Пластиковый пляж

Время тянулось, как вязкая смола. 2Д ковылял сквозь толпу, и толпа отвечала ему тем же: толкала, задевала плечами, обходила, как обходят лужу с бензином. Грязный. В крови. С пустыми глазами, в которых ещё тлел уголёк злости. Пакет, служивший верой и правдой целый день, отправился в мусорку — пустой, ненужный, отыгравший свою роль. Киоск. Тусклая лампочка над окошком. Продавец — заспанный мужик с лицом человека, который давно не ждал от жизни ничего хорошего. На витрине — два ряда сигарет. Обычный табак. Ментол. Выбор очевиден, потому что шоколадных, его любимых, не было. — Шоколадные. Деньги легли на прилавок. Сдачи не надо. 2Д развернулся и ушёл, не дожидаясь, пока продавец пересчитает мятые купюры. Он закурил на ходу. Дым обжёг горло — привычно, почти ласково. Вторая затяжка, и к горлу подкатила тошнота. Голова закружилась. Эйфория. Лёгкая, как предсмертный смех. — Интересно, а меня в розыск объявили за спизженные ботинки? Мысль вылетела в ночной воздух и растворилась без ответа. Автор молчал. Город молчал. Только шипела сигарета. Снова полезли мысли — те самые, из заброшки. Мир ненастоящий. Прохожие — просто текст. Автор каждому прописывает походку, голос, запах? Или они просто статисты, заполняющие фон? 2Д на секунду попытался представить, как где-то там, за пределами этого неонового ада, сидит кто-то с телефоном и вписывает в мир каждого встречного мужика, каждую бабку, каждый окурок на асфальте. — Да плевать, — сказал он сам себе. — Я жрать хочу. И тут он учуял запах. «Андромеда». Снова. Запах жареного мяса, специй, дешёвого масла и чего-то ещё — чего-то, что отзывалось в груди странным, почти забытым теплом. Ноги сами понесли его к двери. Плевать на копов. Плевать на бродяг. Это место тянуло его, как магнит — железо. Внутри было темно, но не мрачно. Свет игровых автоматов дрожал на стенах цветными пятнами — синими, красными, зелёными. Танцпол пустовал, но музыка уже жила своей жизнью. Спокойное, мелодичное техно. Без слов. Без агрессии. Ритм, под который хотелось просто сидеть и смотреть в одну точку. 2Д сел за стойку. Барменша — фавн, лисьи уши торчат из-под коротких тёмных волос. Клише, — мелькнуло в голове. Но клише приятное. — Тяжёлый день? Вопрос выбил его из колеи. Не «что будешь?», не «документы покажи», не «вали отсюда». Просто — «тяжёлый день?». Он кивнул. Молча. — Знаешь, это бар у нас. А ты по виду мал очень. — Да кому не насрать. Чё у вас есть пожрать-то? Она хмыкнула и кинула ему меню — потёртую папку с вкладышами. 2Д пробежался глазами. Отбивные. Омлет. Картошка с грибами. В этой забегаловке можно было отравиться, но еда есть еда. Сытно. Дёшево. То, что надо. — Слушай, чё у тебя попить есть? Алкашки не надо. Барменша опёрлась локтями о стойку и посмотрела на него с лёгким прищуром. — Ну, есть Нюка-Кола. Есть Ни-Кола. Мда. Прописывать я всё равно охуенно. Один с киберпанка, другой с фолыча. Фантазии у меня на это не хватило. Найс. — А в чём разница? — Нюка — сладкая. Ни — с горчинкой. Как жизнь, только в стакане. 2Д хмыкнул. Кровь на лице уже подсохла, стягивая кожу. Синяк на скуле наливался фиолетовым. Пальцы, сжимавшие меню, были грязные, с обломанными ногтями. — Давай Ни. Горчинка мне сегодня как-то ближе. Она кивнула и отвернулась к плите. 2Д откинулся на спинку стула. Музыка текла сквозь него. Свет автоматов дрожал на стенах. Где-то в глубине зала трещала неисправная лампа. Он сидел, смотрел в спину барменши и думал, что впервые за этот бесконечный день ему не хочется ни бежать, ни драться, ни орать на Автора. Просто сидеть. Ждать еду. Пить свою горькую Колу. Тарелка появилась перед ним бесшумно — барменша двигалась мягко, по-кошачьи, несмотря на усталость в глазах. Омлет. Пышный, горячий, с вкраплениями чего-то зелёного — не то лук, не то травы, не то просто плесень, но сейчас было плевать. Рядом легли два куска хлеба, грубого, с тёмной коркой, и мисочка с чем-то, отдалённо напоминающим кетчуп. 2Д взял вилку — старую, с погнутым зубцом, — и принялся есть. Медленно. Смакуя каждый кусок. Еда была горячей. Настоящей. Она обжигала нёбо, и это было лучшее, что случалось с ним за последние сутки. Ну естественно, ибо я же заткнулся. И на твою девственную натуру надавил. Как бабцу дали, так сразу растворился, как ебаный инцел. 