Исцеление короля

Раскатистый возглас прозвучал так, что статуи в соседнем зале, казалось, содрогнулись от ужаса. Подобный крик не мог остаться незамеченным. В дверь требовательно постучали, но скорее для приличия, так как в следующее мгновение в покои влетели запыхавшиеся Нори и Дори. По их раскрасневшимся лицам сразу было ясно: заслышав зов короля, они пронеслись через весь Эребор. Гномы замерли на пороге, не в силах вымолвить и слова. Ведь перед ними был не мертвенно-бледный правитель в лихорадочном беспамятстве, а прежний Дубощит. Его щеки, как прежде, горели живым румянцем, а ярость, пылавшая в ослепленных глазах, красноречивее любых слов говорила о выздоровлении. Пока братья мысленно возносили благодарности Махалу, Торин продолжал недовольно морщиться. В комнате повис густой, терпкий аромат целебных трав и чего-то горьковато-сладкого, отдающего медом и кореньями. Он с отчаянием всматривался в кромешную тьму, но зрение подводило его. Он слышал всё: от тихого дыхания Нори у порога двери до шороха своего одеяла, скользящего по наволочке. Однако он не мог различить ни единой детали. Слух обострился до предела, но эта сверхчувствительность только издевалась над ним, подкармливая панику. На секунду ему показалось, что на лицо набросили невидимую, липкую паутину. Он попытался смахнуть её, но пальцы рассекли лишь пустой, холодный воздух. Да что, Балрог его подери, происходит?! — Я… я ничего не вижу! — прошипел король, и в голосе его, обычно низком и властном, бушевала ярость, приправленная такой щемящей, такой беспомощной растерянностью, что с лиц, стоявших в дверях гномов, разом померкли улыбки. Он грубо, почти ожесточённо тёр кулаками глаза, яростно моргал, замирал на несколько мучительных секунд в тщетной надежде, что стоит лишь изменить положение головы, чуть иначе повернуться к невидимому источнику света, и тогда этот проклятый, всепоглощающий мрак наконец рассеется. Но мрак не рассеивался. И от этого осознания, ещё не до конца укоренившегося в его сознании, Торин с силой сжал челюсти. Нори и Дори переглянулись и одновременно поджали губы. После увиденного им меньше всего хотелось озвучивать очевидное, омрачать и без того ужасное настроение Короля-под-Горой. Они молчали еще добрые несколько секунд. От этой длительной тишины лицо Торина исказилось от ужаса — он уже почти решил, что бредит и в комнате давно никого нет или не было с самого начала. Первым осмелился прервать это тяжелое молчание Дори: — Да, Торин, в ходе Битвы… вы лишились зрения. Нам невыразимо жаль… — на одной ноте произнёс он, дабы голос не подвёл его в самый неподходящий момент. — Но мы уже нашли целителя! — попытался сгладить углы Нори, но тут же виновато опустил глаза, не решаясь смотреть на реакцию Торина. Уже в пол он произнес следующие слова: — Таркун предложил своего старого приятеля. Торин сглотнул подступивший к горлу ком и тяжело выдохнул. Эту новость он принял с тем достоинством, что было присуще Королю-под-Горой: не позволив ни единой тени паники или жалобы исказить свои черты. Его губы разомкнулись лишь для одного глухого, полного яда, комментария: — Теперь ясно, кто посмел сотворить со мной это. И речь шла вовсе не об орочьих клинках и не о глубоких ранах, оставленных Битвой. Куда сильнее физической боли его терзало нечто более унизительное: чужие, бесцеремонные руки посмели омыть его тело этими эльфийскими — будь они трижды прокляты! — снадобьями. В этот момент даже заклятый враг Азог отступил на второй план перед этим приторным, чуждым запахом, который намертво въелся в королевскую кожу. — Прошу, только не говорите, что этот «приятель» из эльфов… — произнёс Торин свою самую тревожную догадку. Его голос звучал мрачно, а в интонации, которой он выделил последнее слово, сквозила настоящая, леденящая душу горечь. Ведь позволить эльфам