Несносная для божества

Зима и не думала утихать. Напротив, с каждым днём она словно набирала силу: метели сменяли друг друга без передышки, сугробы поднимались всё выше, мороз трещал такой, что брёвна в избах лопались с пушечным гулом. Селяне сидели по домам, жались к печам, считали скудеющие запасы муки и крупы и старались лишний раз не смотреть друг другу в глаза. Потому что смотреть в глаза было стыдно. Нет, поначалу-то всё шло гладко. Вернувшись из леса тем самым днём, делегация чувствовала себя почти героями: свершили трудное, но необходимое дело, исполнили древний обряд, задобрили Белояра. Кузнец Добран, потирая ушибленное Миланкиным коленом место, даже изрёк что-то про «общее благо требует жертв», и все согласно покивали. Зоряна, чей распухший нос постепенно приобрёл нормальные размеры, поджала губы и добавила, что «неча язык распускать, коли живёшь среди людей». Староста Горислав велел всем разойтись по домам и ждать милости божества. И они ждали. День. Другой. Третий. Метель выла за окнами, не переставая. Запасы дров таяли. В хлеву замёрзла ещё одна овца — уже третья за месяц. И вот тогда-то, лёжа без сна в холодных постелях, селяне начали думать. А вернее, совесть, которую Милана так красочно пожелала им в напутствие, проснулась и принялась за работу. Сперва тихо, как мышь под половицей: «А правильно ли мы сделали?» Потом громче: «Девка-то живая была. Молодая совсем. Сирота». А потом и вовсе во весь голос, особенно у тех, кто помнил, какие именно секреты она выкрикивала, пока её волокли к лесу. Ждан, на которого Милана донесла, что он пропивает семейные деньги, три ночи не спал — жена смотрела на него так, что лучше бы костерила на чём свет стоит. Зоряна ловила на себе косые взгляды соседок и нервно теребила платок. А уж Горислав, чьи махинации с общинной коровой стали всеобщим достоянием, и вовсе ходил с таким лицом, будто у него разом выпали все зубы. На четвёртый день староста собрал сход. — Нехорошо вышло, — сказал он, глядя куда-то в угол и теребя бороду. — Погубили девку ни за что. Зима-то не кончается. Может, и не в жертве дело было. Может, просто год такой лютый. — А может, — вставил вдруг старый Вышата, тот самый, что помнил прадедовы байки, — может, и не нужны ему жертвы-то вовсе. Может, зря мы. Ох, зря. Повисла тишина, тяжёлая и неловкая. — Надобно хоть похоронить по-человечески, — подал голос кузнец Добран, и все ухватились за эту мысль, как утопающий за соломинку. — Тело найти, отпеть и схоронить как положено. Негоже ей в лесу, неприкаянной, лежать. И они пошли. Тем же составом, что и в прошлый раз, только теперь без торжественной важности, а тихо, виновато, пряча глаза. Даже шапки поснимали, хотя мороз был всё так же лют — но то ли в знак уважения к покойной, то ли просто потому, что уши горели от стыда и не мёрзли. Лес встретил их молчанием. Снег лежал нетронутый, ровный, как белая простыня. Они шли долго, проваливаясь в сугробы, путаясь в собственных следах, и чем дальше заходили, тем сильнее росло в их душах нехорошее предчувствие. А когда вышли на поляну к старой сосне — и вовсе замерли. Ни тела. Ни верёвок. Ни даже следов борьбы на снегу — всё замело, заровняло метелями. Только голая сосна стояла, раскинув корявые ветви, да камень-валун чернел под снеговой шапкой. — Унесло, — прошептала Зоряна и прижала варежку ко рту. — Звери, поди... — Не вой, — оборвал её Добран. — Может, сама отвязалась. Может, жива ещё. — В такой мороз? Без одежды? — с сомнением покачал головой Горислав. — Да она к вечеру того же дня замёрзла б... — Искать надо, — твёрдо сказал кузнец. — Живая или мёртвая — найти. Не по-людски бросать. И они принялись искать. Разбрелись по лесу, кричали, аукали, звали её по имени. Голоса их, жалкие и потерянные, эхом разносились среди вековых стволов, путались