2Д не ответил. Только устало кивнул, не переставая жевать. Автор уже просто заебал. Пусть болтает. Омлет важнее. Он доел всё до последней крошки. Вытер тарелку хлебом. Запил остатками Ни-Колы — горькой, шипучей, оставляющей металлическое послевкусие на языке. И только потом поднял глаза на барменшу. — Комнаты есть? Она покачала головой, даже не обернувшись. Вытирала стакан — долго, тщательно, как будто это имело значение. — Все заняты. Извини. 2Д выдохнул. Не то чтобы он надеялся. Просто спросил. На автомате. — Ладно. Где туалет? Она указала подбородком в конец зала, туда, где мигала одинокая лампа над узким проходом. И, помедлив, достала из-под стойки пластырь — широкий, телесного цвета, в бумажной упаковке. Протянула ему. — Держи. Нос у тебя... не очень. Кнут и пряник работает. Сначала отпиздили, потом пожалели. Он взял пластырь. Кивнул — уже без слов. Поднялся со стула, чувствуя, как ноет каждая кость, и побрёл в конец зала. Туалет встретил его запахом хлорки, ржавчины и чьей-то застарелой тоски. Маленький. Тёмный. Лампочка под потолком гудела, как муха в банке. Раковина была в трещинах, зеркало над ней — мутное, с паутиной сколов, будто кто-то бил в него кулаком и не попал. 2Д встал перед зеркалом и впервые за день посмотрел на себя. Зрелище было честное. Лицо опухшее. Скула налилась синим с переходом в жёлтый по краям. Губа рассечена, кровь запеклась тёмной коркой. Грязь въелась в поры — серая, городская, смешанная с потом. Глаза красные, воспалённые, с лопнувшими сосудами. И нос. Свёрнутый набок, как будто кто-то решил придать ему новое направление в жизни. Он включил воду. Холодную. Ледяную. Набрал в ладони, плеснул в лицо. Вода потекла по шее, за воротник, смешиваясь с грязью и кровью. Розовые струйки побежали в раковину, исчезая в сливе. Он тёр и тёр, пока кожа не загорелась, пока пальцы не перестали чувствовать холод. Теперь нос. — Так, как там в кинце этом делают... Он упёрся пальцами в переносицу. Набрал воздуха. Рванул. Хруст. Боль взорвалась в голове белой вспышкой. Он заорал — глухо, сквозь сжатые зубы, чтобы не перебудить весь бар. Схватился за край раковины. Вода всё ещё текла. Пар от дыхания оседал на мутном зеркале. Не получилось. Нос всё ещё смотрел не туда. Мда. А ты не учишься на своих ошибках. — Пошёл нахуй, — прохрипел он, глядя в зеркало на свои красные глаза. — В клинику пойду — есть шанс, что мусора найдут. И я присяду. На бутылку. Так что... Вторая попытка. Он зажмурился. Надавил. Хруст. Крик. Боль ещё ярче, ещё злее. В глазах потемнело. Он упёрся лбом в холодное стекло зеркала, пережидая волну тошноты. Нос не вправился. — Блядь. Он отдышался. Вытер мокрое лицо рукавом. Посмотрел в зеркало — долго, внимательно, как на врага. Третья попытка. Медленно. Осторожно. Он нащупал нужную точку, ту самую, где хрящ ушёл в сторону. Закрыл глаза. Выдохнул. И повёл нос на место — не рывком, а давлением, постоянным, упрямым. Хруст. На этот раз — правильный. Боль была, но другая. Чистая. Как вправленный сустав. Он открыл глаза. Нос смотрел прямо. Кривовато, но прямо. — Победа, ура, — прошептал он без всякой радости. Сорвал упаковку пластыря. Наклеил поперёк переносицы широкую полосу, которая теперь будет его новым лицом. Посмотрел в зеркало. Разбитое. Потрёпанное временем. В трещинах, как карта незнакомого города. И в нём — его лицо. Опухшее. Синее. С белой полосой пластыря. Глаза красные, но живые. Он вытер руки о штаны — грубая ткань впитала остатки воды и крови — и вышел обратно в зал. Там всё так же мигали игровые автоматы, выбрасывая на стены цветные пятна: синие, красные, болотно-зелёные. Музыка сменилась. Теперь играло что-то медленное, с тягучим басом и женским голосом, поющим на незнакомом языке. Пахло жареным маслом, старым деревом и чем-то сладким — не то ваниль, не то дешёвый табак для кальяна. Барменша даже не обернулась, когда он положил на стойку ещё две мятые купюры — сверх счёта. Просто кивнула, принимая благодарность. 2Д толкнул дверь и вышел в ночь.

