Зеркало тёмной души

      Остаток торжественного ужина тянулся для Гермионы в сюрреалистичном тумане. Приглушенные разговоры за длинным столом сливались в монотонный гул, который лишь изредка прорывался сквозь её собственные размышления. Она механически кивала собеседникам, делала крошечные глотки воды, но сознание предательски раз за разом возвращалось в комнату на западном крыле. ​      Стоило ей чуть сильнее опереться спиной о спинку стула, как кожа тут же отзывалась фантомным жжением. Память услужливо подкидывала осязаемые детали: властные пальцы Северуса, безжалостно сминающие её платье, его сбитое дыхание у самого уха и та грубость, с которой он брал её. Гермиона невольно сжала бедра под столом, заново переживая то обжигающее чувство, от которого низ живота до сих пор сводило горячим узлом.       ​От этих воспоминаний Гермиона почувствовала, как щёки заливает предательский румянец. Ей пришлось низко опустить голову к тарелке и сделать глубокий вдох, чтобы хоть немного остудить горящую кожу. Вспоминать о подобном посреди ярко освещенного зала, полного аристократами, было верхом безумия. Но она ничего не могла с собой поделать — тело помнило каждое его движение слишком отчетливо.       ​К концу вечера напряжение немного спало. Гости начали покидать свои места, разбиваясь на небольшие группы для светских бесед под тихую музыку. Гермиона осталась сидеть за столом, предпочитая наблюдать за залом со стороны. Её взгляд практически сразу отыскал в толпе высокую фигуру. ​      Северус стоял у высоких заиндевевших окон, о чём-то негромко переговариваясь с Люциусом и французским послом. Отсюда, с расстояния в несколько десятков футов, было видно, как он чуть склонил голову, прожигая непроницаемым взглядом посла. В его чёрных глазах, когда он смотрел на других, не было ничего, кроме ледяного превосходства.       ​Гермиона знала, каким может быть этот взгляд на самом деле. Знала, как эта бездонная пустота в его глазах внезапно вспыхивает одержимым огнем, стоит им остаться наедине. Как его безупречная маска трещит по швам от одной только её дерзости. Северус был монстром, безжалостным правителем, ломающим кости за один неверный взгляд. Но глядя на него сейчас, она нутром чувствовала — за всей этой беспросветной тьмой и насилием скрывается извращённая, но реальная привязанность к ней. Он любил её так, как умел и это было единственное настоящее чувство, которое в нем уцелело. Эта мысль пугала её так же сильно, как и согревала.       ​Шум бала внезапно показался Гермионе невыносимо утомительным. Ей до одури захотелось оказаться дома, наедине с ним. Хотелось сбросить это платье, лечь в кровать и просто зарыться лицом в его грудь, вдыхая запах его кожи. ​      «Скорее бы всё это закончилось», — с тоской подумала она, продолжая неотрывно смотреть на профиль Снейпа, искренне надеясь, что он почувствует её взгляд сквозь толпу и наконец уведет её отсюда.       ​Северус знал, что Гермиона смотрит на него. Он чувствовал на себе её пристальный взгляд и оборвал французского посла на полуслове. Снейп едва заметно сузил глаза, находя Гермиону в пестрой толпе и шагнул в её сторону. Ему, очевидно, тоже осточертел этот светский спектакль. ​      Оставив недоумевающего дипломата, Снейп пересёк зал и подошёл к столу, молча протягивая Гермионе руку. ​      Она с облегчением вложила свои пальцы в его ладонь, поднимаясь со стула. ​      Хозяева Мэнора материализовались у подножия парадной лестницы в тот самый момент, когда пара направилась к выходу. Нарцисса идеально скрывала усталость за вежливой полуулыбкой, плавно опускаясь в реверансе.       ​— Нарцисса, — Гермиона остановилась, встречаясь взглядом с хозяйкой дома. — Приём был роскошный, благодарим вас за приглашение. Это было действительно потрясающее Рождество.       ​Лицо миссис Малфой на мгновение смягчилось.       ​— Для меня большая радость слышать это, Гермиона. Двери Мэнора всегда открыты для вас.       ​Люциус, выпрямившись после глубокого поклона, перевёл выжидающий взгляд на Лорда.       ​— Вечер прошел в точности так, как требовалось, Люциус, — сухо отметил Северус, накидывая дорожную мантию. — С остальными деталями разберемся на завтрашнем собрании.       ​— Разумеется, мой Лорд. Вы нас порадовали своим визитом. Гермиона, — кивнул Малфой. ​      Спустя минуту зелёное пламя камина выплюнуло их в прихожую Блэквуда.       ​Сделав шаг из камина, Гермиона пошатнулась. Алкоголь, поддерживавший в ней иллюзию бодрости, теперь стремительно брал своё, наливая ноги свинцом. Северус молниеносно оказался рядом, перехватывая её за локоть и удерживая от падения.       ​Раздраженно дернув плечами, он стянул с себя парадный сюртук, небрежно отбрасывая его на спинку ближайшей софы, и остался в классической светлой рубашке.       ​— Кажется, бургундское оказалось крепче, чем ты рассчитывала.       ​— Я прекрасно рассчитала свои силы, — парировала она, запрокидывая голову, чтобы посмотреть ему в глаза.       ​Внутри пузырилась подогреваемая вином дерзость. Скинув туфли прямо на гладкий мрамор прихожей, Гермиона сделала полшага вперед, намеренно вторгаясь в его личное пространство.       ​— Просто мне нужно было как-то пережить эти бесконечные разговоры аристократов.       ​Снейп скептически изогнул бровь, не спеша отпускать её локоть. ​      — И для этого обязательно было осушать половину запасов из погребов Малфоев? ​      — Зато я сидела очень тихо и не мешала тебе, — она тихо рассмеялась, чувствуя, как внутренний фильтр благоразумия даёт глубокую трещину.       ​Гермиона плавно высвободила руку и, поддавшись внезапному порыву, положила раскрытую ладонь на его грудь, ощущая под рубашкой стук его сердца.       ​— Признайся, тебе ведь доставило удовольствие толкать речь перед толпой дрожащих аристократов.       ​Северус сглотнул, опуская взгляд на её руку, а затем снова посмотрел ей в лицо. Тьма в его глазах начала медленно просыпаться, реагируя на её пьяную провокацию. ​       Снейп перехватил её запястье, мягко, но непреклонно отводя ладонь от своей груди.       ​— Моё эго вполне удовлетворено и без твоих пьяных провокаций, — ровно отозвался он, подталкивая её в сторону лестницы. — А вот твой вестибулярный аппарат явно сдаёт позиции. Тебе необходим душ.       ​Пар ванной комнаты обволакивал, расслабляя тело. Избавление от многослойного наряда показалось Гермионе настоящим спасением. Когда тяжёлое платье соскользнуло на кафель, она судорожно выдохнула, чувствуя, как с плеч спадает гнетущая необходимость держать идеальную осанку. Кожу на лопатках слегка саднило после грубого контакта со стеной, но эта пульсирующая боль лишь заземляла, напоминая о реальности происходящего.       ​Забравшись под прохладное одеяло, Гермиона блаженно вытянулась на матрасе. Магия особняка заботливо приглушила свет, оставляя лишь мягкие блики от тлеющих поленьев в камине. Спустя несколько минут постель прогнулась под тяжестью чужого тела. Северус, от которого теперь пахло влажной свежестью, лег рядом, привычным жестом притягивая её к себе. Его рука по-хозяйски легла на её талию.       ​Винный хмель, слегка приглушенный горячим душем, снова мягко ударил в голову, развязывая язык.       ​​— Знаешь, что я сегодня увидела? ​      Северус не ответил, но его пальцы, мерно перебиравшие её растрепанные кудри, чуть замедлили ход. Он внимательно слушал.       ​— К Драко подошла мадам Розье. Та самая, с огромным сапфировым пером в тюрбане. ​       Гермиона тихонько фыркнула, вспоминая перекошенное лицо младшего Малфоя.       Старушка явно перебрала шампанского и, судя по всему, перепутала Драко с Люциусом в молодости. Она начала очень громко и в красках вспоминать, как они прятались от всех в оранжереях на каком-то приеме в семьдесят восьмом году. Драко стоял бледный как полотно. Прервать её или сбежать он не мог — буквально в метре от них стоял французский посол, с которым нужно было поддерживать иллюзию идеального вечера. У Малфоя левый глаз дергался так сильно, что это было видно с другого конца зала.       ​Грудная клетка Северуса под её щекой едва заметно дрогнула. Это был не смех, скорее беззвучный выдох, но Гермиона прекрасно поняла, что картина его позабавила.       ​— Да, к их сожалению, Малфои рождены, чтобы страдать во имя светского этикета. Люциус годами вбивал в Драко искусство держать лицо. Рад, что труды не прошли даром. ​      — Мне на секунду даже стало его жаль, — она улыбнулась, удобнее устраиваясь на горячем плече. — Он так отчаянно искал глазами Асторию, словно надеялся, что она бросится на амбразуру и спасет его от этой женщины.       ​— Астория гораздо умнее. Она наверняка оценивала ситуацию со стороны и благоразумно решила не вмешиваться.       ​— Да... У тебя удивительно удобное плечо, — сонно пробормотала она, чувствуя, как веки окончательно тяжелеют и слипаются.       ​— Всё, спи уже, — низко пророкотал он, зарываясь носом в её чуть влажные волосы. ​      Хватка на её талии стала крепче, надёжно фиксируя её в теплом кольце рук, и Гермиона с легкой улыбкой провалилась в глубокий сон без сновидений.

***

      Гермиона потёрла переносицу, откладывая в сторону пухлую папку с гербовой печатью Департамента магического хозяйства. Январский ветер зло бился в высокие окна Блэквуда, бросая в стекла горсти жесткой ледяной крошки, но в кабинете царило нагретое камином тепло. Терпкий чай давно остыл, оставив на языке горьковатый осадок, однако она сделала ещё один машинальный глоток, просто чтобы смочить пересохшее горло и отогнать подступающую сонливость.       ​От долгого чтения мелкого министерского шрифта начинало тянуть затылок.       ​Ещё неделю назад, сразу после того рождественского приема, мысль о том, что она будет добровольно копаться в бюрократическом болоте нового режима, показалась бы ей скверной шуткой. Всё началось с брошенного на край стола отчета о распределении бюджетов для больницы Святого Мунго. Северус тогда молча придвинул пергамент к ней, всем своим видом выражая крайнюю степень раздражения от некомпетентности собственных подчиненных. «Они мыслят категориями гоблинского золота, а не перспективами», — процедил он в тот вечер, наливая себе огневиски. Гермиона пробежалась глазами по строчкам и с ходу указала на дыру в смете, из-за которой целители остались бы без базовых зелий уже к апрелю.       ​С тех пор папок на её половине массивного дубового стола, которую Северус ей выделил, становилось всё больше. Он благоразумно не допускал её до списков и приказов, касающихся карательных операций, ограждая от той части своей власти, где заканчивалась политика и начиналась беспримесная жестокость. Но торговые пошлины, образовательные реформы и бесконечные экономические прошения от лояльных семей ложились перед ней ровными стопками каждый вечер.       ​Ему нужен был её мозг. Во всем Министерстве едва ли набрался бы десяток волшебников, способных анализировать информацию без фанатичного трепета перед Лордом. Остальные лишь заискивающе кивали на любую его инициативу, слишком дрожа за собственные жизни, чтобы указывать ему на потенциальные просчеты. ​      Северус сидел напротив, низко склонившись над очередным свитком.       ​— Если ты подпишешь закон о стандартизации котлов в таком виде, Корнелиус Бэгмен монополизирует рынок к середине лета, — сухо заметила Гермиона, постукивая обратной стороной пера по спорному абзацу. ​      Снейп оторвал взгляд от своего документа. В его глазах на долю секунды мелькнуло раздражение из-за прерванной мысли, но он отложил перо, медленно откидываясь на спинку кресла. ​      — Бэгмен единственный, чьи поставки не зависят от континентальных перебоев с металлом. К тому же, он доказал свою полезность на прошлой неделе.       ​— Его полезность не компенсирует того факта, что мелкие ремесленники разорятся, — упрямо гнула свою линию девушка, отодвигая пустую чашку в сторону. — Ты сам говорил, что экономическая система должна быть автономной. Отдавая всё производство в одни руки, ты создаешь себе уязвимое место. Если Бэгмен решит взвинтить цены, Мунго придется сократить закупки оборудования, а это ударит по твоим же рейтингам стабильности. ​      Северус чуть прищурился. В его взгляде был оценивающий интерес шахматиста, которому наконец-то предложили достойную партию. Он медленно провел длинными пальцами по переносице, массируя уставшие глаза. ​      — Предлагаешь субсидировать мелких торговцев? — иронично выгнул бровь он. — Раздать деньги из казны неудачникам во имя великой гриффиндорской справедливости?       ​— Предлагаю ввести квоты на производство, — Гермиона проигнорировала шпильку про факультет, возвращая ему такой же лишенный лишних эмоций взгляд. — Бэгмен получит свои семьдесят процентов рынка и будет счастлив, а остальные тридцать не дадут ему расслабиться и диктовать условия Министерству.       ​В кабинете повисла долгая пауза. Слышно было только, как с тихим треском осыпаются сухие поленья за кованой решеткой камина. Снейп подался вперед, молча вытянул из её рук пергамент и быстро пробежался по нему глазами, заново взвешивая текст сквозь призму её логики. ​      — В твоих рассуждениях есть толика здравого смысла, — неохотно признал он, зачеркивая резким движением пера сразу два абзаца. — Подготовь черновик с правками. Я передам его в Департамент.       ​Гермиона едва заметно улыбнулась уголками губ, притягивая к себе чистый лист пергамента и обмакивая перо в чернильницу. Ей нравились эти долгие вечера. Их молчаливое интеллектуальное партнерство, где ей не приходилось играть роль безропотной спутницы. Она не боялась его власти, а Северус, кажется, находил своеобразное, скрытое удовольствие в том, что кто-то наконец-то осмеливался указывать ему на ошибки.

