Несносная для божества

Белояру было хорошо. То особенное, глубинное хорошо, которое не похоже на человеческое довольство сытого живота или тёплой печи. Оно было разлито в самом воздухе — в хрустальной неподвижности морозного дня, в тяжёлых шапках снега на еловых лапах, в глубокой, как сама вечность, тишине. Тишина эта была не пустой, а наполненной: в ней жило мерное дыхание спящих под землёй корней, далёкий, едва уловимый стук сердца уснувшей в дупле белки, медленное течение замёрзшего сока в стволах деревьев. Он стоял на краю оврага и смотрел, как ветер играет с позёмкой. Снежные змейки вились у его ног, обвивали щиколотки, но он не чувствовал холода — холод был частью его самого, как дыхание или мысль. Его длинные чёрные волосы, схваченные на затылке простым кожаным шнурком, едва шевелились на ветру. Обнажённый торс, покрытый сеткой старых, белёсых шрамов — не от битв, а от самой древности, от самого времени, оставляющего свои письмена на всём живом и мёртвом — белел на фоне снегов, как выточенный из мрамора. Ниже пояса — простые чёрные штаны, заправленные в мягкие сапоги из тюленьей кожи. И поверх всего — олений череп, венчающий голову, с тяжёлыми, ветвистыми рогами, которые отбрасывали на снег причудливую кружевную тень. Мысли его текли медленно и плавно, как большая река подо льдом. Люди. Забавные существа. Копошатся внизу, в долине, строят свои деревянные коробки, жгут в них огонь, а потом жалуются, что им холодно. Кричат друг на друга, суетятся, чего-то всё время хотят. То дождя им мало, то солнца много, то снег не в пору выпал. Никогда не бывают довольны. И главное — зачем-то всё время лезут в лес. Раньше, он помнил, было хуже. Гораздо хуже. Постоянно таскались через чащу, жгли костры на заповедных полянах, бормотали какие-то слова, кланялись, требовали благословений. Приносили дары — то горшок с кашей, то шкуру, то ещё какую-то ерунду, которая была ему совершенно без надобности. И ждали, что он явится, примет, поговорит с ними. А он просто хотел, чтобы его оставили в покое. Самых настырных приходилось выводить. Мягко, без вреда, просто запутывая следы, уводя подальше от своих владений. Некоторые особо упорные возвращались, и тогда он насылал на них сон, и они просыпались уже на опушке, целые и невредимые, но с жуткой головной болью и полной потерей памяти о том, куда и зачем шли. Годами действовал этот приём, безотказно. А в последние десятилетия и вовсе наступила благодать — перестали ходить. Забыли. И слава богам, думал Белояр, если боги вообще существовали где-то помимо него самого. Он поднял руку, и ветер послушно лёг у его ладони, как прирученный пёс. Позёмка улеглась, открыв гладкий, нетронутый наст, сияющий голубизной в скупом зимнем свете. Он вдохнул запах снега, хвои и далёкого, едва уловимого дыма — но это был просто дым из труб, а не тот противный, жжёный запах жертвенных костров, что так досаждал ему в прежние времена. И Белояр позволил себе нечто, похожее на улыбку под костяной маской. Покой. Наконец-то. А потом он его услышал. Шум. Чужеродный, грубый, разрывающий тонкую ткань зимнего безмолвия. Топот множества ног. Тяжёлое дыхание. Приглушённые голоса. И — звонкий, как удар хлыста, женский крик. Даже не крик — ругань, обильно сдобренная такими словами, от которых у Белояра, слыхавшего ещё наречия первых людей, едва не завяли рога. Он замер. Всё его существо, привыкшее к покою, отозвалось на этот шум глухим раздражением. Опять. Ну опять. Он ведь только-только выдохнул. Только-только позволил себе раствориться в тишине. Ноги сами понесли его к источнику шума. Он двигался неслышно, почти не касаясь снега, как тень, как дыхание, как сама зима, которая умеет подкрасться незаметно. Деревья расступались перед ним, ветви услужливо отводили снежные лапы в стороны, чтобы не задеть, не потревожить. А шум всё нарастал. Щебетание. Человеческое, бабье. И отдельные слова, долетавшие до него: — ...