***

Город встретил его не тишиной — Вейл не умел молчать. Он дышал. И дышал громко. Где-то наверху, на третьем или четвёртом ярусе, грохотал поезд надземки — тяжёлый, железный, сотрясающий воздух так, что вибрировали стены домов. Колёса скрежетали по рельсам, выбивая искры, которые гасли в сыром пару. Слева, из-за угла, доносились смех и звон стекла — там, видимо, работала ещё одна забегаловка, подешевле и позлее. Справа, в узком проходе между домами, кто-то кашлял — долго, надрывно, с мокротой, будто лёгкие пытались вытолкнуть сам воздух этого города. И самое главное — гул. Не просто шум. Именно гул. Низкий, утробный, на грани слышимости. Он шёл отовсюду и ниоткуда одновременно. Электрощитки на стенах домов гудели, как рассерженные пчёлы, старые, перегруженные, работающие на Пыли, которая искрила и потрескивала внутри. Где-то под землёй, в технических тоннелях, вращались турбины вентиляции, и их вибрация поднималась через асфальт, через подошвы кед, отдаваясь в коленях. Над головой, разрезая пар и дым, с хищным воем проносились грави-скиммеры — местные Ави, адаптированные под Пыль. Их двигатели звучали не как реактивные турбины, а как глубокий, вибрирующий бас, который на секунду перекрывал все остальные звуки, а потом затихал, оставляя после себя звенящую пустоту. Опа. А это моя отсебятина. Ави с киберпанка спизженная. Ладно, не спиздил — адаптировал. И над всем этим — свет. Не неоновый, не кислотный. Другой. Тёплый, жёлтый, пробивающийся сквозь жалюзи и ставни. Окна жилых домов горели вразнобой — где-то густо, где-то одиноко. Фонари здесь были старые, газовые или стилизованные под них, и их пламя дрожало от сквозняков, пронизывающих улицы. Вывески не мигали истерично — они тлели. Краска на них облупилась, буквы стёрлись, но свет всё ещё сочился сквозь щели, как живое тепло. 2Д поднял голову. Вейл уходил вверх. Не как в киберпанке — стеклом и хромом. А как старый, больной организм, который продолжал расти, сам не зная зачем. Первый ярус — каменные дома, узкие улочки, брусчатка, выщербленная колёсами телег и ногами. Второй — кирпич, балконы, бельевые верёвки, перекинутые через пропасть между зданиями. Третий — металл, лёгкие конструкции, переходы, мостики, сваренные на скорую руку. Четвёртый — уже почти не видно, только тени и редкие огни. Город наращивал этажи, как коралловый риф: слой за слоем, эпоха за эпохой, не снося старое, а просто строя поверх. Между ярусами висел пар. Не дым, не смог — именно пар. Тёплый, влажный, вырывающийся из вентиляционных шахт, из пекарен, из прачечных, из мастерских, где плавили Пыль. Он смешивался с ночным воздухом и оседал на стенах влажной плёнкой, заставляя камень блестеть в свете фонарей. Люди всё ещё были на улицах, несмотря на поздний час. Не толпы — ручейки. Уставшие рабочие в промасленных комбинезонах. Девушка с корзиной, полной каких-то трав. Фавн с рогами, тянущий за собой тележку с металлоломом. Патруль — двое в форме, но не копы, а частная охрана с нашивками SDC, лениво оглядывающая прохожих. Все двигались медленно, как в воде, не потому что опасно, а потому что некуда спешить. Ночь в Вейле не обещала ничего, кроме ещё одной ночи. О-о, а вот про этих челодоев подробнее. SDC, или, по-великому и по-могучему, Шни Праховая Компания. Короче, когда я читал про них, у меня прям напрашивались параллели. Очень серьёзные параллели. — Ну давай, — выпалил 2Д, не отрывая взгляда от охранников. — Просвещай. У меня тут как раз свободный