мутное, нереальное. И почему-то радостное. Почему — ему не ясно. Ничего не ясно. Он касается подбородка Кирилла, поворачивает его голову к себе. Наклоняется. Касается его губ — легко и невесомо. И так же тихо отстраняется. — Я сумашедший. Схожу с ума. Он выносит себе приговор. Страшнее любого из всех. Обрекает себя на вечное любование чужими кудрями и невидимыми крыльями да спиной. На вечные «да», потому что сказать ему «нет» больнее, чем согласиться. Он рисует на себе мишень красным маркером и отдает пистолет Кириллу. Он надевает петлю и умоляет Кирилла вытащить табуретку у него из под ног. Кирилл проводит по нижней губе большим пальцем. — Не ты один.

***

Они развешивают свитера на батарее, ставят рядом кеды. Кирилл вышвыривает из шкафа вещи, перечисляя ткани и состав. Илья натягивает какую-то коричневую футболку (потому что черных вещей Кирилл не носит) и зарывается в одеяло. — Пойду заварю кофе, — бросает Кирилл, распахивая окна. — Кофту? — Нет. Кирилл скользит взглядом по его предплечьям. Илья замирает. Но не прячет руки. Губы Кирилла растягиваются в цветущей улыбке, влажные волосы нелепо зачесаны: — Тебе с молоком или без?

***

В сумке лишь четыре колы «зеро» из ближайшего ларька. В кармане деньги, в руке — зарядка и чужая ладонь. Холодная и одновременно слишком родная, слишком нужная, чтобы выпустить. Кирилл убирает телефон в карман, завершив звонок. Вздыхает, нервно кусает губы, пока не начинает жечь: — Елизавет Сеевна поможет по документам и все такое, — на взводе, то ли счастливый, то ли недоверчивый — весь Кирилл сейчас. — Через пару дней, сказала, приходите. Илья приглушенно угукает. Они кидают вещи на ленту, здороваются с охранниками и падают на лавочку. Вокзал — чужой мир с чужой болью, где маленькие дети спят, свернувшись калачиком на родительских коленях, где тусклые лампы бросают тени на продавщиц сувениров… где бьющий запах незнакомых городов и традиций сочится в землю их поющего в унисон Питера. — Куда билеты-то? — Кирилл откупоривает банку колы. Илья пожимает плечами: — Не смотрел. В Екб, вроде… Билеты действительно в Екатеринбург. Очередной город отелей и ярких магазинчиков. По утверждению Кирилла, новый мир, отличный от их исторической арены. Пусть новый мир всего на день, пусть обратные билеты засушливой ночью, следующей ночью… Кирилл уверен, что там дышится. Женский голос еле слышно объявляет посадку. Они плетутся мимо спящих алкашей и нагруженных сутками семей. Кирилл отпускает шуточки про то, что наступать нужно на целые квадраты, но Илья видит, каким печальным блеском сияют его глаза. Ранее утро и два нижних места. Кирилл забивается в угол и обхватывает тонкими пальцами острые колени. Илья пристраивается рядом и нервно хрустит пальцами. — Эй. Посмотри, пожалуйста, — он протягивает Кириллу телефон. Тот читает. «Доброй ночи, сынок. Я хочу исправить то, что натворила с собой. Я оставила тебе деньги и еду. Прости, что испоганила тебе детство. Я узнала, что твоего отца посадили за очередное деяние и решила, что мне пора. Прости, если сможешь. Если нет — я все равно рядом, если вдруг что… я надеюсь, мы наверстаем упущенное, когда я вернусь. Прости». Кирилл возвращает ему телефон. — Ты простишь. — Не вопрос, а, скорее, утверждение. — Ты и не обижался. Илья кивает. Вздыхает: — Это не ее вина. Способ справляться. — Может и так. Но, знаешь… — Я видел, как она страдала. — Тогда будем надеяться, что твоего отца забьют насмерть в тюряге, — смеется Кирилл. — И моего заодно. Илья непонимающе наклоняет голову. — Елизавет Сеевна сказала, что может решить с родительскими правами. — Хорошая девушка. Кирилл кивает. Поезд трогается. Илья чувствует его голову на своем плече. Дотрагивается до пышных кудрей, до мягких пружинок. Не гладит, лишь накручивает на пальцы, навсегда впитывая это ощущение в кожу. — Эй, Илья, — негромко зовет Кирилл. — Светает. В моих карманах снег не тает. Смех трамвая, грусть причала, тишина, Помню только снег и то как ты кричала "никогда".