в еловых лапах, гасли в снежной тишине. — Милана! Милана-а-а! Жива ли?! Отзовись! А в чертоге было тепло и сонно. Милана возилась у печи — в который раз за эти дни переставляла горшки на полке, добиваясь какого-то одной ей ведомого идеального порядка. Белояр сидел у холодного огня, вытянув ноги к голубому пламени, и лениво наблюдал за ней из-под своей костяной маски. За эти дни он привык. К шуму. К щебетанию. К тому, что кто-то постоянно двигается, трогает его вещи, переставляет шкуры и без конца что-то готовит. Привык настолько, что тишина теперь казалась ему подозрительной. И тут он услышал. Сначала — далёкий, едва различимый шум. Потом — голоса. Много голосов. Они звали. Звали её. Милана замерла с горшком в руках. Прислушалась. Узнала. Лицо её, такое домашнее и умиротворённое мгновение назад, окаменело. — Никак совесть проснулась у гадов, — процедила она сквозь зубы. — За мной пришли. Ищут. Белояр ничего не ответил. Просто сидел и смотрел на неё, а в груди у него медленно расползалось что-то холодное и липкое. Горечь. Вот как это называлось. Он вспомнил. Забытое, древнее чувство, которое он не испытывал с тех самых пор, как первые люди срубили первую сосну в его лесу. Она уйдёт. Конечно, уйдёт. Она ведь человек. Её место — среди людей, в деревне, в её кривобокой избёнке, где она будет топить печь, кормить кур и переругиваться с соседями. Так и должно быть. Так правильно. Так он сам хотел — ещё каких-то несколько дней назад хотел, чтобы она убралась и оставила его в покое. Так почему же сейчас так тошно? Почему при мысли о том, что в чертоге снова станет тихо — той самой мёртвой, звенящей тишиной, которую он так любил, — у него сводит что-то в груди? — Проводить тебя? — спросил он глухо, не узнавая собственного голоса. — Проводи, — кивнула она, уже натягивая серебристую шубу. — А то ещё заблужусь, не дай боги, и они меня найдут и опять к дереву привяжут, а я в этот раз без настроения драться. Она попыталась пошутить, но он не засмеялся. Он поднялся — медленно, тяжело, словно на плечи ему навалили целую гору — и пошёл к выходу. Шли молча. Он впереди, она следом, и снег перед ними расступался ровной тропой. Каждый шаг давался ему с трудом, хотя ноги по-прежнему были легки и не оставляли следов. Он чувствовал, как время утекает, как тает расстояние, отделяющее её от мира людей, и ничего не мог с этим поделать. Когда впереди замаячили фигуры селян, мелькавшие меж стволов, Белояр остановился. — Дальше сама, — сказал он, не оборачиваясь. — Не хочу, чтобы они меня видели. Опять начнут жертвы таскать. — Спасибо, — тихо сказала она. — За всё. — Иди уже, — буркнул он. И растворился в воздухе. Буквально — только снежная пыль взметнулась на том месте, где он стоял, да ветви качнулись. Милана постояла мгновение, глядя в пустоту. Потом расправила плечи, вздёрнула подбородок и решительно шагнула навстречу голосам. Она вышла на поляну так, словно не было этих дней, словно не она замерзала у сосны, привязанная верёвками, — в роскошной серебристой шубе, румяная, сытая, с горящими зелёными глазами. Селяне замерли, как громом поражённые. У Зоряны открылся рот и не закрывался. Ждан выронил шапку. Горислав перекрестился. — Жива! — ахнул Добран и шагнул вперёд, простирая руки в стороны. — Жива, девка! Чудо-то какое! — Миланушка! — заголосила Зоряна, всплёскивая руками. — Родненькая! А мы уж и не чаяли! — Ох, горе-то какое было, — подхватил Горислав, и голос его дрогнул в притворном волнении. — Мы ведь как подумали... Как осознали... Погорячились мы. Некрасиво вышло. Прощения у тебя просим. Возвращайся, Милана. Дом твой цел. Примем как родную. — Прощения просим, — нестройным хором повторили остальные, кланяясь и переглядываясь. И тут Милана взорвалась. — Прощения?! — голос её хлестнул по поляне, как