Зеркало тёмной души

      ​Утро после той ночи имело вкус остывшего кофе и странной, звенящей ясности.       ​Когда Гермиона открыла глаза, вторая половина постели была безупречно заправлена. Северус видимо ушёл в Министерство ещё до рассвета, оставив её наедине с мыслями и новым ощущением собственного тела.       ​Блэквуд за окнами утопал в снегу. Белое безмолвие парка казалось декорацией к сказке, в которой, увы, жили совсем не добрые волшебники. ​      Гермиона спустилась к завтраку в полном одиночестве. Тишина в доме больше не давила на уши могильной плитой. Она пила чай, методично просматривая список покупок, который составила в уме.       ​Едва она закончила с завтраком и поднялась в холл, чтобы накинуть мантию, как камин в центре зала ожил.       ​Зеленое пламя взревело внезапно, разорвав монотонную серость утра яркой вспышкой. Из вихря изумрудного огня на паркет шагнул Драко Малфой. ​      Парень стряхнул с плеча невидимую пылинку и шагнул в сторону, подавая руку следующему путешественнику.       ​Гермиона удивленно приподняла бровь. Северус говорил ей только о сопровождении Драко.       Но ​следом за Малфоем из камина вышла Астория Гринграсс.       ​В отличие от своей сестры Дафны, чья красота была кричащей и агрессивной, Астория напоминала фарфоровую статуэтку. Она была такой хрупкой и довольно бледной.       Взгляд Гермионы зацепился за светлую шубку и меховую муфту на девушке, что создавало разительный контраст с траурной чернотой Драко.       ​— Доброе утро, Грейнджер, — кивнул Драко. — Надеюсь, мы не слишком рано.       ​— Доброе утро, Драко, — ответила Гермиона, переводя взгляд на девушку. — Астория? Не ожидала тебя увидеть.       ​Астория застенчиво улыбнулась. Между ней и Гермионой за последние месяцы, проведенные под одной крышей в Мэноре, возникло подобие дружбы. Астория, обрученная с Драко и лишенная амбиций своей сестры, искала в Гермионе поддержку, а Гермиона видела в ней единственного человека, не испорченного борьбой за власть. В этом они были похожи.       ​— Прости за вторжение, Гермиона, — прозвучал мягкий голос Астории, как звон серебряного колокольчика. — Драко сказал, что вы направляетесь к миссис Трейс. Я... я уговорила Драко взять меня с собой. Мне тоже нужно платье к балу, а мама... — она на секунду запнулась, и тень грусти пробежала по лицу, напоминая о судьбе миссис Гринграсс. — В общем, мне не с кем посоветоваться, кроме тебя.       ​Драко закатил глаза, но в этом жесте было больше покровительственной нежности, чем раздражения.       ​— Она уж больно настойчивая, — пояснил он, глядя на Гермиону с видом мученика. — А спорить с женщинами Гринграсс, как нас учит история, дело неблагодарное и опасное. И... Лорд не возражал против расширения эскорта.       ​Гермиона почувствовала, как внутри разливается тепло. Присутствие Астории меняло всё и их поездка превратилось в почти нормальную встречу приятелей, в подобие того, как они могли бы собраться в Хогсмиде в другой жизни.       ​— Я рада, — искренне ответила Гермиона, застегивая теплую мантию. — Правда, Астория. Мне не помешает женский взгляд. Северус дал мне... весьма специфические инструкции касательно цвета, но фасон остается на моей совести. ​      — О, зная нашего Лорда, я догадываюсь, — Астория хихикнула, прикрыв рот варежкой, и на мгновение в холле Блэквуда стало светлее от этого звука. — Дай угадаю. Мрачно, величественно и пугающе?       ​— В точку, — усмехнулась Гермиона.       ​Она подошла к ним, и Драко, как и полагается джентльмену, предложил ей локоть, второй рукой поддерживая невесту.       ​— Готовы? — спросил он, становясь серьезным. — Каминная сеть настроена прямо в ателье Миреллы. Лорд Снейп не хочет, чтобы мы бродили по улице больше необходимого. ​      — Несомненно, — кивнула Гермиона.       ​Она шагнула в зеленый огонь вслед за ними, чувствуя странный азарт. Впервые за долгое время она покидала стены своей золотой клетки за простыми покупками.       Через мгновение зеленое пламя выплюнуло их в просторном помещении, наполненном запахом горячего воска, мела и дорогих тканей.       ​Ателье «Черная Роза» было царством элегантности, которую отметила Гермиона на первом визите.       ​Хозяйка бесшумно вышла к ним навстречу из-за тяжелой портьеры. Мирелла Трейс, высокая статная женщина лет шестидесяти, выглядела именно так, как представляла себе Гермиона старых мастеров: благородная осанка, седые волосы, уложенные в безупречную прическу, и живые, добрые глаза, окруженные сеточкой мудрых морщин. На её шее висела неизменная измерительная лента, а на запястье — игольница.       ​— Доброе утро, молодые люди, — её голос был мягким и обволакивающим. — Рада видеть вас. ​      Она перевела взгляд на Гермиону.       ​— Мисс Грейнджер, — Мирелла подошла ближе, слегка склонив голову. — Рада, что вы снова посетили мою скромную обитель.       ​Она внимательно, по-доброму осмотрела Гермиону с ног до головы, сканируя саму суть стоящей перед ней девушки.       ​— Вы изменились, — заметила она. ​      Гермиона вежливо кивнула, принимая комплимент. ​       — Спасибо, миссис Трейс. Как видите, время не стоит на месте.       ​Драко, оглядев ателье, деликатно кашлянул. ​      — Мы с Асторией оставим вас ненадолго. Нам нужно заглянуть в ювелирную лавку мистера Лефевра, это через два дома. Астория хочет подобрать украшения, пока вы будете заняты с Гермионой. Мы вернемся через час.       — Да, конечно, — кивнула Гермиона.       ​— Ступайте. Мы с мисс Грейнджер прекрасно проведем время за чашкой чая и эскизами.       ​Когда колокольчик над дверью звякнул, возвещая об уходе пары, в ателье стало тихо и по-домашнему уютно. Мирелла жестом пригласила Гермиону пройти вглубь зала, к большому столу для раскроя, и взмахнула палочкой. Тут же в воздухе появился чайный сервиз, и в чашки полился ароматный травяной чай.       ​— Итак, — Мирелла отложила ножницы и посмотрела на Гермиону с профессиональным интересом. — Северус утром прислал мне записку. Он, как всегда, в своем репертуаре, — она усмехнулась по-доброму, словно говорила о капризном племяннике.       ​Гермиона покачала головой, подходя к столу и проводя пальцами по образцам тканей. ​      — Я знаю его предпочтения, миссис Трейс.       — Просто Мирелла, дорогая. Зови меня Мирелла.       Гермиона улыбнулась и кивнула, переводя взгляд к тканям.       — В этот раз... я бы хотела отступить от предпочтений Северуса, Мирелла.       ​Она подняла взгляд на швею.       ​Мирелла заинтересованно приподняла бровь. ​       — Вот как? И что же вы видите, мисс Грейнджер? ​      — Черный, струящийся атлас.       ​Гермиона сделала паузу, представляя этот образ.       Мирелла молча слушала дальнейшие пожелания Гермионы и несколько секунд обдумывала услышанное. Затем на её лице появилась широкая, одобрительная улыбка.       ​— Это очень смело, — констатировала она. — Северус, конечно, сначала будет ворчать, но, поверьте моему опыту, он не сможет оторвать от вас глаз.       ​— Я на это рассчитываю, — уголком губ улыбнулась Гермиона. ​      — Вставайте на подиум, — скомандовала Мирелла, беря в руки измерительную ленту. — Давайте снимем мерки. Я знаю один сорт эльфийского атласа, который подойдет идеально.       ​Гермиона поднялась на небольшое возвышение. Мирелла начала порхать вокруг неё, ловко манипулируя сантиметром и булавками. Она ощущала её лёгкие прикосновения. Все же, Мирелла и правда была профессионалом своего дела. ​      — Миссис Трейс... Мирелла, — поправила себя Гермиона. — Могу я задать вам личный вопрос?       ​— Разумеется, милая. В стенах моей примерочной все вопросы остаются между нами и манекенами.       ​— Вы сказали, что знаете предпочтения Северуса. Вы так тепло о нём говорите... Откуда вы его знаете? Мне казалось, у него... мало близких знакомых вне круга Пожирателей. ​      Мирелла остановилась на мгновение, поправляя ленту на талии Гермионы. Её лицо смягчилось, а взгляд затуманился воспоминаниями.       ​— О, я знаю Северуса дольше, чем он сам себя помнит, — ответила она с тихой грустью. — Я была подругой его матери, Эйлин Принц. Мы учились вместе в Хогвартсе, на одном факультете. Она была удивительной женщиной... талантливой, гордой, но несчастной в любви. ​      Мирелла обошла Гермиону кругом, проверяя осанку. ​      — Я шила Эйлин свадебное платье, когда она, наперекор семье, выходила замуж за Тобиаса Снейпа. И я была одной из немногих, кто не отвернулся от неё, когда она оказалась в том ужасном доме в Паучьем Тупике.       ​— Вы бывали у них? — спросила Гермиона. Ей вдруг стало важно узнать каждую деталь.       ​— Бывала, — кивнула Мирелла. Она продолжила работу, но теперь её движения стали медленнее, словно она погружалась в прошлое. — Я помню Северуса совсем крохой. Он был таким... необычным ребенком. Не шумным, как другие мальчишки. Он мог часами сидеть в углу гостиной с книгой, которая была больше него самого, и читать. ​Мирелла улыбнулась своим мыслям. ​— Знаете, Эйлин часто не хватало денег. Тобиас... он не одобрял магию и не баловал их. И я часто перешивала старые мантии Эйлин для маленького Северуса. Он стоял вот так же, как вы сейчас, на табурете, худенький, бледный, с огромными черными глазами, которые смотрели на мир слишком по-взрослому. Он никогда не капризничал. Никогда не жаловался, что одежда не новая. Он просто сжимал кулачки и терпел примерку, а потом всегда вежливо благодарил: Спасибо, тетушка Мирелла.       ​У Гермионы защемило сердце. Образ маленького, вежливого мальчика в перешитой одежде никак не вязался с образом грозного Лорда, но в то же время... в этом было столько правды.       ​— Он любил мать, — продолжила Мирелла. — Безумно любил. Он старался защитить её, даже когда был совсем маленьким. Я помню, однажды пришла к ним, а у Северуса разбита губа. Я спросила, что случилось, думала, подрался с мальчишками. А он посмотрел на меня своим серьезным взглядом и сказал: Я упал. Мама не должна расстраиваться. Хотя я знала, что это сделал его отец. Он уже тогда учился скрывать боль, чтобы не причинять боль другим.       ​Мирелла закончила с измерениями и присела на край стола, глядя на Гермиону.       ​— Он рос в атмосфере бедности и раздоров, Гермиона. Но в нём всегда был стержень, гордость Принцев. Он приходил ко мне в ателье, когда поступил в Хогвартс. Просто посидеть, посмотреть, как я работаю. Ему нравилась тишина и красота тканей. Думаю, здесь он отдыхал от криков в своем доме. Мы пили чай, он рассказывал мне о зельях... У него горели глаза, когда он говорил о науке.       ​— Он и сейчас такой, — прошептала Гермиона.       ​— Да, — кивнула Мирелла. — Он сложный человек, Гермиона. Жизнь била его сильнее, чем многих. Он совершал ошибки, ужасные ошибки, пытаясь доказать этому миру, что он чего-то стоит. Но я помню того мальчика, который отдавал мне свои последние конфеты, потому что тетушка Мирелла грустная. Это сердце... оно никуда не делось. Оно просто покрылось очень толстой коркой льда и шрамов.       ​Она подошла к Гермионе и взяла её за руки.       ​— Я рада, что он привел вас. Вы первая, кого он впустил в свою жизнь так глубоко. И я вижу, что вы понимаете его. Под этой черной броней Лорда всё еще живет тот мальчик, которому просто нужно, чтобы его любили вопреки всему. Пожалуйста, берегите его, Гермиона. ​      Гермиона сжала теплые ладони швеи. Этот рассказ перевернул что-то в её душе. Она видела Северуса-тирана, Северуса-любовника. Но Северуса-ребенка, защищающего мать и благодарного за перешитую мантию, она увидела впервые. ​       — Я постараюсь, Мирелла, — ответила она искренне. ​      Колокольчик у входа звякнул, возвещая о возвращении Драко и Астории, прерывая их момент откровения.       — Нашли что-то красивое? — обратилась к ним Гермиона, отпуская руки Миреллы.       — Да, я нашла восхитительные украшения, — задорно ответила Астория.       ​Выбор наряда для будущей миссис Малфой занял куда меньше времени и душевных сил. Астория, с её природной хрупкостью и аристократической бледностью, выбрала образ, который идеально резонировал с её характером.       ​— Вы будете похожи на зимнюю фею, милая, — улыбнулась швея, набрасывая ткань на плечи девушки.       ​Гермиона наблюдала за этим со стороны, сидя в глубоком кресле. В этом щебечущем обсуждении кружев и вышивки была та нормальность, по которой она так тосковала. Но теперь, после разговора с Миреллой, эта нормальность казалась ей чем-то далеким, как вид на солнечную долину через толстое, закопченное стекло.       ​Обратный путь через каминную сеть прошел в молчании.       ​Зеленое пламя выплюнуло их в холле Блэквуда. ​      — До встречи на балу, Грейнджер, — попрощался Драко. Он взял Асторию под руку, они шагнули обратно в камин, и через секунду изумрудный вихрь унес их прочь, оставив Гермиону одну посреди огромного, гулкого зала.       ​Она медленно сняла мантию, передав её появившейся Типпи, и направилась в свои покои в Западном крыле. Ей нужно было побыть одной, чтобы собрать заново мозаику своего мировосприятия, которую безжалостно рассыпала Мирелла.       ​Гермиона вошла в комнату и опустилась в кресло у окна, глядя на заснеженный парк.       ​Слова швеи всё ещё звучали в её голове, перекрывая шум ветра за стеклом.       ​Я помню маленького Северуса... Он никогда не жаловался... Я упал. Мама не должна расстраиваться.       ​Гермиона закрыла глаза, и перед её внутренним взором возник образ, который никак не вязался с тем Темным Лордом, который держал в страхе всю магическую Британию. Она видела худого, нескладного мальчика в перешитой, великоватой мантии. Мальчика с черными, как бездна, глазами, в которых застыла недетская мудрость и готовность терпеть боль. ​      Всё встало на свои места.       ​Она думала, что его жестокость это следствие Тьмы, которую он поглотил вместе с силой Волдеморта. Она думала, что его холодность это результат войны и шпионажа. Но правда оказалась куда глубже и страшнее. ​       ​Он научился окклюменции задолго до того, как узнал это слово. Он научился закрывать свой разум и сердце, чтобы выжить в собственном доме. Он научился быть жестким, чтобы никто не смог увидеть, как ему больно.       ​Он защищал мать, скрывая разбитую губу, — подумала Гермиона, и горячий ком подступил к горлу. — Он защищал её от правды, беря удар на себя. Всю свою жизнь он только и делал, что брал удары на себя. Предатель для одних, верный слуга для других, и нигде — свой.       ​И теперь, став Лордом, он делал то же самое. ​      Гермиона вдруг поняла природу его отношения к ней. Его попытки оттолкнуть её, его холодность в последние недели, его жестокие слова... Это не было ненавистью. Это была та самая детская привычка скрывать разбитую губу. Он пытался защитить её от своей Тьмы, отгородившись стеной безразличия. Он пытался заставить её ненавидеть его, чтобы она была в безопасности, подальше от эпицентра его внутреннего взрыва. ​      Но когда она отказалась уходить, когда она сама шагнула в этот огонь... он сломался. Или, наоборот, обрел целостность? ​      Гермиона обхватила себя руками, чувствуя, как меняется само вещество её чувств к нему. ​      Изначально это был стокгольмский синдром, привязанность жертвы к мучителю, замешанная на страхе и зависимости. Потом их отношения были сделкой, холодный расчет ради выживания.       ​Но сейчас... Сейчас к этому примешалось что-то, от чего у неё щемило сердце.       Сострадание? Понимание? Родство душ? ​      Они оба были сломлены. Она — войной и потерей друзей. Он — всей своей жизнью.       В ней вскипела холодная, злая решимость ученого, который стоит перед самой сложной загадкой в своей жизни.       ​Она не позволит ему исчезнуть. Она не позволит этому паразиту, этой тени Волдеморта, дожрать остатки души Северуса Снейпа. Он слишком долго был жертвой обстоятельств, чьей-то пешкой, чьим-то оружием. Он заслужил право просто жить.

***

      ​Вечер застал Гермиону в библиотеке. Это огромное двухуровневое помещение стало её убежищем. Свечи в настенных бра горели ровным, золотистым светом, выхватывая из полумрака корешки тысяч книг — от истории магии до темнейших трактатов по демонологии.       ​Гермиона сидела в глубоком кресле у камина, поджав под себя ноги. Вокруг неё высились стопки книг, но внимание её было приковано к тяжелому фолианту в кожаном переплете, лежащему на коленях. Она не искала ничего конкретного — просто погружалась в архаичный язык рун, позволяя сложности текста заглушить хаос собственных мыслей после визита к Мирелле. ​       ​Через какое-то время, она ощутила присутствие Северуса. Воздух вокруг наполнился ароматом горьких трав, который она могла различить в одно мгновение.       ​И вдруг теплые ладони Северуса легли ей на плечи.       ​Гермиона выдохнула, чувствуя, как напряжение, скопившееся в шее за день, начинает таять под весом его рук. Она откинула голову назад, прижимаясь щекой к его предплечью, обтянутому черным сукном сюртука.       ​— Где ещё я мог бы найти тебя, если не здесь, — его голос прозвучал над её ухом низким, усталым баритоном.       ​Большие пальцы Северуса начали медленно разминать её плечи, проходясь по мышцам жестко, но приятно. Он смотрел на макушку её каштановых волос, вдыхая их запах, и чувствовал, как бешеная гонка дня замедляется. Здесь, в этом круге света, было спокойно.       ​— Как прошел визит к Мирелле? — спросил он. — Надеюсь, Драко и Астория не слишком утомляли тебя?       ​Гермиона усмехнулась, накрывая его ладонь своей рукой.       ​— Драко был образцом галантности. А Астория... она чудесная. Мы выбрали ей прекрасное платье. ​      — А ты? — Северус наклонился ниже, его дыхание коснулось её виска. — Ты выполнила мои инструкции?       ​Гермиона открыла глаза и посмотрела на огонь в камине. В её взгляде плясали лукавые искорки.       ​— Я учла их, Северус. Но результат... — она сделала интригующую паузу, — ...результат останется тайной до вечера бала. Я хочу, чтобы это был сюрприз.       ​— Я не люблю сюрпризы, — проворчал он. — Я предпочитаю контролировать ситуацию.       ​— Чтобы получить что-то большее, нужно уметь отпускать контроль, — философски заметила она.       ​Вспомнив разговор с Миреллой, Гермиона решила рискнуть. Атмосфера была такой интимной, что слова сорвались с её губ сами собой: ​      — Я много узнала о твоём детстве от Миреллы, — начала она осторожно. — О том, каким ты был.       ​Руки на её плечах мгновенно замерли.       ​— Мирелла болтлива не по годам, — голос Северуса стал холодным. — Старость делает людей сентиментальными.       ​— Она говорила с теплотой, — Гермиона попыталась повернуться к нему, заглянуть в лицо, но он усилил хватку, удерживая её на месте. — Северус, я не знала, что тебе пришлось пережить в детстве. Я...       ​— Достаточно, — резко оборвал он её.       ​Он убрал руки с её плеч и отошел к камину, поворачиваясь к ней спиной. Между ними снова выросла невидимая стена.       ​— Мое детство — это мертвая земля, Гермиона. Там нет ничего, кроме грязи и разочарования. Не пытайся раскапывать эти могилы. Тебе не понравится то, что ты там найдешь, а мне не нравится, когда тревожат моих призраков.       ​Гермиона прикусила губу. Она поняла, что зашла слишком далеко. Его рана была ещё свежей, даже спустя столько лет.       ​Северус стоял, опираясь рукой о каминную полку, и смотрел на огонь. Его плечи были опущены, выдавая колоссальную усталость, которую он скрывал за маской гнева. ​      — Этот день... — выдохнул он, меняя тему, — выпил из меня все соки.       ​Гермиона аккуратно закрыла книгу и отложила её в сторону. Она встала и подошла к нему, но не касаясь, уважая его личное пространство. ​      — Что-то случилось? — спросила она мягко. — Очередной заговор?       ​— Хуже. Бюрократия, — Северус потёр переносицу, закрыв глаза. — Совет Визенгамота зашёл в тупик. Мы перераспределили активы семей, которые открыто выступили против меня. И теперь необходимо также перераспределить активы нейтральных чистокровных, при этом не спровоцировать их восстание. Это юридический гордиев узел. Если я просто конфискую золото, меня назовут тираном и экономика рухнет. Если оставлю — они используют эти средства, чтобы финансировать сопротивление.       ​Он покачал головой.       ​— Я не вижу решения. Мне хочется просто сжечь их хранилища Адским пламенем, но это... нерационально. ​      Гермиона задумалась. Её ум, отточенный годами учебы и логических задач, мгновенно ухватился за проблему. ​      — Можно мне взглянуть? — спросила она.       ​Северус открыл глаза и посмотрел на неё с сомнением. Он уже открыл рот, чтобы сказать нет, чтобы отправить её спать и остаться наедине со своей головной болью. Зачем ей это?       ​Но потом он посмотрел в её глаза.       ​— Ты хочешь поиграть в политику? — спросил он с легкой усмешкой.       ​— Я хочу помочь, — поправила она. — Две головы лучше, чем одна, особенно если одна из них сейчас раскалывается от усталости.       ​Северус хмыкнул.       ​— Идём, — коротко бросил он и направился к выходу из библиотеки.       ​Они прошли в его кабинет и Северус взмахнул палочкой, зажигая лампу на массивном дубовом столе, заваленном пергаментами.       ​— Вот, — он вытащил из стопки документ с сургучной печатью Министерства. — «Акт о реституции и наказании».       ​Гермиона взяла пергамент. Северус опустился в свое кресло, наблюдая за ней из полумрака.       ​Она читала быстро, её глаза бегали по строчкам, губы беззвучно шевелились. Она нахмурилась, потом закусила кончик пальца — привычка, оставшаяся со школы.       ​— Проблема в формулировке «изъятие собственности», — произнесла она через пять минут, не поднимая головы. — Это пугает нейтралов. Они боятся прецедента. Если ты смог забрать золото у предателей, завтра ты заберешь его и у них.       ​— Блестящее наблюдение, Гермиона, — язвительно заметил Северус. — И каков же вывод? ​      — Вывод в том, что тебе не нужно забирать собственность, — Гермиона подняла на него сияющий взгляд. — Тебе нужно изменить статус владения.       ​Она подошла к столу, взяла перо и, склонившись над пергаментом, начала быстро чертить схему на чистом листе.       ​— Смотри. Есть старый закон, кажется, 1634 года, о «Доверительном управлении в период нестабильности». Ты не конфискуешь активы. Ты замораживаешь их и переводишь под управление государственного фонда до момента «полного восстановления порядка».       ​Она посмотрела на него победоносно.       ​— Юридически, золото остается собственностью семей. Нейтралы будут спокойны, поскольку право частной собственности не нарушено. Но фактически — семьи не могут потратить ни кната без подписи твоего доверенного лица. Ты получаешь контроль над деньгами, лишаешь врагов финансирования, но при этом выглядишь как мудрый правитель, сохраняющий экономику. А поскольку «период нестабильности» определяешь ты сам...       ​— ...то это может длиться вечно, — закончил за неё Северус.       ​Он медленно поднялся из кресла. Вся усталость в его глазах вдруг исчезла и вспыхнула искра восхищения, смешанная с чем-то тёмным и жадным.       ​Он обошел стол и встал рядом с ней, глядя на схему, начертанную её рукой. Это было довольно хитро для такой Гриффиндорки, как Грейнджер.       ​— Ты нашла лазейку в законе семнадцатого века за пять минут, — проговорил он тихо, поднимая взгляд на её лицо. — Мои юристы бились над этим неделю. ​      — Твои юристы боятся тебя, Северус. А страх блокирует творческое мышление, — ответила она просто. — А я не боюсь.       — Не боишься?       Гермиона отрицательно покачала головой.       ​— Это как-то по-слизерински, Гермиона Грейнджер, — прохрипел он.       ​Он протянул руку, зарываясь пальцами в её волосы на затылке, и резко притянул её к себе. ​      — Северус, я... — начала она, но он не дал ей договорить.       ​Он накрыл её губы своими в жадном, собственническом поцелуе. ​Гермиона ответила мгновенно, обвивая руками его шею. Её тело прижалось к его телу, и между ними проскочила искра, способная сжечь этот кабинет дотла. Она чувствовала вкус его восхищения на своих губах. Она доказала ему — и в частности себе, — что она нужна ему не только в постели.       ​Северус оторвался от её губ лишь тогда, когда воздуха стало катастрофически не хватать.       ​— С тебя черновик этого указа, — приказал он, глядя ей в глаза потемневшим взглядом. — Завтра покажу его своим бестолковым юристам. ​       — Это будет стоить тебе дорого, Лорд Снейп, — выдохнула она, с трудом восстанавливая дыхание.       ​— Играть со мной вздумала? — спросил он и снова поцеловал её, подтверждая сделку.

***

​      Неделя, предшествующая балу, пролетела в странном ритме. Дни в Блэквуде были наполнены стуком пера о пергамент (Гермиона помогала Северусу с черновиками указов, и эта работа на удивление сближала их) и тихим, напряженным поиском в библиотеке. ​      Гермиона искала корни. Она понимала, что, чтобы спасти дерево от гниения, нужно знать, на какой почве оно выросло. О Тобиасе Снейпе она знала достаточно — пьяница, маггл, домашний тиран. Но Эйлин Принц оставалась загадкой.       ​В библиотеке Блэквуда было полно книг о темных искусствах, но на удивление мало — о генеалогии чистокровных семьях. Род Принц упоминался лишь вскользь, сухой строчкой:

Древний, ныне угасший род. Девиз: "Vincit qui patitur" (Побеждает тот, кто терпит)».