вечер. Ночлег искать не надо, жрать не хочется, всё идеально. Сарказм — это хорошо. Значит, мозг ещё жив. Короче, это местный Милитех. — Милитех? Типа с пушками и контрактами? Ага. Только у Милитех были конкуренты в лице Арасаки. А у этих — монополия. Рецепт серьёзной мегакорпы: своя армия есть? Есть. Эксплуатация и полное ложение хуя на права человека? Есть. Плюс этот Шнишка… Прям чую вайбы Сабуро Арасаки. Правда, у последнего хотя бы было видение будущего. Искреннее. Диктатура, порядок, величие. А этот — типичный капитал. Бабки выжимает и клал хуй на будущее. Но знаешь, что ещё смешнее? — Да слушаю, продолжай. У меня выбор есть, как будто. Вот помнишь, я упоминал про бабу… точнее, Вайсс Шни? С золотом в жопе? — Ну. И к чему ты клонишь? Она же вроде просто стерва из Атласа. Бля, ты ещё и тупой. Шни у неё не просто фамилия, как «Петрова». Она — наследница. Вот этой всей хуйни. Мегакорпы, Пыли, армии. — Да ну? — 2Д даже замер на секунду, перестав хромать. — Серьёзно? Не «да ну», а точно. И что иронично: она послала нахуй папашу и съебала в охотники. Ради чего? Непонятно. Романтика? Совесть? А знаешь, кто ещё так сделал? — Ну? Просвети меня, всезнающий. Ёринобу Арасака. Тоже послал папашу, тоже свалил в маргиналы. В Кочевники. Банду создал. Теперь вопрос: кто у кого спиздил сюжетный ход? 2Д хмыкнул. Достал сигарету. Закурил. — И что ты предлагаешь? Мне, блядь, что с этой информацией? У меня есть предложение. Короче, я хочу, чтобы ты стал Сильверхендом. Пошёл и взорвал нахуй башню SDC. Просто потому что анархия. Представь: ты, хромая, под Rebel Path с пластырем на носу, заваливаешься в их главный офис… — Иди нахуй, блядь, — 2Д выпустил дым в пар, поднимающийся из решётки под ногами. — У меня шестьдесят льен и сломанный нос. Какой, к чёрту, Сильверхенд? Я до утра дожить хочу. Ладно, ладно. Просто я чувствую: она его кокнет. Вайсс. Своего папашу. В ходе семейной ссоры. И завладеет корпой. И я хочу это увидеть в первых рядах. — Ну так пиши. Ты ж Автор. В чём проблема? Проблема в том, что ты — мои глаза, долбоёб и только я могу откружение твое рядом в ебенях я этого не смогу сделать. Если ты не увидишь, я не увижу. 2Д стоял, привалившись плечом к стене «Андромеды», и смотрел. Грязь под ногами — засохшая, смешанная с окурками и обрывками афиш. Лужа у сточной канавы отражала жёлтый фонарь, и в этом отражении мир казался почти уютным. Воздух пах солью, железом и чем-то сладковатым — Пылью, которую где-то поблизости перерабатывали или просто рассыпали. Этот город был засран. Уставшие лица. Облупившаяся краска. Ржавчина на перилах. Заплатки на одежде прохожих. Трещины в асфальте, залитые дешёвой смолой. Всё кричало о том, что здесь не живут — здесь выживают. День за днём. Слой за слоем. Но в этом была красота. Не открыточная, не для туристов. Настоящая. Красота вещи, которая служит долго. Красота трещины, через которую пробивается свет. Красота города, который слишком устал, чтобы умереть, и поэтому просто продолжает быть. Вейл не был похож на столицы из учебников — никакого пафоса, никакого величия. Просто город, рождённый в мире, где Пыль заменила электричество, а фавны и люди делили один тротуар. Город, который не строили по плану — он сам рос, как коралловый риф, слой за слоем, эпоха за эпохой, не снося старое, а просто возводя поверх новое. В этом была его правда. Не красивая — но настоящая. 