кнут, и даже птицы, казалось, умолкли. — Вы меня к дереву привязали, на верную смерть бросили, а теперь «прощения просим»?! Ах вы, лицемеры! Ах вы, трусы подколодные! «Погорячились» они! А то, что я там замёрзнуть могла, вас не волновало?! А то, что меня чуть волки не сожрали, — это так, мелочи жизни?! Она наступала на них, и селяне пятились, сбиваясь в жалкую кучку. Её шуба сверкала на солнце, волосы разметались по плечам, и вся она была похожа на маленькую, яростную богиню, сошедшую с небес, чтобы вершить суд. — Ты, — ткнула она пальцем в Горислава, и тот втянул голову в плечи, — общинную корову доил по ночам, а теперь в святоши записался?! Ты, — палец переместился на Зоряну, и та икнула, — муку воровала, а меня называла бессовестной?! Ты, Ждан, семью голодом моришь, пока по кабакам шастаешь! А ты, Добран, кузнец хвалёный, железо казённое воровал! И вы все, все, меня ОСУЖДАЛИ?! Да вы мне в подмётки не годитесь, гниды вы, а не люди! Она выдохнула, и в наступившей тишине вдруг усмехнулась — той самой, опасной усмешкой, от которой у всех присутствующих мороз пошёл по коже, даже несмотря на тёплые тулупы. — А знаете что? Я, пожалуй, тут останусь. У Белояра. Он, даром что дух древний, ко мне добрее всех вас оказался. Селяне ахнули и отшатнулись. — У... Белояра?! — прошептала Зоряна, и лицо её стало белее снега. — Да, у него. И знаете, что я вам скажу? Он вас всех терпеть не может. И я его прекрасно понимаю. Так что убирайтесь-ка вы подобру-поздорову из этого леса, пока я ваши следы волкам не скормила. И, словно по команде, из-за деревьев бесшумно выступил огромный серый волк. Его жёлтые глаза уставились на селян с выражением, не сулящим ничего хорошего. Оскаленные клыки блеснули в зимнем свете. Селяне не стали дожидаться дальнейших приглашений. С дикими криками, теряя шапки и рукавицы, они рванули прочь с поляны, да так, что снежная пыль стояла столбом ещё долго после того, как последний из них скрылся из виду. Милана проводила их взглядом, удовлетворённо кивнула, потрепала волка по загривку — «Хороший мальчик, спасибо» — и не спеша направилась обратно в чащу. А Белояр тем временем сидел в чертоге, подперев голову рукой. Вокруг было тихо. Так тихо, как не было уже много дней. Шкуры на полу всё ещё лежали в том беспорядке, который устроила она. Горшки на полке стояли не там, где он привык их видеть. У печи — её печи! — сиротливо темнела пустая сковорода. И весь чертог, такой просторный и величественный раньше, вдруг стал казаться пустым. Он смотрел на всё это и думал о том, что никогда ещё не чувствовал такой тоски. Даже когда люди вырубили первый лес в его владениях, даже когда он понял, что навсегда останется один в этом заснеженном безмолвии, — даже тогда ему не было так плохо, как сейчас. Она ушла. Конечно, она ушла. Вернулась к своим. И правильно сделала. Он, в конце концов, всего лишь древнее, нелюдимое божество с дурным характером и костяной башкой. Что он мог ей дать? Тишину? Покой? Она и пяти минут не могла усидеть на месте. «Зато блины у неё были отменные», — подумал он и сам себе усмехнулся. Горько, криво. — Ну и чего сидим, грустим? Он вскинулся так резко, что едва не опрокинул сундук. В дверях стояла Милана. Живая, румяная, в своей серебристой шубе, с воинственно горящими глазами и вздёрнутым носом. Она оглядела его, уперев руки в бока, и неодобрительно покачала головой: — Обед не готовлен. Дел куча. А он сидит тут, понимаешь, в печали, как девица у окна. Ты вообще о лесе своём думаешь? Там снегирей кормить надо! И у печи я тебе золу не выгребла! Что стоишь? Рот закрыл и делом давай заниматься! Он поднялся. Медленно, не веря своим глазам. Подошёл к ней. Остановился в шаге, глядя на неё сверху вниз с высоты всей своей громадной фигуры, и в его молчании было столько всего, что