      И больше ничего.       ​В среду, когда Северус отбыл на очередное заседание Визенгамота, Гермиона решила отправиться в Малфой-мэнор.       ​Он встретил её суетой, которую, впрочем, можно было назвать «организованным хаосом высшего общества». Эльфы носились с гирляндами из живой ели и серебра, в воздухе пахло корицей и магической полиролью.       ​Гермиона нашла Нарциссу и Асторию в Малой гостиной.       ​Картина, представшая перед ней, была идиллической. Нарцисса, всегда такая сдержанная и холодная, сидела на диване рядом с Асторией и рассматривала образцы тканей для скатертей. Младшая Гринграсс что-то увлеченно рассказывала, жестикулируя, а миссис Малфой слушала её с материнской улыбкой.       ​Было видно, как они сблизились. Астория, лишенная материнской ласки после краха своей семьи, тянулась к Нарциссе, а та, всю жизнь окруженная мужчинами (Люциусом и Драко), наконец-то получила дочь, которую можно было учить женским хитростям. Астория идеально вписывалась в эту семью: нежная, но с чистокровным воспитанием, она была той самой невестой, которая нужна была суровому роду Малфоев.       ​— Гермиона! — Астория заметила её первой и просияла.       ​— Дорогая, — Нарцисса грациозно поднялась, приветствуя гостью. — Как я рада, что ты выбралась из своей башни. Винки, принеси еще одну чашку и те французские пирожные.       ​Они пили чай, обсуждая предстоящий бал. Нарцисса делилась планами о «черном вальсе» и ледяных скульптурах, Астория рассказывала о том, как Драко нервничает из-за своей речи. Гермиона слушала их, улыбалась, кивала, чувствуя себя немного путешественницей во времени, которая заглянула в мирную жизнь.       ​— Северус не слишком нагружает тебя? — спросила Нарцисса, проницательно глядя на Гермиону. — Он выглядит... лучше. Люциус говорит, что его последние решения в Министерстве пугающе справедливы.       ​— Мы справляемся, — уклончиво ответила Гермиона, делая глоток чая. — Просто много работы.       ​Когда чаепитие закончилось, Гермиона извинилась, сославшись на то, что хочет поздороваться с Люциусом перед уходом. ​      Она встретила его в широком коридоре, ведущем к парадному входу. Люциус Малфой, одетый в дорожную мантию с меховой оторочкой, как раз надевал перчатки.       ​— Мисс Грейнджер, — он учтиво кивнул, остановившись. — Рад видеть вас в добром здравии.       ​— Добрый день, Люциус. Вы в Министерство?       ​— Увы. Дела Департамента сами себя не решат, особенно когда Северус требует отчетов с точностью до кната, — он позволил себе дружескую усмешку. ​      — Люциус, — Гермиона решила не ходить вокруг да около. — У меня есть к вам вопрос как к знатоку чистокровных родов.       ​Малфой вопросительно поднял бровь, опираясь на трость.       ​— Я весь внимание.       ​— Что вы знаете о семье Принц?       ​Люциус на секунду замер. Его маска светской любезности дрогнула, сменившись удивлением.       ​— Принц? Род матери Северуса? — переспросил он. — Странный вопрос, учитывая, с кем вы живете. Разве сам Северус не удовлетворил ваше любопытство?       ​— Северус не любит говорить о прошлом, вы же знаете, — спокойно парировала Гермиона. — А мне, как его спутнице, перед балом хотелось бы знать больше о тех, чью кровь он несет. Я не хочу попасть впросак в разговоре с кем-то из старых семей. ​      Люциус понимающе хмыкнул. Объяснение показалось ему вполне логичным.       ​— Разумно. Что ж... Принцы были... специфической семьей. Даже по нашим меркам. ​      Он посмотрел на часы, проверяя время.       ​— Я спешу, Гермиона. Но если вам действительно интересно... В нашей библиотеке, в секции Угасшие Рода есть книга о Принцах. Они удостоились там отдельной главы. Ключ можете попросить у Нарциссы. ​       — Спасибо, Люциус. ​       ​Через полчаса Гермиона уже сидела в библиотеке Малфой-мэнора. Книга, которую посоветовал Люциус, была старой, в переплете из драконьей кожи. Она нашла нужную главу: «Дом Принц: Гении и Безумцы».       ​Гермиона начала читать, и перед ней разворачивалась история, полная величия и трагедии. ​      Принцы не были просто аристократами. Они были потомственными зельеварами и менталистами, ведущими свой род от римских алхимиков.       ​«Отличительной чертой рода Принц, — гласил текст, — всегда была патологическая замкнутость и одержимость совершенством разума. Они считали, что эмоции — это грязь, мешающая истинной магии. Веками Принцы практиковали ритуалы по подавлению чувств, стремясь создать идеального мага — существо чистого интеллекта и логики».       ​Гермиона похолодела. Это объясняло природную склонность Северуса к окклюменции.       ​Дальше было страшнее.       ​Септимус Принц, отец Эйлин (и дед Северуса), был описан как тиран и фанатик. ​ «Септимус Принц потратил состояние рода на поиски Эликсира Абсолюта — зелья, способного полностью отделить душу от тела без смерти, чтобы сохранить разум вечным и бесстрастным. Он проводил эксперименты на себе и своих домочадцах. Считается, что именно его жестокие ментальные тренировки и эмоциональный холод привели к тому, что его единственная дочь, Эйлин, сбежала из родового поместья». ​      Гермиона перевернула страницу и увидела портрет Эйлин Принц в юности. Угрюмая, бледная девочка с тяжелым взглядом — точная копия Северуса, только в женском обличии.       ​Текст гласил: «Эйлин Принц совершила непростительное предательство тем, что выбрала чувства. Семья отреклась от неё, выжгла её имя с гобелена. Септимус Принц умер в одиночестве в своем поместье, уничтожив все свои труды, чтобы они не достались полукровке-выродку. Род прервался».       ​Гермиона закрыла книгу. Её руки дрожали.       ​История семьи Принц была историей борьбы с человечностью. Они пытались убить в себе чувства, чтобы стать великими магами. Эйлин сбежала от этого холода к магглу Тобиасу, надеясь найти там жизнь и страсть, но нашла лишь другую форму насилия.       ​А Северус... Северус был продуктом этих двух крайностей.       ​В нем текла кровь фанатиков, отвергающих эмоции, и кровь жестокого маггла.       ​«Vincit qui patitur» — Побеждает тот, кто терпит. ​      Гермиона провела рукой по обложке. Теперь она понимала его еще лучше. Он всю жизнь боролся не только с внешним миром, но и с генетической программой, заложенной в нем. Принцы стремились к бесчувствию как к идеалу. Северус же, несмотря на всю свою тьму, умел чувствовать так глубоко и больно, что это разрывало его на части.       ​Она переписала нужные данные на пергамент. Если она поймет, какие именно ритуалы практиковали Принцы для контроля разума, возможно, она сможет адаптировать их, чтобы помочь Северусу контролировать Тьму, не убивая при этом его душу.       Спустя час, она вернулась в Блэквуд сжимая в руках пергамент с выписками, словно это была улика в деле о серийном убийстве души.       ​Гермиона поднялась к себе, игнорируя предложившую ужин домового эльфа. Ей не хотелось есть. Не после всего, что она узнала о Принцах.       ​Оказавшись в своей комнате, Гермиона подошла к окну, но не увидела пейзажа. Перед её мысленным взором стоял образ Септимуса Принца — человека, которого она никогда не видела, но которого уже ненавидела всей своей сутью.       ​Человек, который возвел интеллект в абсолют, приравняв эмоции к грязи. Это было страшнее, чем фанатизм Волдеморта. Волдеморт упивался яростью, властью, страхом — это были извращенные, но чувства. Септимус же стремился к великому Ничто. К холодной, математической логике, где нет места состраданию, любви или даже ненависти. Он пытался превратить живых людей в идеальные ментальные машины, в ходячие калькуляторы заклинаний.       ​— Вивисекция души, — прошептала Гермиона, сжимая край подоконника до побелевших костяшек. — Как воспитывали Эйлин? Неужели её мать была согласна с Септимусом? Он пытался вырезать из Эйлин всё человеческое.       ​Гермиона представила девочку, которая росла в этом стерильном аду, где любой смех или слезы считались слабостью, дефектом, подлежащим искоренению.       ​Теперь становилось понятно, почему она сбежала к Тобиасу Снейпу.       ​Она была в отчаянии и сделала суицидальный рывок из морозильной камеры в пылающую печь.       ​Бедная, сломленная женщина, — с горечью подумала Гермиона. — Она искала тепла, а нашла лишь другой вид пытки. Она променяла ментальное насилие на физическое, думая, что это и есть свобода. С другой стороны, возможно Тобиас и правда полюбил её, и узнав о её магии, стал другим. ​       ​Взгляд Гермионы упал на пергамент, где её почерком был выведен родовой девиз Принцев.       ​Побеждает тот, кто терпит.       ​Гермиона фыркнула с таким презрением, с каким даже Драко Малфой мог бы посоревноваться.       ​— Ложь, — бросила она в пустоту. — Какая же это отвратительная, трусливая ложь.       ​Этот девиз вызывал у неё тошноту. Он оправдывал любое насилие, возводя страдание в ранг добродетели. Он учил не сопротивляться, не менять мир. Терпеть. Сжимать зубы, глотать кровь, закрывать разум щитами и терпеть. И если ты выживешь, когда все остальные умрут, — ты победил.       ​Но разве это победа?       ​Разве Северус победил? Он терпел отца. Терпел безумие Волдеморта. Он терпел всю свою жизнь, неосознанно следуя проклятому зову крови Принцев. И к чему это привело? К тому, что он стал сосудом для Тьмы. Он выжил, да. Но цена этого выживания — потеря самого себя.       Гермиона была зла. Она была зла на Септимуса Принца, на Тобиаса Снейпа. Была зла на жизнь, ведь она так несправедлива с Северусом. ​       Грейнджер решительно скомкала пергамент с девизом в кулаке.       Методы Принцев совсем не подходят для его спасения. Она не будет учить его подавлять Тьму ещё глубже, загоняя её в дальние углы сознания, как делал Септимус со своими эмоциями. Это путь в тупик и путь к взрыву.       Но главное она узнала корень всего. И, как ей казалось, она была на верном пути к спасению души Северуса.