2Д докурил, бросил бычок в лужу — тот зашипел и погас — и оторвался от стены. — Да… — произнёс он вслух, ни к кому не обращаясь. — Это, конечно, не Самара. И не Урюпинск. И не Пермь. Ну тоже ничего. Ноги несли его сами, уже зная дорогу. Через переулок, мимо мусорных баков, где днём он прятался от выстрела, мимо облупившейся стены с граффити рогатого черепа, под аркой, где эхо шагов звучало громче, чем сами шаги. Город вокруг жил своей ночной жизнью — где-то смеялись, где-то ругались, где-то играла музыка из открытого окна, — но 2Д шёл сквозь это, как сквозь воду, не замечая, не вслушиваясь. Он устал. Устал так, что даже мысли о смысле бытия отступили, оставив только одну: дойти. Лечь. Закрыть глаза. Мост встретил его знакомой сыростью и запахом тины. Картонка лежала там же, где он её оставил, — примятая, с отпечатком его тела, как гипсовый слепок вчерашнего отчаяния. Он поправил её ногой, разгладил загнувшийся угол, подтащил поближе к бетонной опоре — так меньше дуло. Опустился на неё сначала на колени, потом лёг, подложив под голову скомканную ветровку. Тело ныло. Нос под пластырем пульсировал тупой болью. Рёбра напоминали о себе при каждом вдохе. Но картонка держала. Держала, как держала вчера, как, наверное, будет держать и завтра. 2Д перевернулся на бок, подтянул колени к груди — картонка под ним хрустнула, просела, но выдержала. С моста открывался вид на нижние ярусы Вейла: жёлтые огни фонарей, редкие вспышки сварок в мастерских, тени прохожих, скользящие по стенам. Где-то далеко, на четвёртом ярусе, пролетел грави-скиммер — его басовитый гул докатился до моста приглушённым эхом и затих. Мысли снова лезли в голову — липкие, как паутина, из которой не выпутаться. Кто он? На этот вопрос он уже почти ответил себе там, в заброшке, но ответ не принёс покоя. Теперь грызло другое: что будет, когда Автор закончит этот фанфик? Закроет вкладку, выключит телефон, просто забудет? Он исчезнет? Вот так — просто перестанет быть, как строка, стёртая бэкспейсом? Или продолжит существовать где-то в чёрной пустоте недописанного абзаца, как призрак, который не знает, что он уже мёртв? А Вейл? Весь этот город — с его жёлтыми фонарями, паром из-под земли, уставшими фавнами и патрулями SDC — тоже канет в небытие, как будто его никогда и не было? Он лежал, смотрел в бетонный потолок моста, и вдруг с пугающей ясностью понял: лучше бы он этого не знал. Лучше бы жил, не задумываясь, просто дышал, просто выживал, просто верил, что завтра наступит, потому что так должно быть. Потому что неведение — это и есть то самое тонкое, хрупкое стекло, которое отделяет человека от бездны. Разобьёшь — и уже не сможешь смотреть на мир, не видя за ним пустоту. Он закрыл глаза. Стекло пока держалось. Но трещина уже пошла. Так вот. Этрурия. Слышал про такую? — Бля, ты сейчас серьёзно? Историческую справку будешь мне читать? — голос 2Д звучал устало, но без злобы. Просто ритуал. Автор несёт хуйню, он слушает. Так было всегда. Наверное. Ну да. А ты думал? Хотя бы читатель кругозор расширит, да и тебе полезно. Отвлечёшься от своих мыслей про «я никто, я текст». 