Несносная для божества

Зима в тот год пришла не в свой черёд — ранняя, злая, словно старая ведьма, которую не позвали к огоньку, и теперь она сгоняла обиду на всех подряд. Первый снег ударил ещё до Покрова, мелкой крупой иссек пожухлую траву и лёг неровными заплатами на грязь просёлков. Потом, будто передумав, отпустило ненадолго, закапало с крыш, и люди выдохнули было: обойдётся. Но в середине ноября небо затянуло сплошной серой пеленой, и повалил такой снег, что за ночь избы утонули в сугробах по самые оконницы. Старый Вышата, что жил дольше всех и помнил ещё прадедовы байки, вышел поутру на крыльцо, глянул на белое безмолвие во дворе, пожевал губами и сказал вполголоса: — Обидели. Больше ничего не добавил, ушёл обратно в избу и затворил за собой дверь. Но слово это, обронённое невзначай, покатилось по деревне, как горошина из дырявого мешка. Сперва тихо, шёпотом за печными трубами, потом всё громче, всё настойчивее. Обидели. Кого обидели? Чем обидели? А главное — чем задобрить, пока не замёрзли насмерть? А мороз крепчал. Такой стужи не помнил никто из живущих. Деревья в лесу лопались по ночам с гулким треском, будто кто-то невидимый бил в ладоши в приступе злого веселья. Птицы падали с веток замертво, не долетев до кормушек. В хлевах стыла вода в бадьях, и скотина жалобно мычала, прижимаясь боками друг к другу в тщетной надежде согреться. Дым из труб поднимался прямыми столбами, и в этом было что-то до жути неправильное — обычно-то дым стелется, танцует, а тут стоял, как мёртвый палец, указующий в небо. Сперва резали кур. Потом — овец. Кровь дымилась на снегу алыми проталинами, но небо оставалось безучастным, и мороз только злее сжимал свои ледяные клещи. И тогда, на каком-то общем деревенском сходе, когда все уже накричались и намахались кулаками, кто-то вспомнил имя. Древнее, почти забытое, которое старики произносили только шёпотом, а детям и вовсе не велели повторять вслух. — Белояр. Имя это повисло в морозном воздухе, и всем вдруг стало ясно, как белый день: вот оно что. Забыли. Зажрались. Перестали почитать. А он не забыл. Он там, в своей костяной короне, ходит по лесу и ждёт. И чем дольше ждёт, тем лютее метели. Дальше — больше. Слово за слово, вспомнили и легенду. Мол, не просто так на опушку раньше носили дары, и не хлеб вовсе, как бают некоторые, а кое-что посущественнее. Человеческую жизнь, вот что. Девушек, самых юных и невинных, отдавали Хозяину леса, чтобы утихомирить его ярость. Кровь за тепло. Жизнь за жизнь. А иначе — смерть всей деревне от голода и стужи. Легенда была складная, убедительная и, главное, очень удобная. И тут встал вопрос: кого? Окинули взглядом собравшихся. Переглянулись. Кто ж свою-то дочь родную на погибель отдаст? Нет, нужен кто-то такой, за кого заступиться некому. Кто-то лишний, неудобный, колючий. И выбор этот даже обсуждать не пришлось — он был очевиден всем, как мозоль на большом пальце ноги. Милана. Сирота. Живёт на отшибе, у самого леса, в кривобокой избёнке, что досталась ей от покойного отца-бондаря. Девка справная, ничего не скажешь: коса толстая, до пояса, глазищи зелёные, что твой крыжовник недозрелый, и вся ладная, крепкая, кровь с молоком. Но вот язык… О, этот язык был страшнее крапивы. Острый, хлёсткий, без костей. Никому спуску не давала — ни старому, ни малому. Могла при всех высмеять, могла такое словцо ввернуть, что мужики краснели, как девки на выданье. Жила одна, сама себе хозяйка, и никого над собой не признавала. В церковь не ходила, на посиделки не являлась, а если кто с советом лез — так отшивала так, что бежали прочь, теряя шапку по дороге. Словом, идеальная жертва. Делегация собралась знатная. Впереди, как водится, степенные мужи — кузнец Добран, мужик плечистый и важный, потому что ковал всем сошники и серпы, да староста Горислав с вечно бегающими глазками и бородой, в которой постоянно застревали крошки ещё с прошлого ужина. За ними — бабы, что посолиднее и поголосистее, человек пять, и ещё пяток мужиков для весу. Все в тулупах поверх кожухов, в валенках с галошами, из-под шапок — только носы красные торчат. К избёнке Миланы подошли, когда утреннее солнце, тусклое и бесполезное, как старая лучина, только-только лизнуло краешек неба. А она уже хлопотала: выбивала половик, подвешенный на жердь, да так яростно, что пыль столбом стояла, несмотря на мороз. Увидела гостей, бровь выгнула, палку выбивальную в бок упёрла. — Никак свататься пришли? — хмыкнула она, оглядывая толпу. — Так я вам сразу скажу: у Добрана рожа треснет, если ещё одну жену заведёт, а Гориславовы порты я ещё с прошлого раза помню, как он в крапиву сел. Не надо мне такого счастья. Кузнец побагровел. Горислав закашлялся, делая вид, что крошка попала не в то горло. Бабы зашептались, качая головами: вот видали? Ни стыда, ни совести, ни почтения к людям. — Милана, — начал староста, решив не обращать внимания на колкость. — Мы к тебе с делом важным. Община порешила. Зима, сама видишь, какая. Белояр гневается. Жертву требует. — Ну и несите ему курицу, — пожала плечами девушка и снова взялась за палку. — Или самого Горислава, ему всё одно делать нечего. — Ты не ершись, — подала голос дородная баба по имени Зоряна, та, что вечно ходила с видом всеобщей скорбящей матери. — Дело серьёзное. Душу надо отдать чистую, девичью. Белояр иначе не примет. А ты у нас одна такая… непорченая. И, слава богам, ничья. Милана замерла. Палка в её руке опасно дрогнула. — То есть, — проговорила она медленно, с расстановкой, — вы ко мне пришли, чтобы я, значит, в лес пошла, к какому-то рогатому упырю, замёрзла там насмерть ради ваших поганых душ? Так я понимаю? — Не богохульствуй! — ахнула Зоряна, прижимая руки к необъятной груди, туго обтянутой душегреей. — Это честь! Ты послужишь всем нам! Твоё имя в веках помнить будут! — Идите вы со своей честью знаете куда? — ласково осведомилась Милана и сделала шаг вперёд. — Я вас не трогаю, вы меня не трогайте. Какое мне дело до вашего Белояра? Я ему ничего не должна. Если вы его обидели, вы и расхлёбывайте. — Ах ты ж!.. — выдохнул Добран, сжимая кулачищи. — Мы к ней по-людски, а она… — А я не хочу по-людски! — взвилась Милана. — По-людски — это когда человека к дереву привязывают, как козу на заклание? Спасибо, наелась уже вашей людскости! — Не выкобенивайся, — рыкнул один из мужиков, доселе молчавший, и шагнул к ней. — Судьбу свою надобно принять с благодарностью. Радуйся, что хоть какая-то польза от тебя будет! — Польза?! — она аж задохнулась от такой наглости. — От тебя, Ждан, пользы как от козла молока! Я хоть хату свою содержу, а твоя баба вон третью зиму в худых валенках ходит, потому что ты всё на медовуху спускаешь! Думаешь, никто не видит? А ты, Зоряна, что лыбишься? Хочешь на моём месте оказаться? Так я скажу честно: твоя «чистая душа» по амбарам чужим по ночам шарится, пока все спят! Я сама видела, как ты у Горислава муку таскала! Повисла тишина. Зоряна стала цветом похожа на застиранную холстину. Горислав, чьи бегающие глазки вдруг замерли, медленно повернулся к ней. Ждан открыл рот и закрыл, как рыба, выброшенная на лёд. Милана воспользовалась моментом и рванула в сторону, к калитке, но кузнец Добран, опомнившись первым, ухватил её за плечо своей лапищей. Она извернулась, лягнула его коленом в пах, да так точно и сильно, что кузнец взвыл, согнувшись пополам, а его драгоценная шапка из лисьего меха покатилась в сугроб. Следом за шапкой полетела Зоряна, которой Милана заехала локтем в нос, и теперь баба голосила на всю округу, зажимая лицо варежкой. — Ах ты ж змея! — прохрипел Добран, пытаясь разогнуться. — Вяжите её, мужики! Чего стоите?! Милана, раскрасневшаяся, растрёпанная, с выбившейся из-под платка прядью волос, отбивалась отчаянно, как дикая кошка. Она расцарапала физиономию одному, выдрала клок бороды другому, прежде чем её скрутили и, связав руки