***

      Солнечный свет с трудом пробивался сквозь плотную пелену зимних туч, ложась тусклыми серыми квадратами на ковер в кабинете Северуса. Гермиона стояла у стола, методично разбирая оставленные со вчерашнего вечера документы.       Механическая работа помогала упорядочить мысли, возвращая привычное чувство контроля. Финансовые сметы ложились справа, черновики новых законов — слева.       ​Она потянула на себя тяжелую дубовую панель нижнего ящика тумбы, планируя убрать туда уже проверенные папки. Обычно эта секция была скрыта незримым плетением запирающих чар, но, вероятно, вчерашний долгий спор об экономических квотах заставил Северуса пренебречь привычной осторожностью. Дерево поддалось с протяжным звуком.       ​Опустившись на одно колено, чтобы аккуратно сложить стопку, Гермиона замерла. ​В самой глубине ящика, выровненные в идеальную линию, стояли массивные дела с черными корешками. Зрение автоматически выхватило выведенные белыми чернилами фамилии, заставив пальцы, сжимавшие край столешницы, болезненно напрячься. ​Уизли А. Люпин Р. Тонкс Н. Кингсли Ш. ​      Воздух в кабинете вдруг стал плотным, оседая в горле колючим комом. Разум, давно привыкший к выстроенным рамкам новой жизни, просигнализировал об опасности. Она знала, что Орден проиграл, а выжившие гниют в Азкабане. Это был тот самый фундамент из компромиссов, на котором базировалось её нынешнее существование, её больная, но искренняя любовь к Северусу. Они научились доверять друг другу, выстроив свой собственный мир на руинах старого, и открывать эти папки означало добровольно вскрыть затянувшуюся рану.       ​Но рука, словно подчиняясь чужой воле, уже потянулась к папке.       ​Гермиона вытащила дело Люпина, раскрывая его прямо на коленях. ​Дело № 402-B. Заключенный: Римус Джон Люпин. Статус: Осужден Визенгамотом на пожизненное заключение. Уровень содержания: Максимальная изоляция. Сектор D, камера 014. Особые предписания: Категорический запрет на предоставление антиликантропного зелья в период лунных циклов. Усиление магических барьеров камеры в дни трансформации. Зафиксирована критическая потеря массы тела (до 30% от первоначальной) ввиду регулярных самоповреждений во время неконтролируемых обращений. Привилегии: Отсутствуют. Право на переписку аннулировано.       ​Гермиона судорожно сглотнула, чувствуя, как по спине пробегает ледяная дрожь. Она перевернула страницу, переходя к следующей папке, уже не в силах остановить этот мазохистский порыв. ​Дело № 318-A. Заключенный: Артур Уизли. Статус: Осужден на 25 лет. Отказ от подписания акта лояльности. Уровень содержания: Каторжные работы, Нижний уровень (добыча магической руды). Медицинское освидетельствование: Истощение третьей степени. Хроническое поражение дыхательных путей кристаллизованной пылью. Оказание магической медицинской помощи приостановлено по распоряжению куратора блока ввиду систематического нарушения дисциплины (отказ от выполнения дневной нормы).       ​Строчки сливались перед глазами. Отчеты о медленном уничтожении людей, которые когда-то заменяли ей семью, были аккуратно подшиты и спрятаны в столе человека, с которым она делила постель, мысли и будущее. Желудок болезненно сжался. Это была цена её комфорта, её возможности жить.       ​Стиснув зубы, она попыталась задвинуть документы обратно в ящик. Ей нужно было убрать их. Сделать вид, что она ничего не видела, сохранить то хрупкое доверие, которое они с Северусом выстраивали по крупицам. Но, сдвинув черные папки, Гермиона заметила на самом дне еще одно дело.       ​На обложке значилась лишь одна фамилия: Грейнджер. ​      Сердце тяжело забилось, отдаваясь пульсацией где-то в висках.       Её родители.       Она помнила тот день в самом начале её плена, когда Северус, желая сломать её окончательно, переместил их на оживленную улицу Сиднея. Помнила, как смотрела на отца и мать издалека, видя их спокойными и живыми. Это видение стало тогда последней каплей, вынудившей её смириться и подчиниться его воле, чтобы сохранить им жизнь. ​      Она открыла папку, ожидая увидеть протоколы слежки или отчеты об их безопасности, но первый же лист оказался рапортом о задержании. ​Июль, 1998 год. Сидней, Австралия. Объекты: Грейнджер, мистер и миссис. Наложенные модификации памяти (автор: Г. Грейнджер) зафиксированы и принудительно сняты. Установлено: Объекты не обладают оперативной информацией о местонахождении тайных убежищ Ордена Феникса. ​В целях получения скрытых сведений о планах Г. Грейнджер, а также проверки достоверности показаний, применен протокол силового допроса 3-й степени. Использовано Непростительное проклятие Круциатус. Объект 1 (отец): 4 сеанса. Зафиксирована остановка дыхания на 12-й секунде третьего сеанса (реанимирован). Объект 2 (мать): 3 сеанса. Наблюдается частичный разрыв голосовых связок ввиду интенсивного болевого синдрома. ​Результат: Объекты не располагают требуемой информацией. Заключение: Физиологические повреждения устранены магическим путем. Факт применения силовых методов, допрос и болевые ощущения стерты модифицирующим заклятием. Воспоминания о дочери (Г. Грейнджер) восстановлены и сохранены в сознании для дальнейшего использования субъектов в качестве визуального рычага давления.       ​Внизу также стояла размашистая подпись Снейпа.       ​Папка выскользнула из ослабевших пальцев, глухо ударившись о ковер.       ​Гермиона перестала дышать. Осознание того, что скрывалось за этими строчками, прошивало сознание насквозь. Когда он привел её, чтобы показать ей родителей, они уже прошли через ад. Он стоял у неё за спиной, держал её за плечи, смотрел, как она ломается от облегчения, видя их целыми и невредимыми — точно зная, что всего за несколько дней до этого их тела выгибались в агонии под его палочкой. Он пытал их. Пытал до остановки сердца и сорванного голоса, а затем аккуратно зашил им память, оставив воспоминания о ней, просто чтобы использовать эту идеальную картинку как инструмент её уничтожения.       ​И он молчал об этом всё это время.       ​Она доверяла ему. Они перешагнули через ненависть, выстроив искаженную форму близости, в которой она чувствовала себя защищенной. Она открывалась ему, позволяла себе любить его, веря, что между ними больше нет секретов.       ​Её затрясло. Острые ногти впились в ладони с такой силой, что кожа угрожающе натянулась. Тошнота подкатила к горлу неудержимой волной. Опираясь дрожащей рукой о столешницу, Гермиона с трудом поднялась на ноги. Комната плыла перед глазами. ​       Не заботясь о том, чтобы закрыть ящик, она бросилась вон из кабинета. Ей не хватало воздуха. Добежав до ближайшей ванной комнаты, Гермиона судорожно глотала кислород, пока желудок болезненно сокращался от спазмов.       ​Включив ледяную воду, она ополоснула лицо, опираясь руками о холодный фаянс. Озноб, зародившийся где-то в солнечном сплетении, теперь бил крупной дрожью по всему телу, спазмируя мышцы и не давая сделать ни одного полноценного вдоха. Горло саднило от спазмов, а во рту стоял стойкий привкус горечи.       ​Она заставила себя поднять голову. Отражение в зеркале пугало своей жалкой уязвимостью. Ввалившиеся глаза с полопнувшимися капиллярами, неестественно серая кожа с проступившей сеточкой вен на висках, пересохшие, искусанные губы. Если Северус войдет в дом и увидит её такой, если он хотя бы вскользь зацепит её взгляд своим — он поймет всё за долю секунды. Он считывал её реакции лучше, чем самые сложные министерские отчеты. Любое микроскопическое отклонение от привычного поведения, любая заминка в ответе или нетипично отведенный в сторону взгляд будут немедленно препарированы его цепким умом.       ​Потянувшись трясущейся рукой к вентилю, она с силой закрутила его, резко обрывая шум воды.       ​До ужина оставалось не больше трех часов. Три часа на то, чтобы собрать себя по кускам, запихнуть эту кровоточащую массу обратно за ребра и заставить лицевые мышцы изображать привычную полуулыбку. Ей придется смотреть ему в глаза.       ​Желудок снова предательски сжался, заставив Гермиону низко наклониться над раковиной, но рвать было уже нечем. Она прижалась горячим лбом к холодному зеркалу, крепко зажмурившись. Картинки из белой папки выжигали сетчатку изнутри. Четыре сеанса до потери сознания. Она вспомнила, как мягко он перебирал её волосы прошлой ночью, как его низкий голос вибрировал у самого уха, успокаивая её.       ​Как она сможет выдержать его прикосновения сегодня ночью? Как не отшатнется, когда его рука по привычке ляжет на её талию? Ей придется лгать человеку, который построил для них этот, до сегодняшнего утра казавшийся таким безопасным, мир. Мир, в котором она, предав саму себя, полюбила его тьму, искренне полагая, что знает её глубину. Она доверилась ему, пустила его под кожу, поверив в иллюзию того, что между ними больше нет секретов. А он каждый вечер возвращался к ней в постель, точно зная, какую цену она на самом деле заплатила за эту близость.       ​Схватив с крючка плотное полотенце, Гермиона начала остервенело вытирать лицо, растирая кожу до красных пятен, словно физическая боль могла заглушить панику. Ей нужна была защита. ​      Отбросив влажное полотенце в корзину, она заставила себя оторваться от раковины и выпрямить спину. Ноги всё ещё казались тяжелыми, непослушными, когда она шагнула обратно в кабинет. ​      Документы всё так же сиротливо валялись на ковре. Белая папка выделялась на фоне темных панелей тумбы, как кричащее свидетельство её наивности. Опустившись на колени, Гермиона механическими движениями собрала разлетевшиеся листы. Аккуратно вложила их в картон. Черные дела Ордена, белая папка в самый низ, точно так, как и было. Задвинув тяжелый ящик до характерного щелчка, она медленно поднялась. ​      Она окинула взглядом комнату, проверяя, не сдвинуты ли стулья, ровно ли лежат пергаменты на её половине стола, удостоверяясь, что ничто не выдает того факта, что последние несколько часов её жизнь рушилась здесь на части.       Вечером Гермиона спустилась в малую гостиную, где был приглушенный свет плавающих под потолком свечей и идеально сервирован стол на две персоны, который эльфы организовали по первому её требованию. Опустившись на стул с высокой спинкой, она механически расправила салфетку на коленях, чувствуя, как мелкая дрожь всё ещё гуляет где-то под ребрами. Каждая секунда ожидания растягивалась в бесконечную пытку. Она репетировала свое спокойствие, выстраивая в голове глухие барьеры, призванные скрыть ту зияющую дыру, которая образовалась на месте её доверия.       ​Знакомые шаги раздались со стороны коридора ровно в семь.       ​Северус вошел в столовую, на ходу расстегивая верхние пуговицы сюртука. Подойдя к её стулу со спины, он привычным жестом опустил тяжелую ладонь на её плечо. Гермионе стоило огромных усилий не дернуться, когда его губы коснулись её макушки. Этот будничный поцелуй, еще вчера казавшийся ей проявлением нежности, сейчас обжег кожу ядовитым клеймом.       ​— Ты сегодня рано закончила с документами, — негромко начал он, обходя стол и садясь напротив.       ​Наливая рубиновое вино в свой бокал, Северус бросил на неё короткий взгляд. ​      — Бюджеты Мунго оказались менее запутанными, чем я ожидала, — ровным тоном ответила Гермиона, тщательно выверяя каждое слово, чтобы голос не дрогнул.       ​Она взяла вилку, заставляя себя подцепить кусок запеченного мяса, хотя от одного запаха еды желудок болезненно скручивало.       ​— И всё же, ты выглядишь так, словно собственноручно пересчитывала каждый галлеон в гоблинских хранилищах, — заметил Снейп, делая глоток вина. — День прошел без происшествий?       ​— Да, — она заставила себя прожевать мясо, проглатывая его как сухую золу. — Просто устала.       ​В столовой повисла тишина. Северус продолжал ужинать, но Гермиона, даже не поднимая глаз, чувствовала на себе его сканирующий взгляд. Он считывал её. ​      — Гермиона, посмотри на меня. ​      Она медленно подняла голову. Встретившись с его непроницаемыми глазами, она физически ощутила, как трещат и осыпаются те жалкие барьеры, которые она пыталась выстроить в ванной. Вся та ярость, замешанная на ужасе и чувстве собственного предательства, которую она так старательно утрамбовывала внутри, вдруг хлынула в горло, перекрывая кислород. ​      — Что происходит? — требовательно, но всё ещё спокойно спросил он, откладывая приборы в сторону.       ​— Всё в порядке.       ​Северус чуть прищурился.       ​— Ты же знаешь, я не люблю, когда ты говоришь загадками. Скажи мне, что случилось? ​      Гермиона сглотнула вязкую слюну, чувствуя, как пульс срывается в бешеный ритм. Пути назад не было.       ​— Каково это, Северус? — её голос, поначалу тихий, сорвался на хрип. — Каково это — возвращаться каждый вечер домой, ложиться со мной, зная, что ты пытал моих родителей до остановки сердца?       ​В столовой воцарилась тишина.       