узнать о собственной беспомощности означало для него вынести себе окончательный приговор. К тому же, если его родичи всё же в отчаянии пошли на поклон к Элронду, или того хуже к Трандуилу, то для Торина это считалось бы чистейшим предательством. Такую слабость он не смог бы забыть или простить, пусть даже их намерения и были кристально чисты. А Гэндальфу, с его подозрительной любовью к этим остроухим мерзавцам, король навсегда запретил бы переступать порог Одинокой Горы. — Это хоббит, — поспешно ответил Дори. Однако тут же невольно напрягся всем телом, будто ожидая немедленной вспышки королевского гнева. На долю секунды в покоях действительно повисла звенящая тишина, не предвещающая ничего хорошего. Но вопреки всем страхам братьев, напряжение, сковывавшее Торина, вдруг испарилось также резко, как и появилось. Поскольку спустя несколько секунд Король-под-Горой залился громким надрывным смехом, совершенно лишённым злобы — скорее, в нем сквозило искреннее, неподдельное веселье от нелепости услышанного. От этого внезапного порыва он тут же болезненно схватился за грудь: раны напомнили о себе острой вспышкой, заставив его согнуться. — Хоббиты… — выдохнул он сквозь кашель, всё ещё не в силах усмирить эту искреннюю усмешку, давящуюся где-то в груди. Для него сама мысль о полурослике-лекаре звучала как лучшая шутка года. — И что же они могут? Врачевать переломы пирогами и затягивать раны чтением сказок у камина? — Ну, что ни говори… а вернуть вас к жизни он смог… — осторожно, издалека начал Нори. Он переступил с ноги на ногу, нервно поглядывая на брата. — А что до рёбер и остальных ранений… это ведь дело времени. Правда, Дори? — Конечно. Он справится, — неожиданно твёрдо ответил старший, расправляя плечи. В его обычно суетливом голосе прорезалась искренняя уверенность, как если бы он презентовал один из любимых сортов чая. — Он выглядит упрямо амбициозным. И, сдаётся мне, знает толк в своём деле. Он не отходил от вас ни на шаг, если желаете знать. На эти робкие «хвалебные оды» Торин лишь криво усмехнулся. И в этой мимолетной гримасе отчетливо читалось всё: и непробиваемый скепсис, и смертельная усталость израненного тела, и едва тлеющая искра любопытства. — Раз уж он так хорош, — медленно произнёс он, и голос его вернул себе прежнюю повелительную сталь, — то приведите этого выскочку ко мне. Сейчас же. Повинуясь беспрекословному приказу, гномы молча склонили головы. Они тут же попятились к выходу, и вскоре лишь тихое эхо их торопливых шагов доносилось до обострившегося слуха Короля-под-Горой. — Ох, ну и достанется же сейчас бедняге… — невольно выдохнул Нори, когда они наконец оказались на безопасном расстоянии от королевских покоев. — Да уж, спокойного разговора точно не выйдет, — с сочувствием в голосе согласился Дори, — Но Торина винить в этом трудно. Как по мне, весьма справедливая реакция для того, кого облили эльфийскими микстурами с ног до головы. С этими невеселыми мыслями братья отправились на поиски лекаря. Когда они вошли в комнату, Бильбо мирно спал. Братья разбудили его мягко, но решительно. Пока хоббит на ходу протирал заспанные глаза и пытался догнать гномов своими мелкими, семенящими шажками, те вполголоса успели ввести его в курс дела. Они предупредили, что король наконец пришел в себя, но находится, мягко говоря, «не в самом лучшем расположении духа». От этих слов по спине Бэггинса мгновенно пробежала холодная, колючая дрожь, окончательно смывая последние намёки на сонливость. Впереди, в свете факелов, уже виднелась знакомая дверь с позолоченным узором. Бильбо, как и днём ранее, со страхом уставился на неё, но теперь всё было иначе: король очнулся ото сна и теперь сам пожелал видеть хоббита. Это стало его первым желанием, едва к нему вернулось сознание. Так что о том, что ждало Бэггинса внутри ему оставалось