грубой верёвкой, поволокли к лесу. Вся её одежда — лёгкая сорочка да шерстяной сарафан поверх, наспех наброшенный, — совсем не годилась для долгой прогулки по снегу. Но кто ж дал ей время одеться? — Ничего, ничего! — приговаривал Горислав, пытаясь вернуть себе достоинство и шагая чуть впереди, поодаль от её пинков. — Примешь судьбу с честью — и все грехи твои простятся! — Лучше о своих грехах подумай! — проорала она, извиваясь в руках мужиков, которые тащили её под локти. — У тебя их, как блох на шелудивом псе! Все знают, что ты с Общинной коровы удой себе втихаря сцеживал! А ты, Добран, железо казённое воровал, наконечники по весу не додавал! Я всё знаю! Я всё видела! Деревня, высыпавшая поглазеть на процессию, стояла молча. Лица у всех были разные: кто-то прятал глаза, кто-то качал головой с укоризной, кто-то, особо обиженный её словами, покрывался красными пятнами. Но никто не сказал ни слова поперёк. Никто не вступился. Ведь страшно. Ведь Белояр гневается. Ведь жертва нужна. А девка эта… да кто она такая? Сирота безродная, одним ртом меньше. Зато остальным — тепло. Лес встретил их тишиной. Не той уютной, зимней тишиной, когда снег скрипит под ногами, а птицы перекликаются в ветвях, а мёртвой, звенящей. Сугробы здесь стояли по пояс, и мужики, что тащили Милану, взмокли, проваливаясь в снег чуть не с головой. Деревья стояли, как седые великаны, укутанные в тяжёлые снежные шубы, и ни одна ветка не качалась. Только где-то вдалеке, едва слышно, гудел ветер, будто великан прикладывал губы к горлышку невидимого кувшина и дул. Место выбрали знатное — старую, корявую сосну на небольшой поляне. Меж корней чернел огромный камень-валун, поросший лишайником, похожий на спину спящего тура. Про этот камень старики говорили, что он здесь ещё с тех времён, когда земли эти из моря поднялись. К сосне Милану и привязали на совесть — в несколько витков, крепкой пеньковой верёвкой, так, что и рук не поднять. Она уже не кричала. Экономила силы. Только дышала тяжело, загнанно, пар вырывался изо рта белыми клубами. Снег набился ей в сарафан, в сапоги, таял там, и по телу расползался противный, липкий холод. Она стояла, прижавшись спиной к шершавой сосновой коре, и смотрела на своих мучителей глазами, в которых зелёный огонь горел не слабее мороза. — Ну, бывай здорова, Милана, — с деланой торжественностью произнёс Горислав, вытирая пот со лба прямо льняной рукавицей. — Не поминай лихом. Сослужи службу общине. — Чтоб у тебя борода вшами завелась, Горислав, — ласково, почти пропела она, и голос её эхом разнёсся среди безмолвных стволов. — И чтоб каждого, кто здесь стоит, совесть по ночам грызла, как голодная крыса. — Ох и язык у тебя, — покачал головой кузнец, всё ещё бледный после её колена. — Ох и язык… — Истинно говорят: дар речи — не признак ума, — нравоучительно поддакнула Зоряна, прижимая к распухшему носу снежок. — Пошлите отсюда, люди добрые. Нечего тут воздух поганить. И они пошли. Гуськом, по своим же следам, обратно, прочь с поляны. Сначала слышался хруст снега и кряхтенье, потом только ветер, а потом — ничего. Милана осталась одна. Лес молчал. Мороз пощипывал щёки, забирался под мокрую сорочку, леденил пальцы рук и ног. Снег вокруг был нетронутый, ровный, как перина, только там, где прошли селяне, тянулась глубокая, рваная траншея. Девушка рванулась раз, другой — верёвка даже не скрипнула, только запястья обожгло болью. Она замерла, переводя дыхание. Было страшно. Страшно до дрожи в коленях, до звона в ушах. Но ещё больше было злости. Такой злости, что она, казалось, согревала лучше всякого тулупа. — Ну ничего, — прошептала она в белое безмолвие, ни к кому конкретно не обращаясь. — Посмотрим ещё на вашего Белояра. Посмотрим, кто кого. Где-то глубоко в чащобе, там, куда не доставал ни один луч солнца, ветер вздохнул особенно тоскливо и тонко. Словно там, за стволами, кто-то улыбнулся. Или нет. Просто снег упал с ветки.