Ни один мускул на его лице не дрогнул, но Гермиона увидела, как в глубине его глаз что-то безвозвратно заледенело. Он понял всё за долю секунды. Понял, что она нашла, понял, как она это нашла, и мгновенно оценил масштаб катастрофы. ​      Опираясь ладонями о край стола, Снейп угрожающе плавно поднялся со своего места. ​      — Ты рылась в нижних ящиках моего стола. ​      — Не смей переводить тему! — Гермиона вскочила на ноги, отшвырнув салфетку на пол. Стул с грохотом отлетел назад. — Ты выпотрошил их разум! Ты заставил их корчиться в агонии, выбивая информацию, которой у них даже не было! А потом… потом ты аккуратно стер им память, оставив воспоминания обо мне, чтобы держать меня на коротком поводке! ​      — Успокойся и сядь, — приказал он, делая шаг в её сторону. — Ты сейчас находишься в состоянии эмоционального аффекта и не способна мыслить рационально. Они были средством для достижения цели. Я устранил последствия…       ​— Средством?! — её голос сорвался на крик, отражаясь от высоких сводов столовой. — Они живые люди! Моя семья! Ты смотрел, как я ломаюсь, как я предаю свои идеалы ради их безопасности, зная, что сам же поставил их на грань смерти! И всё это время ты позволял мне думать, что мы выстраиваем доверие. Что мы… — она задохнулась, чувствуя, как по щекам катятся слезы. — Что ты любишь меня. ​      Северус остановился в двух шагах от неё. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на попытку удержать контроль над ситуацией, которая стремительно летела в пропасть. Он протянул руку, словно намереваясь коснуться её плеча, успокоить, подчинить своей воле привычным физическим контактом.       ​— Не смей ко мне прикасаться! ​      Вся её боль выливалась наружу неконтролируемым потоком, снося на своем пути остатки благоразумия.       ​— Ты никогда не умел любить, Северус. Ты больной ублюдок! Ты умеешь только ломать и подчинять! Ты вынудил меня, ты загнал меня в угол, приставив палочку к головам самых близких мне людей, и назвал это привязанностью! Ты жалкий, пустой внутри садист! Никто и никогда не сможет полюбить тебя искренне! Никто, слышишь?! Ни одна женщина в здравом уме никогда бы не полюбила такого выродка. И я… я никогда не любила тебя! Это был мой гребаный инстинкт выживания, потому что ты не оставил мне выбора! Ты заслуживаешь всё, что с тобой делал твой отец! Ты заслуживаешь всё плохое, через что ты прошел!       ​Слова повисли в воздухе звенящим эхом.       ​Гермиона тяжело дышала, глядя в его лицо сквозь пелену слез, и внезапно осознала, что перешла черту. ​Северус замер. Его протянутая рука неестественно плавно опустилась вдоль туловища. Тень попытки успокоить её, проявить терпение, которое он оставлял только для неё одной, мгновенно испарилась. Глаза потемнели настолько, что радужка слилась со зрачком, превратившись в две бездонные воронки концентрированного холода. ​      — Вот как. ​      Он медленно кивнул, словно подтверждая какую-то свою внутреннюю, давно известную ему теорию, которую она только что блестяще доказала.       ​— Значит, инстинкт выживания.       ​Северус сделал шаг назад, разрывая между ними натянутую до предела нить, которая связывала их.       ​— В таком случае, ваше выживание здесь больше не требуется, мисс Грейнджер.       ​Гермиона судорожно вдохнула.       ​— Убирайся, — не отводя от неё мертвого взгляда, приказал он. — Чтобы через час ни твоих вещей, ни тебя самой не было в этом доме. Я освобождаю тебя, Гермиона. Иди и наслаждайся своей свободой, потому что больше ты меня никогда не увидишь. Уходи к чертовой матери.       ​Развернувшись на каблуках, он направился к выходу из столовой. Двери со стуком закрылись за его спиной, оставляя Гермиону одну в звенящей тишине остывающего зала. ​       Она неподвижно простояла несколько долгих секунд, глядя на пустой дверной проем. В груди зияла пустота, но влажные дорожки слез на щеках вдруг начали неприятно стягивать кожу, вызывая нарастающее раздражение. ​      Она резко стерла их тыльной стороной ладони. Жалость к себе, грозившая секунду назад раздавить её скулящим комком на этом самом полу, внезапно отступила, стремительно вытесняясь яростью. Слезы высушил мощный выброс адреналина, заставивший кровь с новой силой ударить в виски.       ​Человек, который ломал её волю, который выпотрошил разум её родителей, заставив её поверить в свою извращенную заботу, теперь с холодным превосходством указывал ей на дверь, стоило ей только вскрыть его ложь. Он ожидал, что она сломается окончательно? Что бросится за ним следом, цепляясь за ногу, потому что за стенами этого особняка её ждет лишь статус изгоя? ​      — Черта с два, — прошипела Гермиона сквозь плотно стиснутые зубы. ​      Резко развернувшись, она быстро направилась к выходу из столовой. С каждым шагом по парадной лестнице злость разгоралась всё сильнее, пульсируя в венах, выжигая остатки наивной привязанности, которую она еще час назад называла любовью.       ​Распахнув дверь спальни так, что медная ручка с силой ударилась о стену, Гермиона сбросила с себя оцепенение. Комната, еще утром казавшаяся безопасной гаванью, теперь вызывала лишь спазмы тошноты.       ​— Типпи!       ​Раздался хлопок, и перед ней материализовался эльф.       ​— Хозяйка звала Типпи?       ​— Достань мой дорожный саквояж. Немедленно, — отчеканила Гермиона, уже направляясь к массивным створкам гардероба. — И помоги мне собрать вещи. ​      Эльф тихо охнул, но, подчиняясь прямому приказу, тут же метнулся к верхней полке шкафа, щелчком длинных пальцев левитируя на кровать вместительную сумку с чарами незримого расширения. ​      Распахнув дверцы гардероба, Гермиона принялась остервенело выдергивать вешалки. Её пальцы цеплялись только за самые простые и практичные вещи. Шерстяные свитеры, пара плотных брюк, несколько повседневных рубашек летели прямо в раскрытый саквояж.       ​Она не возьмет из этого дома ни единого сикля, ни одной вещи, которая могла бы напоминать о том статусе, который он ей навязал. ​      Оставив ошеломленную Типпи складывать одежду, Гермиона переместилась к прикроватной тумбочке и туалетному столику. В сумку полетели несколько флаконов с базовыми зельями, личный дневник и пара книг, которые она покупала сама еще до того, как этот кошмар стал её реальностью. Мысли носились в голове лихорадочным роем, просчитывая дальнейшие шаги, и она упорно цеплялась за эти физические действия, не позволяя себе остановиться ни на секунду, чтобы не дать подступающей панике просочиться сквозь ярость.       ​— Хозяйка... Типпи всё сделал. — Существо с нескрываемым ужасом косилось на гору дорогой одежды, валяющуюся возле шкафа. — Хозяин будет очень недоволен...       ​— Хозяин сам приказал мне уйти, — сухо отрезала Гермиона, подхватывая саквояж за прочную кожаную ручку.       ​Вес сумки ощутимо оттянул руку, возвращая чувство реальности. Она обвела холодным взглядом спальню.       ​Сжав в свободной руке древко волшебной палочки, Гермиона на секунду прикрыла глаза, концентрируясь на координатах. Выбор был невелик. Орден уничтожен, бывшие друзья медленно сходят с ума в Азкабане, а весь магический Лондон теперь беспрекословно подчиняется ему. В этой новой реальности существовал лишь один человек, к которому она могла прийти, не опасаясь немедленного предательства. ​      Сделав глубокий, резкий вдох, Гермиона развернулась на месте. Пространство вокруг неё сжалось с удушающей силой, выталкивая воздух из легких, и выкручивающий внутренности рывок аппарации швырнул её в темный переулок. Острый воздух ударил по легким, заставив её судорожно закашляться. Опираясь дрожащей рукой о влажную кирпичную кладку, она подняла голову. В нескольких ярдах от неё, слабо подсвеченная тусклым уличным фонарем, покачивалась вывеска ателье «Чёрная Роза».       ​Выбор этого места мог показаться изощренной формой мазохизма. Мирелла была женщиной, которая знала Северуса с самого детства, дружила с его матерью и, по сути, оставалась единственным человеком в этом мире, к которому Лорд питал нечто похожее на сыновнюю привязанность. И всё же, Гермиона знала, что за внешней строгостью этой женщины скрывалось мягкое сердце. Мирелла не выдаст её.       ​Толкнув тяжелую дверь, Гермиона шагнула внутрь. Над головой мелодично звякнул колокольчик.       ​Из глубины коридора, ведущего к кухне, послышались торопливые шаги. Мирелла появилась в дверном проеме, на ходу вытирая руки о льняное полотенце.       ​Заметив сжавшуюся у порога фигуру с тяжелым саквояжем в руках, женщина резко остановилась. Её взгляд, обычно проницательный и спокойный, мгновенно выхватил и мертвенную бледность Гермионы, и лихорадочный блеск в её глазах, и ту судорожную хватку, которой она вцепилась в ручку сумки. ​      — Гермиона? — голос Миреллы дрогнул, выдавая неподдельную тревогу, но она тут же взяла себя в руки, быстрым шагом пересекая зал. — Мерлинова борода, девочка, ты же ледяная.       ​Без лишних вопросов, Мирелла мягко, но непреклонно разжала окоченевшие пальцы Гермионы, забирая у нее саквояж.       ​Гермиона сделала судорожный вдох, чувствуя, как от этого простого жеста к горлу подступает болезненный ком. Ей пришлось до боли прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы не расплакаться прямо здесь. ​      — Прости, что я вот так... поздно... Мне больше некуда было пойти. Северус... мы с ним поссорились и он сказал, что больше не хочет меня видеть. ​      Мирелла замерла на долю секунды. В её глазах мелькнула горькая тень понимания — она слишком хорошо знала натуру Северуса. Но она не стала выпытывать подробности ссоры, благоразумно понимая, что любое лишнее слово сейчас просто разобьет девушку на куски. ​      — Пойдем наверх, — скомандовала женщина, свободной рукой обнимая Гермиону за вздрагивающие плечи. ​      Они пересекли главный зал и начали подниматься по узкой деревянной лестнице на второй этаж, где располагались жилые комнаты. С каждой ступенькой, уводившей её всё дальше от улицы, Гермиона чувствовала, как адреналин, державший её на ногах последние часы, стремительно выгорает, оставляя после себя лишь усталость. ​      Мирелла толкнула крайнюю дверь, пропуская гостью в небольшую, но невероятно уютную спальню. Широкая кровать была застелена толстым лоскутным одеялом, у окна стояло мягкое кресло, а в небольшом камине еще тлели угли.       ​Поставив саквояж у изножья кровати, хозяйка дома подошла к шкафу и достала чистый комплект постельного белья, ловкими движениями расправляя его на матрасе. ​      — Ванная комната находится прямо по коридору, — тихо проговорила Мирелла, разглаживая складки на подушке. Она повернулась к Гермионе, внимательно вглядываясь в её застывшее лицо. — Я сейчас принесу тебе горячего чая с мятой и умиротворяющий бальзам.       ​— Не нужно, Мирелла, правда, — Гермиона слабо покачала головой, обхватывая себя руками за плечи. — Я просто хочу спать. Спасибо тебе за то, что пустила. ​      Женщина тяжело вздохнула, подойдя вплотную. Она мягко коснулась щеки Гермионы ладонью. В этом прикосновении было столько искренности, что Гермионе пришлось опустить глаза, чтобы не выдать скопившиеся слезы. ​      — Отдыхай, девочка моя. Поговорим завтра, когда у тебя будут на это силы. Моя комната напротив, если что-то понадобится просто позови.       ​Тихий щелчок закрывшейся двери и Гермиона осела прямо на пол рядом с саквояжем, прижимаясь спиной к прохладной стене.       Злость, спасавшая Гермиону в спальне Блэквуда, теперь уступала место выматывающей боли. Она подтянула колени к груди, обхватив их руками, и, уткнувшись лицом, позволила себе сделать первый выдох, переходящий во всхлип.       ​Воздух с трудом проходил через сдавленное спазмом горло, вырываясь наружу болезненными стонами. Задыхаясь от собственных слез, Гермиона до побелевших костяшек вцепилась в кардиган на груди, пытаясь унять эту разрывающую внутренности агонию. Она оплакивала саму себя — ту наивную, искалеченную часть своей души, которая позволила себе поверить, что в чудовище можно найти спасение.       ​Постепенно истерика выгорела, высушив слезы и оставив после себя лишь пульсирующую пустоту в черепе. Прислонившись затылком к стене, Гермиона невидящим взглядом уставилась на мерцающие в камине угли. Глаза невыносимо жгло, пересохшие губы саднило от соли и следов собственных зубов. Крупная дрожь, сотрясавшая плечи, медленно утихла, сменившись свинцовым оцепенением.       ​Механически вытирая влажные щеки тыльной стороной ладони, она почувствовала, как вязкий туман в голове начинает рассеиваться, уступая место холодной рациональности.       ​Что теперь?       ​Эта мысль ударила под дых с новой силой. Северус стал единственной осью, вокруг которой вращалась её выстроенная на компромиссах жизнь. Теперь эта ось исчезла, выбросив её в безвоздушное пространство. Завтра утром, когда встанет солнце, ей придется покинуть ателье. Мирелла проявила к ней милосердие, но оставаться под крышей женщины, считающей Снейпа своим сыном, было невыносимо и глупо.       ​Куда она пойдет, переступив порог ателье? На что она будет жить? Впопыхах бросая вещи в саквояж, Гермиона не взяла ни единого галлеона из тех средств, что он выделял на её содержание. На дне сумки, в кармане старой куртки, завалялось от силы пара сиклей — сумма, которой едва хватит на скверный обед в Дырявом котле.       ​Она прикрыла воспаленные глаза, чувствуя, как от этих вопросов начинает тянуть затылок. Ей придется искать жилье и работу. Ей предстояло выживать с нуля, имея в активе лишь дорожную сумку и разбитую вдребезги психику.       Холод от невидимых щелей в полу медленно пробирался под одежду, вытягивая остатки тепла из онемевшего тела. Гермиона не помнила, как заставила себя подняться, как негнущимися пальцами расшнуровала туфли и стянула кардиган. Она забралась под лоскутное одеяло прямо в одежде, свернувшись в комок. Сон обрушился на нее как удушливый провал в черную яму, лишенный сновидений и отдыха.       ​Утро наступило незаметно, обозначив себя лишь тусклой полоской серого света, пробивающейся сквозь щель в занавесках. Гермиона лежала на спине, бездумно глядя в беленый потолок. Мышцы ломило так, словно вчера её пропустили через каменные жернова. Сколько она так лежала, отслеживая невидящим взглядом пляшущие в луче света пылинки, она не знала. Время потеряло свой смысл, превратившись в неподвижную массу, а комната казалась лишенной каких-либо красок. ​      Тихий стук в дверь разорвал эту тишину. Не дожидаясь ответа, на пороге появилась Мирелла. Заметив открытые, но совершенно потухшие глаза Гермионы, женщина мягко прикрыла за собой дверь и подошла к кровати. ​      — Уже двенадцать часов, — негромко произнесла она, опускаясь на край матраса.       ​Удивительно теплая ладонь Миреллы легла на спутанные волосы девушки, медленно и успокаивающе погладив её по голове. Гермиона не шелохнулась, лишь едва заметно моргнув, ощущая этот жест на уровне инстинктов. Женщина наклонилась, оставляя на её лбу невесомый поцелуй. ​      — Я хотела дать тебе выспаться, но оставить тебя без еды не могу, — в голосе портнихи звучала непреклонная, но невероятно мягкая забота. — Давай, поднимайся. Умойся и спускайся на кухню. Тебе нужно набраться сил.       ​Она поднялась и, больше ничего не добавив, тихо вышла из комнаты. Стоило замку негромко щелкнуть, как из уголка глаза Гермионы выкатилась единственная, обжигающая слеза, быстро впитавшаяся в наволочку. Этот простой жест человеческого тепла резанул по оголенным нервам больнее всего.       ​Заставив себя откинуть одеяло, она спустила ноги на пол. Тело тут же отозвалось протестующей болью в пояснице и суставах. Переодевшись в чистую водолазку и джинсы из саквояжа, Гермиона вышла в коридор. Умывание ледяной водой в тесной, пропахшей мылом ванной немного привело её в чувства, смыв следы вчерашней истерики, но мертвенная бледность и залеглие тени под глазами никуда не исчезли.       ​Спускаясь по скрипучей деревянной лестнице, Гермиона впервые смогла рассмотреть дом при дневном свете. Главный зал ателье, заставленный дубовыми стеллажами с рулонами сукна, дышал историей. Вдоль стен выстроились манекены, задрапированные в ткани глубоких, благородных оттенков, а на широких столах из красного дерева лежали портновские ножницы, измерительные ленты и развернутые бумажные выкройки. Всё здесь говорило о кропотливом труде и мастерстве, надежно укрытом от политических бурь Косого переулка. ​      Пройдя через рабочий зал, она свернула в арку, ведущую на кухню. Помещение оказалось небольшим, но светлым, залитым тусклым зимним солнцем из окна, выходящего на внутренний дворик. На медной плите тихо посвистывал пузатый чайник, наполняя воздух терпкими ароматами бергамота и сушеной мяты. Мирелла стояла у столешницы, раскладывая по фаянсовым тарелкам горячую яичницу и тосты. ​      — Садись, — кивнула она на стул у круглого деревянного стола.       ​Гермиона послушно опустилась на сиденье, обхватив озябшими пальцами предложенную чашку с чаем. Мирелла присела напротив, непринужденно начав рассказывать о какой-то капризной клиентке из Министерства, которая третий раз за неделю требовала перешить воротник на парадной мантии. Старушка говорила размеренно, со смешинкой в голосе, искусно вплетая в рассказ мелкие бытовые детали и ворчания на качество современных ниток, создавая иллюзию нормальности. Гермиона механически жевала, не чувствуя вкуса еды, но этот ровный монолог действительно помогал. Он давал ей время дышать, заставлял пульс выровняться, возвращая крупицы почвы под ногами.       ​Только когда тарелка Гермионы опустела, а чашка чая была выпита наполовину, Мирелла замолчала. Женщина отставила свою чашку, сложила руки на столе и, глядя прямо в воспаленные глаза девушки, произнесла уже бережным тоном: ​      — А теперь расскажи мне, что случилось, девочка моя.       ​Гермиона судорожно сглотнула. Она открыла рот, чтобы произнести хоть слово, но горло мгновенно перехватило болезненным спазмом. ​      — Он... — голос сорвался на сиплый шепот. Гермиона вцепилась пальцами в край стола, пытаясь удержать ускользающий контроль над собственным телом. — Я нашла документы, Мирелла. Отчеты о допросах.       ​Её плечи мелко затряслись, когда слова, страшные в своей непоправимости, начали падать в повисшую тишину. ​      — Мои родители... Он пытал их. Круциатусом, пока они не теряли сознание. Выпытывал информацию, а потом... потом стер им память об этом, оставив только воспоминания обо мне. Как гарантию. А я... я жила с ним, я доверяла ему, я...       ​Слезы, которые она считала выплаканными еще ночью, хлынули с новой силой, ослепляя, обжигая щеки. Гермиона закрыла лицо дрожащими ладонями, глухо, надрывно всхлипывая прямо за кухонным столом, уже не в силах прятать свою растоптанную душу от чужих глаз. ​      Раздался скрип отодвигаемого стула. В следующую секунду Мирелла оказалась рядом, подсаживаясь вплотную и обхватывая сотрясающуюся от рыданий Гермиону крепкими, теплыми руками. Она прижала её голову к своему плечу, зарываясь пальцами в спутанные кудри, укачивая её, как смертельно напуганного ребенка. ​      — Ну-ну, деточка моя, поплачь, — зашептала Мирелла. — Выплесни это всё, не нужно сдерживать себя.       ​В объятиях этой женщины, пропитанных искренним, безусловным сопереживанием, Гермиона окончательно отпустила себя, позволяя чужому теплу хотя бы на мгновение разделить тот ужас и боль, что разрывали её изнутри.       Рыдания, сотрясавшие её тело, постепенно переходили в прерывистые вздохи. Гермиона медленно отстранилась от теплого плеча Миреллы, чувствуя себя абсолютно опустошенной. Вытирая влажные щеки, она уставилась на остывающий в чашке чай, поверхность которого мелко подрагивала.       ​— Я наговорила ему страшных вещей, — призналась Гермиона, комкая в пальцах край своей водолазки. — В тот момент, когда я кричала на него, мне хотелось сделать ему так же больно, как было мне. Хотелось уничтожить его.       ​Она сглотнула, заставляя себя поднять взгляд на портниху. ​      — Я сказала, что он не умеет любить. Что он жалкий садист, которого никто и никогда в этой жизни не сможет полюбить искренне, и что моя привязанность к нему была лишь инстинктом выживания.       ​Слова, сброшенные с языка, повисли в воздухе тяжелым грузом. Только сейчас, сидя на этой светлой, нормальной кухне, Гермиона в полной мере осознала всю степень собственной жестокости. Она ведь знала его историю. Знала рассказы самой Миреллы о забитом, недоедающем мальчишке из Паучьего тупика, растущем в атмосфере ненависти и побоев. Знала, как отчаянно искореженная психика Северуса нуждалась в контроле именно потому, что в детстве он был лишен малейшей защиты. Ударить по его извечному, глубинному страху остаться нелюбимым и ненужным, было самым подлым, что она могла сделать. Она сама стала монстром в ту секунду, безошибочно нащупав самую кровоточащую рану и провернув в ней лезвие. Будь она на его месте, она бы никогда не простила подобного. ​      Мирелла слушала молча, не перебивая. На её лице, испещренном тонкими морщинками, отразилась понимающая скорбь. Женщина, знавшая Северуса дольше и лучше многих, прекрасно понимала разрушительную силу подобных слов для его психики.       ​Она накрыла напряженную руку Гермионы своей ладонью, чуть сжав озябшие пальцы. ​      — Гермиона... ответь мне честно. Вчера... или до этого. Он причинял тебе физическую боль? Он поднимал на тебя руку?       ​Вопрос, заданный с такой осторожной деликатностью, заставил Гермиону резко вскинуть голову.       ​— Нет! — ответ вырвался быстрее, чем она успела обдумать его. — Нет.       ​Она покачала головой, чувствуя острую необходимость защитить эту искаженную, но единственно светлую часть их прошлого.       ​— Он безжалостен к своим врагам. Но он никогда не опускался до банального рукоприкладства со мной. Даже вчера, когда я кричала ему в лицо эти слова... когда он был в ярости, он не прикоснулся ко мне.       ​Гермиона замолчала, переводя дыхание. Боль в груди стала глуше, превратившись в ноющую, хроническую тяжесть. Нужно было думать о реальности. О том мире, который ждал её за дверями этого ателье. ​      — Я не смогу оставаться здесь долго. Мне нужно на что-то жить. Искать работу, снимать дешевую комнату где-нибудь на окраине Лондона или в магловском районе. ​      Мирелла нахмурилась, собираясь возразить, но Гермиона опередила её, озвучивая мысль, которая только что сформировалась в её уставшем, но привыкшем анализировать мозге. ​      — У меня нет даже законченного образования, — она горько усмехнулась, очерчивая ногтем невидимый узор на деревянной столешнице. — Война началась до того, как мы сдали ЖАБА. Может... может, мне стоит вернуться в Хогвартс? До конца учебного года осталось всего полгода. Если директриса МакГонагалл всё ещё там и если новые законы Министерства не запрещают таким, как я, посещать школу... Это дало бы мне крышу над головой на ближайшие месяцы и шанс получить диплом, чтобы не работать посудомойкой в Лютном.       ​Она произносила это, цепляясь за идею возвращения в школу, как утопающий за спасательный круг. Хогвартс всегда был её домом. Возможно, возвращение в классы, погружение в конспекты и строгий режим помогут ей заблокировать воспоминания о черных глазах.       Мирелла задумчиво кивнула, убирая выбившуюся седую прядь за ухо. В её взгляде, устремленном на Гермиону, читалась практичная оценка ситуации.       ​— Возвращение в школу — это здравая мысль, — медленно ответила женщина, поглаживая большим пальцем фаянсовый бок своей чашки. — Тебе сейчас жизненно необходимо занять свой мозг чем-то осязаемым. Если Минерва еще сохранила хоть каплю авторитета перед новым Попечительским советом и министерские указы не запретят тебе переступить порог замка, это станет лучшим выходом. ​      Гермиона слабо кивнула, чувствуя, как от слов портнихи внутри начинает формироваться едва заметный каркас плана на будущее.       ​— Но что касается твоих разговоров о жилье, Гермиона, мы закроем этот вопрос прямо сейчас, — хозяйка ателье слегка подалась вперед, фиксируя на ней строгий, не терпящий возражений взгляд. — Чтобы я больше не слышала ни единой мысли о дешевых комнатах на окраинах или ночлежках. Ты останешься жить у меня. И это не обсуждается.       ​— Мирелла, я не могу... — Гермиона попыталась протестовать, чувствуя, как щеки обжигает краска неловкости. Одно дело — попросить убежища на одну ночь, будучи в состоянии аффекта, и совсем другое — сесть на шею пожилой женщине. — Как я могу вот так нагло пользоваться твоей добротой, ничего не давая взамен?       ​— Перестань говорить глупости, — мягко, но веско оборвала её Мирелла. — Если МакГонагалл по каким-то причинам не сможет принять тебя на курс, ты всё равно никуда отсюда не уйдешь. Мне давно нужны лишние руки в ателье. Заказов становится всё больше, я просто перестала справляться в одиночку. Я приму тебя на работу, научу кроить, снимать мерки, правильно обращаться с зачарованными тканями. Это тяжелый, кропотливый труд, не оставляющий времени на дурные мысли. Звучит вполне неплохо для запасного плана, не так ли?       ​Гермиона смотрела на эту удивительную женщину, чувствуя, как горло снова начинает болезненно сжиматься, но уже от оглушающей благодарности. Мирелла не просто предлагала ей крышу над головой. Она предлагала структурированную рутину, за которую можно было ухватиться обеими руками, чтобы не сойти с ума в первые, самые страшные недели одиночества. ​      — Я не заслуживаю такого отношения, — прошептала Гермиона, опустив голову, борясь с подступающими слезами. Внутренний голос ядовито напоминал, чья именно протекция и чья власть обеспечивали безопасность этого ателье, делая великодушие Миреллы еще более парадоксальным и болезненным.       ​— Заслуживаешь, девочка моя. Еще как заслуживаешь, — Мирелла чуть сжала её пальцы, заставляя снова поднять взгляд. — Ты прошла через кромешный ад. Я просто не позволю тебе сдаться и упасть в пучину отчаяния. Мы справимся. А теперь допивай свой чай. Нам нужно написать письмо Минерве.       Гермиона замерла, так и не донеся руку до чашки.       ​— Что? Прямо сейчас? — в груди вдруг начала разрастаться паника перед необходимостью принимать решения. — Мирелла, может... может, мы немного повременим с письмом? Мне нужно хотя бы осознать, что вообще произошло. Подумать, как правильно составить обращение к директрисе, чтобы это не выглядело жалко. ​      ​Мирелла внимательно посмотрела на неё и кивнула, откидываясь на спинку стула. ​      — Хорошо, — спокойно согласилась портниха, сбавляя напор. — Ты права, спешка здесь ни к чему. Мы напишем Минерве позже. Когда ты сама захочешь и будешь готова.       ​Гермиона судорожно выдохнула, чувствуя, как невидимые тиски, сжимавшие горло последние несколько минут, слегка ослабевают.       ​— Спасибо, — тихо отозвалась она, вновь обхватывая остывающую чашку обеими руками, словно пытаясь согреть заледеневшие изнутри кости. ​      Она опустила взгляд на темную поверхность чая, слушая размеренное тиканье старых настенных часов на кухне. Спокойствие, которое так старательно создавала для неё Мирелла, было спасительной, но Гермиона понимала, что впереди её ждет самый долгий и мучительный день в её жизни. Первый день в огромном мире, где Северуса Снейпа для неё больше не существовало.