примешь судьбу с честью... — ...чтоб у тебя борода вшами завелась... Это последнее — снова тот самый звонкий голос, полный ярости и ни капли страха. Это было... любопытно. Белояр ускорил шаг. Он вышел на поляну как раз вовремя, чтобы увидеть спины уходящих селян. Те почти бежали обратно к деревне, проваливаясь в сугробы, отдуваясь и оглядываясь через плечо с таким видом, будто за ними гнались все волки этого леса. А у старой сосны, привязанная к стволу, стояла она. Белояр замер на краю поляны, скрытый тенью вековой ели. Девушка. Совсем юная. Растрёпанная, как воробей после драки, раскрасневшаяся, в лёгкой сорочке и сарафане, насквозь мокрых от снега. Из-под сбившегося платка выбилась толстая русая коса, волосы прилипли ко лбу и щекам. Она тяжело дышала, её грудь вздымалась и опускалась часто-часто, а изо рта вырывались облачка пара. И глаза... Глаза у неё были зелёные, как весенняя трава, пробившаяся из-под снега. И в них горел такой огонь, какого Белояр не видел у людей уже много веков. Он невольно залюбовался. В этом было что-то... правильное. Что-то живое. Как у дикого зверя, загнанного в угол, но не сломленного. И тут она его заметила. Точнее, сначала она заметила движение, тень, мелькнувшую между стволов. И, рванувшись в путах так, что верёвки впились в запястья, она выкрикнула в морозную пустоту: — А! Явился! Ну давай, выходи, чего прячешься, как тать за углом?! Ирод рогатый, чтоб тебя! Белояр замер. Потом, медленно, сделал шаг вперёд. Снег хрустнул под его сапогом — наверное, впервые за много лет. Он вышел на свет, высокий, широкоплечий, с черепом оленя, венчающим голову, и замер в нескольких шагах от неё. В пустых глазницах маски мерцал голубоватый, призрачный свет, похожий на далёкое полярное сияние. Девушка смерила его взглядом — с головы до ног и обратно. И, вопреки всякому здравому смыслу, выдала: — Ну и видок у тебя. Я, конечно, всякого ожидала, но чтоб мужик голый по морозу шастал, да ещё с такой страхолюдиной на башке... Белояр открыл рот, чтобы ответить — и не нашёл слов. Впервые за тысячелетия он, древний дух, повелитель метелей и хозяин зимнего леса, потерял дар речи. — Ты, — проговорил он наконец, и голос его, низкий, с лёгкой хрипотцой, напоминал шум ветра в печной трубе, — ты что, совсем ума лишилась? Ты понимаешь, с кем говоришь? — Понимаю, — она сверкнула глазами. — С тем, кто меня тут держит привязанной. Кровожадное чудовище, бессовестное! Жертвы ему, видите ли, подавай! Девушек невинных! А сам даже одеться прилично не можешь! — Какие жертвы?! — он аж поперхнулся. — Не нужны мне никакие жертвы! Что ты несёшь? Что вы все несёте?! Я вас не просил! Я вас вообще не трогал! — Ага, конечно! — она фыркнула и дёрнула плечом. — Так я и поверила. А что ж я тогда привязана, как коза на заклание? Сам, поди, и велел своим прихвостням меня сюда приволочь! — Да не велел я ничего! — в его голосе, обычно спокойном и холодном, как зимнее небо, прорезалось что-то, похожее на отчаяние. — Я вообще не имею к этому отношения! Это ваши люди, ваши обычаи, ваша глупость! — Ах, наша глупость? — она изогнула бровь. — Тогда развяжи, если такой добрый. Или слабо? Белояр смотрел на неё. Она смотрела на него. Где-то над их головами сорвался с ветки ком снега и шмякнулся в сугроб. Он медленно, почти лениво, повёл рукой. Воздух дрогнул, зазвенел, словно кто-то ударил в невидимый колокол, и верёвки, опутывавшие девушку, осыпались с тихим шорохом, как сухие змеиные шкурки. Милана, не ожидавшая такой лёгкости, качнулась вперёд, её занемевшие ноги подкосились, и она с громким «Ой!» рухнула лицом в сугроб. Снег взметнулся облаком, осел на волосах, ресницах, набился за шиворот. — Ты! — прошипела она, выныривая из сугроба и отплёвываясь. — Ты это нарочно! Издеваешься?! Специально подгадал, чтоб я в снегу искупалась?! — Да не нарочно