только догадываться. Он тяжело выдохнул, набрался сил и с грохотом распахнул дверь. Заслышав этот звук, Торин тут же привстал на локтях, чем вызвал гримасу удивления на лице хоббита: мало того что он так быстро пришёл в сознание, так ещё и оказался способен приподняться. А самое главное — без вреда для себя! Бильбо так и застыл на пороге с разинутым ртом, позабыв, зачем вообще сюда шёл. Он вчера собственными руками перевязывал этого гнома, видел эти до сих пор кровоточащие швы, ощущал под пальцами неестественный хруст сломанных рёбер, которые, по всем законам природы, должны были бы превращать любое резкое движение в пытку. Он приготовился к неделям медленного, мучительного восстановления, к лихорадке, к бреду, к беспомощности, ко всему, кроме этого. Победив своё замешательство, он осторожными шагами прошёл вглубь комнаты, и тогда за его спиной дверь с грохотом закрылась. Он обернулся на звук и увидел, как Дори и Нори машут ему вслед; по их губам легко читалось немое «удачи». Он неловко поджал губы и помахал на прощание. Тогда Бильбо вновь вернулся взглядом к Торину. Хоббиты умеют двигаться неслышно, но сейчас он нарочно зашаркал ногами громче обычного, приближаясь к кровати короля. — Ваше Величество, доброе утро. Бильбо Бэггинс, целитель из Шира, к вашим услугам, — проговорил хоббит, почтительно склонив голову в поклоне, который так и остался незамеченным. И тогда Торин, уловив шорох и звук голоса, резко повернул голову, но впустую. Его взгляд, лишённый фокуса, метнулся вправо, когда следовало смотреть влево. Он водил помутневшими, ослеплёнными глазами по комнате, словно это имело хоть какой-то смысл. Бильбо обеспокоенно нахмурился. Должно быть, Король-под-Горой, вдобавок ко всему прочему, получил ещё и серьёзную черепно-мозговую травму. Оттого он теперь просто не понимал, откуда исходят звуки. Бэггинс мысленно решил, что позже непременно осмотрит его голову внимательнее, дабы разобраться в характере травмы и понять, имело ли это связь с его слепотой. И нельзя исключать, что этими травмами всё ограничивалось… И, о Йаванна, одна только мысль об этом заставила Бильбо содрогнуться. Ни лиц, ни света, ни выражений чужих глаз. Не видеть того, с кем говоришь. И вдобавок потерять способность различать, откуда доносится звук. Хватило бы и меньшего, чтобы сойти с ума. Возможно, именно поэтому он так внимательно всматривался в то, как Торин потерянно напрягает зрачки. И только теперь хоббит понял, что видел его глаза как никогда ясно. Ему было неведомо то, какими они были до Битвы. Но он видел статую. Он понимал, какой блеск решительности в них пропал. А теперь видел лишь то, что от них осталось: ледяные и безжизненные, пустые и помутненные белизной. — Как вы себя чувствуете, Ваше Величество? — по-доброму спросил Бильбо, усаживаясь на матрас королевской кровати. Торин вновь попытался повернуть голову на голос, и на этот раз у него это получилось. Однако теперь Бэггинс чувствовал, как его взгляд проходит сквозь него. Хоббит тут же нервно затеребил пуговицы на своём жилете. Голос «Бильбо Бэггинса» — Торин специально исказил это простое имя в мыслях — прозвучал на удивление искренне и, что хуже всего, доброжелательно. И каждое новое слово этого полурослика лишь сильнее распаляло его гнев. Всматриваться в беспощадную, однородную тьму и пытаться угадать, кто скрывается за этими вежливыми словами — было для него нестерпимо. Кем был этот хоббит на самом деле, с каким выражением лица он сейчас смотрит на него и какую цену потребует за свою демонстративную заботу? Ведь он знал, он чувствовал этот подвох! Сначала он напаивает его этими эльфийскими отварами, а потом что? Тем более он ранее не особо контактировал с хоббитами, оттого и не знал, чего от них ожидать. Его знания об их народе были скудны: домашние и мягкотелые полурослики, без