2Д перевернулся на спину и уставился в бетонный потолок моста над головой. В трещинах застыли капли влаги, отражая далёкий свет фонарей. Короче. Этруски жили на территории современной Италии ещё до того, как Рим стал Римом. До всех этих Цезарей, легионов и пафосных арок. Они были другие. Не как греки, не как римляне. У них была своя письменность, которую до сих пор хрен расшифруют до конца. Свои боги. Свои обряды. И вот что важно: они верили, что всё в мире предопределено. — Всё? — тихо переспросил 2Д. Всё. Каждое твоё действие. Каждое решение. Даже то, что ты сейчас лежишь под мостом и слушаешь меня, было записано где-то там, в небесных скрижалях задолго до твоего рождения. Боги Этрурии не оставляли человеку выбора. Они просто знали. И человек жил с этим знанием. — И как они с этим жили? — 2Д прикрыл глаза. Голос Автора звучал глухо, как через подушку. — Если всё решено, зачем вообще что-то делать? А вот тут самое интересное. Они не сидели сложа руки. Наоборот. Они строили города. Торговали. Воевали. Создавали искусство. Ты бы видел их саркофаги: там такие скульптуры, муж с женой лежат, улыбаются, будто смерть — просто переезд в другую комнату. Они гадали. По печени жертвенных животных, по молниям, по полёту птиц. Они искали знаки. Пытались прочитать волю богов, чтобы… не изменить её, нет. Чтобы понять. 2Д молчал. Где-то внизу, под мостом, проехала машина. Звук мотора отразился от воды и бетона, исказился, стал чужим. Понимаешь? Они не пытались сломать предопределение. Они пытались осмыслить его. Найти в нём своё место. Прожить свою прописанную жизнь с достоинством. Не как марионетка, которая дёргается, потому что её дёргают. А как актёр, который знает сценарий, но всё равно играет свою роль. Потому что роль важна. Потому что без него сценарий — просто бумага. — И что с ними стало? — спросил 2Д, не открывая глаз. Рим. Рим их поглотил. Сначала перенял их знания, их обряды, их гадания. А потом стёр. Растворил в своей культуре. Этруски исчезли как народ. Но их идеи остались. В римских гаруспиках, которые резали печень и предсказывали исход битвы. В самом римском фатализме. В христианском предопределении, если копнуть глубже. Они исчезли, но их мысли — вот они. Две с половиной тысячи лет спустя. В голове у бомжа под мостом в Вейле. 2Д открыл глаза. Потолок моста всё так же был в трещинах. Капли влаги всё так же отражали свет. — Ты это к чему? — прошептал он. — К тому, что даже если я исчезну, когда ты закроешь вкладку… что-то останется? Не знаю. Может. А может, и нет. Но ты сейчас здесь. Ты чувствуешь холод. Ты слышишь мой голос. Ты думаешь об этом. Этого не отнять. Даже если это прописано. Даже если это просто текст. Ты есть. Сейчас. Здесь. И этого достаточно. 2Д ничего не ответил. Он лежал и смотрел в потолок. Гул города — далёкий, равнодушный — баюкал его, как колыбельная. Где-то наверху, по мосту, проехала ещё одна машина. Свет фар скользнул по бетонным опорам и исчез. Он закрыл глаза. Спи давай. Завтра новый день. Надо будет как-то выживать. А про Этрурию просто запомни. Иногда полезно знать, что до тебя кто-то уже задавал те же вопросы. И как-то жил с ответами. — Или не жил, — прошептал 2Д, уже проваливаясь в сон. Или не жил. Но это не точно. В глубине 2Д понимал, что с фактами тяжело спорить, ведь он не твиттерный боец, который может бороться с самой природой человека. Факт есть факт: он герой паршивого фанфика, который пишет Автор, цитирую, «по приколу, пока еду на работу». Можно орать на него, можно спорить, можно делать что угодно. Хотя он ли это делает? Если всё уже предрешено. Ночь над Вейлом текла дальше. Город дышал, гудел, ронял пар из вентиляционных шахт. Под мостом, на картонке, спал человек, который сегодня вправил себе нос, украл ботинки у мертвеца и узнал про Этрурию. Он не знал, что будет завтра. Он не знал, существует ли на самом деле. Но он дышал. И этого было достаточно. Пока что.