я! — взвыл Белояр, чувствуя, как всё его вековое спокойствие летит в тартарары. — Ты сама упала! — Конечно, я сама! — она яростно отряхивалась, и снежные брызги летели во все стороны, попадая и в него тоже. — Я стояла, понимаешь, держалась за верёвку, а потом раз — и упала! Кто ж виноват, как не ты?! Он подошёл к ней, наклонился, ухватил за шкирку, как котёнка, и рывком поставил на ноги. Её сарафан был весь в снегу, мокрый, и девушку била крупная дрожь. Она стояла по колено в сугробе, стуча зубами, но смотрела на него всё так же воинственно. — Иди домой, — процедил он, скрещивая руки на груди. — Просто иди. Никто тебя не держит больше. — Ага, разбежалась! — она шмыгнула носом. — Из-за тебя, морда рогатая, я в жертвы попала, понял? Из-за тебя меня связали, как курицу, и в лес приволокли! Из-за тебя я теперь мокрая, замёрзшая и злая! Ты мне должен! — Что?! — То! — и она, зачерпнув пригоршню снега, с силой запустила в него этим импровизированным снарядом. Снежок, не долетев до голой груди, рассыпался в воздухе, но сам жест... сам жест был невероятен. Белояр, Хозяин Зимнего Леса, Повелитель Метелей, Тот-Кто-Ходит-В-Костяной-Короне, стоял и смотрел на смертную девчонку, которая, посинев от холода и трясясь всеми конечностями, метала в него снежки и при этом умудрялась выглядеть так, будто это она тут главная. В его древнем, нечеловеческом разуме что-то щёлкнуло и заискрило, как перегруженная молнией туча. Как? Как она смеет? Почему она не боится? Почему не плачет, не молит о пощаде, не падает в обморок, как все нормальные люди при виде его? Почему она ведёт себя так, будто он — нашкодивший мальчишка, которого поймали за кражей яблок? Он попытался вспомнить, как общаются с людьми. Угрожать? Убить? Но она была такая... маленькая. И такая дрожащая. И от неё пахло дымом, травами и чем-то неуловимо живым, уютным, почти забытым. — Ты... — начал он, но она снова шмыгнула носом, на этот раз жалобно и громко, и его слова застряли в горле. — Апчхи! — оглушительно чихнула Милана, да так, что с ближайшей ёлки сорвалась целая лавина снега. — Апчхи! Апчхи! Вот! Довёл! Простудил! — она утёрла нос рукавом и посмотрела на него с выражением вселенской обиды и праведного гнева. И что-то в этом зрелище — промокшая насквозь девчонка в сугробе, с покрасневшим носом и воинственно горящими глазами — тронуло его. Странное, забытое ощущение шевельнулось где-то в груди, там, где по всем законам его природы ничего шевелиться не должно было. — Идём, — сказал он вдруг, сам не понимая, зачем это делает. — Куда? — она подозрительно прищурилась. — Убивать потащишь? В логово своё звериное? — Хуже, — мрачно пошутил он, впервые за много веков попытавшись это сделать. — Чаем поить буду. Она умолкла, переваривая услышанное. Потом шмыгнула носом, поправила съехавший платок и, всё ещё дрожа, пробурчала: — Ну, веди. Только если это ловушка, я тебе, чурбан рогатый, все рога поотшибаю. Белояр развернулся и пошёл сквозь чащу, и она, увязая в снегу по колено, потянулась за ним, шмыгая и бормоча что-то себе под нос. Снег перед ним расступался сам собой, образуя ровную тропу, но у неё за спиной тропа тут же исчезала, словно лес не хотел оставлять следов. Путь был недолог для одного и мучительно долог для другого. Они миновали овраг, занесённый снегом так, что торчали лишь макушки молодых берёзок, прошли через рощу ледяных лиственниц, чьи ветви звенели на ветру, как хрустальные подвески, и вышли к месту, которого не было ни на одной человеческой карте. Чертог Белояра стоял в самом сердце леса. Он был не построен — он был выращен. Или выдышан. Или высечен из самого воздуха и света. Стены его казались одновременно льдом и живым деревом — высокие, полупрозрачные, с вмороженными в них листьями папоротника и сосновыми иглами. Они мерцали изнутри мягким, жемчужным светом, который, казалось, исходил ниоткуда и ото всюду