какого-либо намека на бороду, с кудрями цвета спелой пшеницы и голыми ступнями, будто нарочно отвергающие всякую броню. Так он и представил себе престарелого хоббита с нелепо большой аптечкой, набитой этой эльфийской ароматной чепухой. Ведь он как никак был старым приятелем Гэндальфа, а значит так же сед и мудр. Но что-то не сходилось. Голос Бэггинса звучал слишком молодо и жизнерадостно, и совсем не так безумно, как у того же Радагаста, который тоже являлся целителем. Так кто же этот загадочный Бэггинс и какие у него были намерения? И именно этот контраст, этот юный голос, мнящий себя целителем, и это отношение к нему, как к подбитому зверю, заставили его вспыхнуть от злобы до кончиков ушей. В нём кипело оскорбленное достоинство. Ну как? Как он дошел до того, что опустился до принятия помощи от какого-то вшивого хоббита? Да для него вся эта ситуация была абсурднее некуда. Он, Король-под-Горой, прикован к ложу и зависит от милости того, кого он даже разглядеть не в силах. — А вы как думаете?! — его голос прорвался хриплым, сдавленным рычанием, в котором клокотала вся накопленная беспомощность. — Я не могу взглянуть в лица своих братьев, а вы задаёте такие дежурные вопросы! Вы вообще целитель? Вы наконец приступите к делу или продолжите эту комедию вежливостей? Бильбо отшатнулся, поражённый такой грубой прямотой. Но где-то в глубине, под слоем испуга, шевельнулось знакомое Тукковское упрямство, подогретое недосыпом и стрессом, которого оказалось слишком много за эти дни. Он выпрямился. — Если у вас хватает сил для такого тона, Ваше Величество, — отчеканил он, и в его голосе впервые прозвучала не робость, а холодная, профессиональная твёрдость, — то это уже значительное улучшение. А теперь, если позволите, я приступлю к осмотру. «Поблагодари лучше, что вообще очнулся», — яростно подумал он про себя, но вслух не произнёс ни слова. Торин демонстративно резко откинул с себя одеяло, всем своим видом подчеркивая презрение к хоббиту. При виде этого Бэггинс почувствовал полное замешательство: он никак не мог взять в толк, в чем же заключается проблема Короля-под-Горой. Его мучил вопрос: почему в гноме клокотала совершенно бессмысленная злоба? Что он успел сделать не так, чтобы заслужить такое отношение? Его благие намерения сталкивались не только с безразличием, но и с явной грубостью, что заставляло сердце сжиматься от обиды. Так вот о чём говорил Элронд. Молчание затянулось, а Торин по-прежнему не предпринимал никаких действий. Он лежал на кровати неподвижно, словно в его голове даже не возникло мысли приподнять рубаху, чтобы хоббит, как он сам выразился, «наконец приступил к делу». Сначала Бильбо попытался списать это на тяжелый запах трав, затуманивший рассудок короля, но быстро отбросил эту мысль. Становилось очевидно: Дубощит нарочно пытается привести его в замешательство. Ну… или Король-под-Горой просто хотел, чтобы хоббит снял с него рубаху силой. Иначе зачем эта показная бравада? Хоббит подождал ещё мгновение, но выражение лица Торина нисколько не изменилось. И тогда Бильбо, неожиданно для самого себя, вспылил: — Так вы поднимите рубаху или вы думаете, что я научился лечить сквозь ткань? Торин удивленно приподнял брови, на мгновение онемев от такой беспардонности. — Не забывайте, с кем ведёте беседу, Мистер Бэггинс, — ядовито процедил он сквозь сжатые зубы, особенно выделяя интонацией обращение, — Ваше проживание здесь временно, и в случае чего я могу лишить вас даже самых спокойных минут, если сочту ваше поведение непозволительным. Так что советую вам придержать язык. Вопреки собственным колючим словам, Торин всё же стянул рубаху, небрежно отбросив её в сторону груды одеял. Оставшись без привычных слоёв одежды, он почувствовал себя странно уязвимым. Это чувство обострилось до предела, когда он уловил почти осязаемый