она вдруг смутилась и замолчала. — Ты вернулась, — сказал он. Это был не вопрос. — Конечно, вернулась, — она задрала подбородок, пытаясь вернуть себе боевой настрой. — Куда ж ты без меня? Весь лес без присмотра развалится. Я подумала и решила: остаюсь. Буду за тобой приглядывать. А то ты, честное слово, как ребёнок малый. Жил тут тысячу лет и даже катка не завёл. Стыдоба. Он слушал её щебетание, и в груди у него разливалось тепло — не обжигающее, а мягкое, ровное, как от горячего чая с мёдом. Тепло, которое не имело ничего общего ни с зимой, ни с холодом, ни с его древней сущностью. Но оно было. И от него было не избавиться. Он шагнул вперёд и обнял её. Просто взял и обнял — неловко, неумело, потому что не обнимал никого тысячелетиями, а может, и вообще никогда. Его руки, привыкшие повелевать ветрами и лепить метели, сомкнулись на её плечах, и она замерла, уткнувшись носом в его голую грудь. — Ты вернулась, — повторил он глухо. — Дурак ты, — прошептала она куда-то ему в ключицу. — Конечно, вернулась. А ты думал, я тебя брошу? После того, как я тут всё обустроила? Вот ещё. Он отстранился и посмотрел на неё. Потом поднял руки и медленно, словно преодолевая тысячелетнюю привычку, коснулся своей маски. Пальцы легли на костяные скулы оленьего черепа, и Милана замерла, затаив дыхание. — Ты что делаешь? — прошептала она. — Ты же говорила недавно: хватит таскать череп, — напомнил он, и в его голосе зазвенела улыбка. — Я подумал, что ты, как всегда, права. Надоело. Раздался тихий, сухой треск. Маска дрогнула и начала отделяться от его лица. На мгновение в воздухе вспыхнули голубые искры, пахнуло морозной свежестью и хвоей — и костяная корона, которую он носил с начала времён, осталась в его руках. Он медленно опустил её на сундук. Милана смотрела. Челюсть у неё действительно отвисла. Прямо как он когда-то предсказывал, только теперь по совершенно другой причине. Перед ней стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, с теми же длинными чёрными волосами, что спадали на плечи, и острыми, словно вырезанными из камня, чертами лица. Но главное — глаза. Глаза были ярко-голубые, как весеннее небо, как первый лёд на чистом озере, как тот самый свет, что плясал на стенах чертога. И в этих глазах сейчас плясали смешинки. — Ну что? — спросил он весело. — Не разочарована? — Я... это... — она судорожно сглотнула. — А ты ничего так. Для древнего духа. Вполне. Он хмыкнул — низко, раскатисто, совсем как тогда, у катка, — и, не дав ей опомниться, шагнул вперёд, обхватил ладонями её лицо и поцеловал. Крепко, уверенно, так, что у неё подкосились колени, а в голове стало пусто и звонко, как в ледяном колокольчике над входом. Когда он оторвался от неё, она стояла с закрытыми глазами, вцепившись в его плечи, и медленно возвращалась к реальности. — Эй, — позвал он негромко. — Ты как? — Нормально, — выдохнула она и открыла глаза. — Вроде бы. А можно ещё раз? — Можно, — усмехнулся он. — Ещё много раз можно. Но сначала обед. Ты же сама сказала: дел куча. И снегири некормлены. — Вот! — она погрозила ему пальцем, возвращаясь к привычному командирскому тону. — Я же говорила! Беспомощный совсем. Ладно, давай доделывать дела. А потом уж... — она стрельнула глазами, — потом продолжим. И закружилась по чертогу — деятельная, шумная, несносная, его Милана. А Белояр, древний дух, повелитель зим и метелей, бывший Тот-Кто-Ходит-В-Костяной-Короне, стоял и смотрел ей вслед, и в его голубых глазах светилось то, чего он не испытывал никогда за все свои тысячелетия. Счастье. Простое, человеческое, глупое счастье. И где-то в лесу старый серый волк, развалившись у входа в чертог, зевнул и положил голову на лапы. С неба повалил снег — крупный, пушистый, новогодний. Зима обещала быть долгой. Но теперь это почему-то совсем не пугало.