одновременно. Вход был обрамлён двумя могучими елями, чьи ветви, склонившись, образовали арку, а на ветвях этих висели крохотные ледяные колокольчики, звеневшие на ветру тихую, хрустальную мелодию. Внутри, сквозь прозрачные стены, угадывалось движение — не живое, но какое-то текучее, словно северное сияние спустилось с небес и поселилось здесь, танцуя и переливаясь зелёными и голубыми сполохами. Милана замерла, забыв про холод. Её рот приоткрылся сам собой. Она никогда не видела ничего подобного — да и никто из людей не видел. Это было... сказочно. Неземное. Невозможное. — Ничего себе сарайчик, — прошептала она, и в голосе её впервые не было язвительности. Только искреннее изумление. Белояр хмыкнул — судя по звуку, совершенно непроизвольно — и провёл её внутрь, отодвинув завесу из мерцающего света. Внутри было тепло. Тепло сухое, приятное, как в натопленной горнице, только без дыма и чада. Пол устилали шкуры невиданных зверей — белые, как снег, и мягкие, как пух. В центре, на невысоком каменном возвышении, мерцал огонь — но не обычный, а холодный, голубой, пляшущий в воздухе без дров и без дыма. Он давал тепло, но не жар, и от него по стенам разбегались причудливые тени. Белояр, не говоря ни слова, подошёл к одному из деревянных сундуков, стоявших у стены, и достал оттуда толстое, невесомое на вид одеяло из меха — серебристое, с длинным, шелковистым ворсом. Он небрежно, почти грубо накинул его на плечи Миланы, и та, мгновенно утонув в мягком тепле, благодарно выдохнула, но тут же взяла себя в руки. — И давно ты тут... жертвами промышляешь, чудовище? — язвительно поинтересовалась она, кутаясь в одеяло. Он резко обернулся. Свет в глазницах его маски полыхнул ярче. — Я тебе ещё раз повторяю, — проговорил он медленно, сдерживаясь из последних сил. — Мне. Это. Без надобности. Я не просил. Я не требую. Я вообще не понимаю, зачем вы это делаете. — Ага, — она кивнула с умным видом и тут же оглушительно чихнула. — Апчхи! А-а-апчхи! Апчхи! Ой, мамочки... Апчхи! Она чихала и чихала, не в силах остановиться, и каждый чих эхом отдавался под сводами чертога, вызывая мелодичный перезвон ледяных колокольчиков снаружи. Белояр смотрел на неё, склонив голову набок. В его молчании читалась смесь раздражения и... чего-то ещё, чему он сам не мог подобрать названия. Потом он поднял руку и щёлкнул пальцами. Воздух перед Миланой сгустился, закружился крохотным вихрем, и из этого вихря материализовалась глиняная кружка, полная горячего, ароматного напитка. От кружки поднимался пар, пахнущий мёдом, травами и летним лугом. — Пей, — коротко велел он. Она подозрительно принюхалась, потом обхватила кружку обеими ладонями и сделала глоток. Тепло разлилось по телу блаженной волной. Милана зажмурилась от удовольствия, но быстро спохватилась и открыла глаза. — Отравить решил? — уточнила она без особой, впрочем, убеждённости. — Если бы я хотел тебя убить, — ответил он сухо, — ты бы уже была сосулькой. Пей и молчи. — Ещё чего, — фыркнула она, но кружку осушила до дна. Она сидела, закутанная в серебристое одеяло, с кружкой в руках, которая снова, как по мановению, наполнилась, и смотрела на него — на его высокую, словно выточенную из камня фигуру с обнажённым торсом, на котором играли блики колдовского огня, на чёрные волосы, рассыпавшиеся по плечам, на жуткую и одновременно завораживающую костяную маску, за которой не видно было лица. И в голове у неё, против её воли, вертелась одна-единственная мысль, которую она ни за что не произнесла бы вслух: «А плечи-то у него ничего...» Но вслух она сказала совсем другое: — И всё равно ты мне должен. Не откупишься чаем, понял? Ты меня опозорил, выставил из дома, и вообще. Будешь теперь отвечать. Белояр, древний дух, повелитель зим и метелей, устало опустился на шкуру напротив неё и подпёр голову рукой. Впервые за тысячелетия он понял, что его покою пришёл конец.