взгляд хоббита на своей обнажённой коже. Королю-под-Горой не нужен был свет, чтобы почувствовать всю пытливость и удивительно цепкую внимательность глаз целителя. От этого в его груди тут же зародилось что-то совершенно ему чуждое, заставляя сердце сбиться с привычного ритма. Воображение услужливо дорисовывало образ мудрого седого хоббита в очках. Торин был почти уверен, что тот придерживает их у переносицы или тесно прижимает к носу, чтобы не упустить ни единой детали. Король нервно сглотнул. Он не знал, что тревожило его сильнее: затянувшееся молчание или то, как непростительно долго и пристально Бильбо смотрит на него сквозь свои стекла. Он ощущал почти осязаемое тепло этого взгляда, который задерживался на его лице, а затем медленно скользил вниз по шее к груди, бесцеремонно отмечая каждую линию и каждый шрам. От этой непрошеной близости по спине пробежал неприятный холодок. Сама мысль о том, что он выставлен на обозрение какому-то престарелому хоббиту, чьи мысли оставались для него загадкой, казалась Торину почти осязаемо грязной, противоестественной по своей сути. Но правда была иной. Бильбо смотрел на раны с тем холодным и беспристрастным интересом, который отличает лишь настоящего лекаря от праздного зеваки. В его долгом и внимательном изучении не было ни капли корысти, или любого другого злого умысла, а лишь стремление выполнить свой долг. И, к слову, очков у него никогда не было. Хоббит внимательно осмотрел швы и — о, Эру милостивый! — не заметил ни единого пятнышка крови. Это была настоящая победа, особенно если помнить, в каком состоянии раны были в первый день. Поглощенный гордостью за свой успех, Бильбо уже без прежней опаски провел кончиками пальцев над сломанными ребрами, проверяя, не появилось ли новой припухлости. К счастью, ее не оказалось. Вместо этого он ощутил лишь исходящий от тела знакомый жар. Молчание, сосредоточенность, этот слишком долгий взгляд — всё это Торин истолковывал по-своему. Со стороны это, наверное, выглядело бы смешно, если бы не было так неловко: ему мерещилось, будто у этого хоббита-старца есть на него какие-то... виды. Торин громко кашлянул, словно пытаясь заглушить эту нелепую мысль. Что, впрочем, было неважно. На самом же деле хоббит просто сопоставлял вчерашнее состояние ран с нынешним. Он сосредоточенно обдумывал, какие травы можно будет отменить, а какие оставить ещё на день-другой, и втайне ликовал. Так что эта тишина для была него нисколько не пыткой, а профессиональным триумфом: худшее, кажется, осталось позади. — Ваши швы, наконец, начали заживать, — неожиданно прервал тишину Бильбо, его голос звучал торжественно и уверенно. — Это очень хороший знак. Довольный и горделивый голос хоббита вызвал у Торина лишь прилив глухого раздражения. Он недовольно хмыкнул и передернул плечами, словно пытаясь стряхнуть что-то неприятное и липкое. — Вас это разве не радует? — с недоумением переспросил хоббит. — Откуда мне знать? — отрезал Торин. — Верить вам на слово — опасная роскошь. Вы слишком старательно доказываете свою полезность. А может, — он нарочно ударил по последнему слову интонацией, — вам стоит отбросить это неуместное любопытство и сосредоточиться на моем зрении, мистер Бэггинс? — Но ведь я не могу разорваться! — обида засела в груди колючим горячим комом, мешая дышать и подступая к горлу противной горькой волной. Бильбо даже сцепил пальцы в замок, чтобы они не дрожали от несправедливости сказанного. — Ваши раны всего несколько дней назад были чуть ли не смертельно глубокими! Если бы я не остановил кровотечение так быстро, могли бы быть огромные потери крови! Мне показалось разумным сначала хотя бы поставить вас на ноги, а уже потом заниматься второстепенным. — То есть теперь моё зрение — вещь второстепенная?! Да что я за король, что даже свой народ не может увидеть?!