***

​      Когд до бала остался один день, ближе к полудню в покоях Гермионы появилась Типпи. Эльфийка левитировала перед собой две огромные, черные коробки, перевязанные серебряными лентами, на крышках, которой матовым золотом сиял логотип: «Ателье Чёрной Розы».       ​— Доставка от миссис Трейс, хозяйка, — пропищала Типпи, аккуратно опуская коробки на кровать.       — Спасибо Типпи.       ​Гермиона улыбнулась и потянула серебряную ленту первой коробки. Крышка была отброшена, шуршащая папиросная бумага раздвинута в стороны.       ​Её пальцы благоговейно коснулись ткани. Это был тот самый эльфийский атлас, о котором говорила Мирелла. Он был прохладным и текучим, как вода в лесном озере в безлунную ночь.       ​Она не удержалась и сбросила домашнее платье, облачившись в обновку. ​      Ткань скользнула по телу, мгновенно принимая температуру кожи, обволакивая, лаская. Платье село идеально. Гермиона подошла к ростовому зеркалу и выдохнула, глядя на свое отражение.       ​Он будет в ярости, — подумала Гермиона, и по её спине пробежала сладкая дрожь предвкушения.       ​Она уже слышала его низкий рык.       ​Но за первым всплеском гнева последует другое. Она знала это. Она знала, что ему понравится платье и как расширятся его зрачки после того, как стихнет первоначальная ярость.       ​Гермиона медленно сняла платье, чувствуя, как кожа снова начинает дышать прохладой комнаты. Она аккуратно повесила его на манекен, накрыв чехлом, чтобы сохранить интригу до завтрашнего вечера.       ​Затем она подошла ко второй коробке.       ​Там был костюм для Северуса.       ​Здесь Мирелла тоже превзошла саму себя.       ​Гермиона достала сюртук, который был сшит из черного бархата высочайшего качества. Крой был старинным, аристократическим, с высоким жестким воротом-стойкой, который должен был обрамлять бледное лицо Северуса, придавая ему вид готического монарха. ​       Единственным украшением был ряд мелких пуговиц из черненого серебра, каждая из которых была украшена гербом змеи, кусающей свой хвост. Символ вечности и цикличности.       ​Гермиона провела рукой по бархату.       ​Затем, на самом дне второй коробки она нашла еще один сверток, завернутый в черный шелк.       ​Маски.       ​Гермиона развернула их. Они были произведением искусства.       ​Её маска была сделана из тончайшего черного кружева, укрепленного магией. Она была лёгкой и закрывала только область вокруг глаз, придавая взгляду загадочность и глубину. По краям она была украшена крошечными черными кристаллами, которые мерцали при движении, словно капли ночной росы.       ​Маска Северуса была другой. Гладкая, из черной кожи, но довольно жесткая и минималистичная. Она закрывала верхнюю часть лица, оставляя открытым его рот и жесткую линию челюсти.       ​Она сделала шаг назад, оглядывая композицию из одежды, подготовленной на завтра. Они идеально дополняли друг друга.       ​Вечер, который должен был стать уютным предвкушением праздника, превратился в тягостное ожидание. ​      Гермиона расставила коробки на комоде, разложила маски, представляя, как они с Северусом обсудят выбор Миреллы. Она хотела увидеть его реакцию на строгий бархатный сюртук, хотела услышать его язвительный комментарии. ​      Но стрелки часов неумолимо ползли к полуночи, а камин в холле оставался пустым. Ужин остыл, так и не дождавшись хозяина. Типпи, виновато поджав уши, убрала приборы, сообщив, что Лорд прислал записку: Задержусь. Не жди.       ​Гермиона долго ворочалась в огромной пустой постели, прислушиваясь к шорохам старого дома. Ей казалось, что тени в углах спальни сгущаются, нашептывая тревогу. Но усталость от эмоционально насыщенного дня взяла свое, и она провалилась в беспокойный, поверхностный сон. ​      Когда за окнами брезжил серый, мертвенный рассвет, а в комнате было холодно, словно кто-то оставил открытой дверь в зиму, Гермиона услышала, как дверь спальни бесшумно закрылась.       Она открыла глаза и увидела его. ​      Северус стоял у гардероба, спиной к ней.       ​Гермиона приподнялась на локтях, моргая, чтобы прогнать остатки сна. Она хотела окликнуть его, спросить, где он был, но слова застряли в горле.       ​Северус снял сюртук и небрежно бросил его на кресло. Затем он принялся расстегивать пуговицы на манжетах белой рубашки. ​      В неверном свете утренних сумерек, просачивающихся сквозь шторы, Гермиона увидела ​на правом рукаве, чуть выше запястья темное пятно. Оно резко контрастировало с кипенной белизной ткани, как клякса чернил на чистом листе.       ​Первой мыслью было: Вино. Наверняка был сложный дипломатический ужин, кто-то неловко взмахнул бокалом. Но разум тут же, с холодной логикой, отмел эту версию. Северус не пил красное вино. К тому же, пятно было густым, впитавшимся глубоко в волокна.       ​Кровь, — обожгла догадка. ​       Сон как рукой сняло. Гермиона подалась вперед, впиваясь взглядом в его фигуру. Он ранен? Нападение? Засада? ​      Она лихорадочно сканировала его тело, пока он стягивал рубашку. Широкая спина, бледная кожа, бугрящиеся мышцы... Никаких порезов на нём не было. Его движения были плавными, без признаков боли.       ​Значит, это не его кровь.       ​Холод, сковавший внутренности, стал невыносимым. Если на нем чужая кровь, и её так много, что она пропитала рукав... значит, он был очень близко к кому-то, кто истекал кровью. Или к кому-то, кого он убивал.       ​Гермиона замерла, чувствуя, как сердце гулко ударяется о ребра. Убил ли он кого-то этой ночью? Была ли это необходимая самооборона, казнь предателя или... прихоть Тьмы? ​      Северус, оставшись по пояс обнаженным, вдруг замер. Он почувствовал её взгляд и медленно повернул голову. ​      — Почему ты не спишь? ​       ​Гермиона открыла рот, чтобы ответить, но её взгляд снова предательски скользнул к брошенной на пол рубашке, где темнело пятно. Она не могла оторваться от неё. Ей казалось, что она чувствует запах железа и смерти даже отсюда, с кровати.       ​— Гермиона? — в его тоне появилась нотка настойчивости. ​      Она вздрогнула и заставила себя посмотреть ему в глаза.       ​— Я... я услышала, как ты вошел, — прошептала она.       ​Она всматривалась в его лицо, пытаясь понять: кто сейчас перед ней? Тот мужчина, который восхищался её умом в кабинете? Или то чудовище, которое способно хладнокровно отнять жизнь и прийти домой, даже не смыв следы преступления? ​      В его глазах была темнота.       ​Северус ничего не ответил и прошел к кровати, сев на край. Матрас прогнулся под его весом.       ​Он лег рядом и притянул её к себе. Его рука — та самая, на которой еще минуту назад был окровавленный манжет, — легла ей на талию, прижимая спиной к своей горячей груди.       ​— Спи, — выдохнул он ей в затылок. ​       Её щека касалась его плеча, и она чувствовала, как ровно и мощно бьется его сердце.       ​Чья это была кровь? — билась мысль в голове. — Врага? Невинного? Кого-то, кто просто оказался не в то время не в том месте? ​       Она знала, кто он. Она знала, что он Лорд, что он убийца. Она приняла это. Но знать теоретически и видеть доказательство — это разные вещи. ​      С каждым разом человеческого в нем становится меньше, — с ужасом подумала она. — Если он убил сегодня просто так... или в гневе... значит, я теряю его.       ​Горячие и злые слёзы скопились под веками. Ей было страшно за его душу, которую она поклялась спасти, но которая, казалось, ускользала сквозь пальцы с каждой каплей пролитой крови. ​      Вдруг его рука поднялась выше и он начал гладить её по голове. От макушки до кончиков прядей.       — Успокойся и спи.       ​Гермиона замерла, прислушиваясь к своим ощущениям.       ​Постепенно, под монотонное движение его руки, паника начала отступать.       Дыхание Северуса выровнялось, он начал проваливаться в сон. И Гермиона, убаюканная его прикосновениями и теплом его тела, тоже закрыла глаза, позволяя забрать её милосердной темноте сна без сновидений. ​ ​      Утро вступило в свои права робко, просачиваясь сквозь плотные шторы полосками пыльного, зимнего света.       ​Гермиона разомкнула глаза и осторожно повернула голову.       ​Северус спал.       ​Это было редкое, запретное зрелище. Она любила наблюдать за ним во сне, когда с его лица сходила маска жесткости и сарказма. Он выглядел... умиротворенным.       ​Гермиона осторожно, стараясь не потревожить матрас, выскользнула из-под тяжелого одеяла. Ей вдруг захотелось сделать для него что-то простое, человеческое. Заботу, не окрашенную магией или политикой.       ​Она накинула шелковый халат и бесшумно спустилась на кухню.       ​Типпи, как всегда, уже была на ногах, полируя серебро. Увидев хозяйку в такой ранний час, она встрепенулась, готовая к приказам. ​      — Доброе утро, Типпи, — Гермиона жестом остановила поклоны эльфийки. — Подготовь, пожалуйста, завтрак для Северуса. Что-то сытное, но легкое. И самый крепкий кофе, какой у нас есть. Я отнесу ему сама. ​      — Конечно, хозяйка! Типпи сделает всё быстро! — эльфийка засуетилась у плиты, и через десять минут поднос был готов: омлет с травами, хрустящие тосты, дымящийся кофейник и свежий номер Ежедневного Пророка. ​      Гермиона взяла тяжелый поднос и направилась обратно в спальню. Она чувствовала себя странно — как жена, ухаживающая за мужем, хотя никакого кольца на её пальце не было. Но разве кольцо определяет суть?       ​Она толкнула дверь бедром и вошла в полумрак спальни.       ​И замерла. ​      Её взгляд, скользнув по полу, наткнулся на белое пятно в центре ковра. Та самая рубашка, которую Северус сбросил несколько часов назад.       ​В неверном утреннем свете бурое пятно на рукаве казалось черной дырой. Оно притягивало взгляд, гипнотизировало. Теперь, на свежую голову, отрицать очевидное было невозможно. Это была кровь. Много крови.       ​Гермиона стояла с подносом в руках, чувствуя, как холодеют пальцы. Идиллическая картина утра рассыпалась. ​      Чья это кровь? — снова всплыл вопрос, царапая сознание.       ​— Ты собираешься стоять там вечно, или я всё-таки получу свой кофе?       ​Хриплый ото сна голос Северуса разорвал тишину, заставив её вздрогнуть. ​      Гермиона резко подняла глаза. Северус уже не спал. Он лежал на спине, закинув руку за голову, и наблюдал за ней из-под полуприкрытых век.       ​— Доброе утро, — Гермиона заставила себя улыбнуться, хотя улыбка вышла натянутой. Она усилием воли отвела взгляд от окровавленной тряпки и подошла к кровати, ставя поднос на прикроватный столик. — Я подумала, тебе не помешает завтрак в постель.       ​Северус медленно сел, опираясь спиной на изголовье. Одеяло сползло до пояса, обнажая его торс. Гермиона снова, теперь уже при свете дня, быстро осмотрела его кожу. Ни царапины. Значит, кровь точно чужая. ​      Он потянулся к чашке с кофе, игнорируя еду.       ​— Ты пришел очень поздно, — тихо сказала Гермиона, присаживаясь на край постели. Она взяла тост и начала крошить его, просто чтобы занять руки. ​      — Дела затянулись, — уклончиво ответил он, делая глоток. Черная жидкость обожгла горло, возвращая ясность мыслям. ​      — Где ты был, Северус? — она всё-таки спросила.       ​Снейп поставил чашку на блюдце. ​      — Там, где тебе не следует быть даже в мыслях, Гермиона, — ответил он ровно.       ​Гермиона глубоко вздохнула, загоняя страх и морализаторство в дальний угол сознания. Сейчас не время для допросов. Она приняла решение быть с ним, а это значит — принимать и грязную сторону его работы. ​       Она тряхнула головой, отгоняя мрачные мысли, и решила сменить тему на что-то безопасное. На что-то, что связывало их не кровью, а планами на будущее. ​      — Кстати, — её голос стал бодрее. — Вчера доставили заказ от Миреллы. Ты был... занят, поэтому не успел посмотреть.       ​Она встала и подошла к комоду, где лежали раскрытые коробки. Достав черный бархатный сюртук, она развернула его, демонстрируя Северусу. ​      — Твой костюм для бала.       ​Северус прищурился, оценивая работу. Его взгляд скользнул по строгому крою, высокому вороту и серебряным пуговицам.       ​— Пуговицы с Уроборосом, — добавила Гермиона, проводя пальцем по серебряной змейке. — Мне показалось, это подходит.       ​— Подходит, — согласился он. — Ты мне наконец покажешь своё платье?       ​Он кивнул на вторую коробку, где под ворохом бумаги виднелся лишь край черной ткани.       ​Гермиона загадочно улыбнулась, вешая его сюртук на спинку стула.       ​— А моё платье останется секретом до вечера, — заявила она, возвращаясь к кровати. — Я хочу сохранить интригу. ​      Северус нахмурился. Его брови сошлись на переносице, придавая лицу грозное выражение, но в глазах плясали те самые бесы, которых она так любила. ​      — Ты снова играешь с моим терпением, ведьма, — прорычал он низко. — А ты знаешь, что я не отличаюсь добродетелью. ​      Он протянул руку, перехватил её запястье и резко дернул на себя. Гермиона охнула, потеряв равновесие, и упала прямо в его объятия.       ​Северус тут же навис над ней, прижимая к матрасу. Его лицо оказалось в сантиметре от её лица.       ​— Секреты от Лорда наказуемы, — прошептал он ей в губы, но вместо наказания поцеловал её. ​      ​Гермиона обвила руками его шею, чувствуя, как его волосы щекочут ей кожу. В этот момент окровавленная рубашка на полу перестала существовать. Существовали только они двое в этом коконе тепла.       ​Северус оторвался от неё, но не отстранился. Он убрал прядь волос с её лба, глядя ей в глаза мягче. ​      — Сегодня я хочу побыть с тобой. ​      Гермиона почувствовала, как сердце замирает от радости. ​       — Целый день? — переспросила она, боясь поверить.       ​— Целый день, — подтвердил он. — Только ты и я. Нам нужно набраться сил перед балом. И... мне нужно, чтобы ты была рядом.       ​В этой последней фразе было скрытое признание. После ночи убийств ему нужно было её тепло.       День прошел в странном, тягучем безвременье, словно кто-то накрыл Блэквуд защитным куполом, отрезав его от остального мира. ​      Северус сдержал слово и не упомянул про дела в Министерстве.       ​Они приняли ванну вместе. В огромной ванной комнате, наполненной паром и ароматом сандала, Гермиона молча мыла ему спину, касаясь губкой старых шрамов. Она смывала с него невидимую грязь ночи, напряжение и запах чужой крови, который ей всё еще мерещился. Северус сидел, закрыв глаза, и позволял ей ухаживать за собой, полностью доверившись её рукам.       ​Потом они обедали прямо в спальне, сидя на ковре у камина. Северус был немногословен, но его молчание не было тяжелым. Он смотрел на огонь, иногда переводя взгляд на Гермиону, которая читала книгу, устроившись в кресле.       ​Ему нужно было её присутствие. Просто физическое ощущение того, что она здесь. Это было его лекарство от Тьмы, удерживающее рассудок от распада после очередной кровавой жатвы.       Когда вечер опустился на Блэквуд плотной синей вуалью, Северус с Гермионой начали готовиться к балу.       Гермиона ушла в гардеробную, желая сохранить интригу, которая в некотором роде раздражала Северуса. Но он позволил ей скрыться, чтобы после насладиться выбором её платья.       ​Снейп стоял перед зеркалом, застегивая пуговицы на белоснежной рубашке. Ткань хрустела под пальцами, скрывая бледную кожу.       ​Затем он взял сюртук, сшитый Миреллой. Тяжелый черный бархат лег на плечи как влитой. Крой был безупречен: жесткий высокий воротник-стойка заставлял держать голову гордо поднятой, а узкие рукава подчеркивали жилистые руки зельевара. Серебряные пуговицы с изображением Уробороса тускло мерцали в свете свечей, напоминая маленькие глаза древних змей. ​      Северус пригладил волосы, убирая их назад и надел маску. ​       ​Он ждал Гермиону стоя у окна, спиной к ней, облаченный в свой новый бархатный сюртук. ​      И вдруг услышав шорох её платья, он повернулся в сторону гардеробной.       ​Гермиона остановилась в центре комнаты, позволяя ему рассмотреть себя.       ​Его взгляд, скрытый маской, скользнул по ней сверху вниз — от высокой прически, по закрытому вороту, по струящемуся черному атласу, который подчеркивал каждый изгиб, до самого пола.       В его глазах вспыхнуло одобрение. Ему нравилась эта строгость. Ему нравилось, что она выглядела недоступной, принадлежащей только ему.        — Ты выглядишь... — начал он. — Достойно. Мирелла проделала хорошую работу.       ​Гермиона едва заметно улыбнулась уголками губ.       ​— Ты еще не видел главного, Северус.       Она плавно повернулась вокруг своей оси.       ​Снейп замер. Воздух с шипением вошел в его легкие, словно он получил удар под дых. ​       ​В комнате повисла звенящая тишина.       Вместо ожидаемой черной ткани его взгляд наткнулся на ослепительную наготу. Каждый позвонок, каждая мышца, играющая под кожей при движении, — всё было выставлено напоказ.       Гермиона чувствовала кожей, как его взгляд обжег обнаженную плоть. Она услышала, как он резко втянул воздух сквозь сжатые зубы. ​      — Гермиона... — его голос прозвучал угрожающе низко.       ​Северус в два шага преодолел расстояние между ними.       ​Его горячая ладонь легла на её голую спину, прямо между лопаток. Контраст его горячей кожи и прохладного атласа был ошеломляющим. Он провел рукой вниз, вдоль позвоночника, до самой поясницы, очерчивая линию выреза.       ​Гермиона вздрогнула и выгнулась навстречу его прикосновению.       ​— Ты... — он наклонился к её уху. — Ты решила свести с ума половину мужчин, которые годами не видели ничего, кроме войны и грязи? Или ты хочешь, чтобы я убил любого, кто посмеет посмотреть тебе вслед? ​      — Я хочу, чтобы ты знал, — прошептала она, не оборачиваясь, чувствуя его грудь своей спиной. — Что смотреть и касаться можешь только ты.       ​Его пальцы сжались на её талии.       ​— Ты ходишь по краю, ведьма, — прохрипел он. — Ты опять испытываешь мою выдержку на прочность.       ​— И как? — спросила она. — Она крепка?       ​Северус резко развернул её и притянул к себе, вжимая в свое тело так сильно, что она почувствовала каждую пуговицу его сюртука.       ​— Едва держится, — признался он. ​      Он наклонился и жадно поцеловал её, грубо сминая её губы, кусая их, наказывая за эту дерзость и вознаграждая за неё одновременно. Его рука на её голой спине сжалась, притягивая еще ближе, словно он хотел вдавить её в себя, спрятать внутри своей грудной клетки.       ​Оторвавшись от её губ, он посмотрел на неё потемневшим, пьяным от желания взглядом. ​      — Идём, — выдохнул он, с трудом отстраняясь и беря её за руку. — Пока я не сорвал с тебя это чертово платье прямо здесь, на ковре, и не послал к черту весь этот бал.