Зеркало тёмной души

      Снейп вышел, прикрыв за собой дверь, и тишина коридора встретила его с облегчением. Ему нужно было пространство, воздух, холод каменных стен, чтобы остыть. Тело всё ещё отзывалось отрывистыми толчками, и в этой телесной тяжести он ощущал странное, чуждое облегчение, сродни завершённому заклинанию.       Он остановился, положив ладонь на мраморный выступ, и на миг прикрыл глаза. Горечь во рту, тяжесть в лёгких, напряжение, разлитое по мышцам, — всё это было свидетельством того, что он взял то, что считал своим по праву.       Да, он слышал её всхлип, её хриплый крик, её отчаянный шепот в подушку. И именно это подтверждало истинность происходящего: она принадлежит ему. Он сделал то, что должен был сделать, чтобы она перестала видеть в нём врага, которого можно обойти. Теперь она видела — хозяина, которого невозможно избежать.       Губы его искривила едва заметная усмешка от холодного удовольствия, которое оставляло в нём горький привкус. Он гордился не самим актом, не плотским облегчением, которое было слишком грубым, чтобы назвать его наслаждением, — гордился властью, восстановленной в абсолюте. Каждый её рывок, каждая слеза были доказательством того, что она сломана и, значит, закреплена за ним окончательно.       И всё же… в этой гордости жила тень. Он не хотел её замечать, не хотел рассматривать, но она скользила по краю сознания. Потому что он слышал её рыдания. И в этих рыданиях было только отчаяние, бессильное, разрушающее. На мгновение, всего лишь на миг, он ощутил внутри отвращение к самому факту того, что его прикосновения вызывают только боль. Это было лишнее, мешающее, ненужное чувство, и он его оттолкнул, как отбрасывает руку на шахматной доске.       Снейп медленно двинулся по коридору. Его шаги отдавались гулко, и он словно ощущал, что в каждом звуке есть подтверждение: он всё сделал правильно. Любая слабость губительна. Он не может позволить себе быть мягким.       В груди, однако, оставалась тяжесть, вязкая, как осадок зелья на дне котла. Он сказал себе, что это всего лишь усталость, перенапряжение, отголосок слишком долгой борьбы с самим собой. Но истина была иной: он знал, что её лицо, мокрое от слёз, ещё будет вставать перед ним ночью. Что запах её кожи, смешанный с солью и страхом, уже врезался в память. И это раздражало его пуще всего.       — Слабость, — прошептал Северус сам себе, проходя мимо пустого зеркала и не глядя в отражение. — Всего лишь слабость.       Он никогда не признает иначе. Он — Лорд, и его власть должна оставаться безупречной. Гермиона Грейнджер должна помнить каждую ночь, каждое его прикосновение. И если для этого требуется её сломать — он сломает столько раз, сколько потребуется.       Северус остановился у окна, распахнул его, впуская прохладный ночной воздух. Он вдохнул глубоко, позволив ледяному ветру стереть остатки чужого запаха. Только так он мог успокоиться. Только так мог вернуть себе то хрупкое равновесие, в котором не существовало ничего, кроме власти.       Теперь оставался другой вопрос.       Люциус.       Тонкая усмешка, едва заметный прищур, взгляд, скользнувший по Гермионе, как по женщине, доступной для игры. Всё это Снейп видел. Он видел слишком отчётливо, чтобы позволить себе промолчать. Люциус всегда был искусным игроком — и именно за это его следовало обрезать вовремя, пока первые ростки не разрослись в непозволительную дерзость.       Северус чувствовал, как с каждым шагом злость в нём не гаснет, но становится тише, гуще. Он не позволял себе кипеть — кипение лишает контроля. Он охлаждал гнев, превращая его в оружие.       Гермиона наказана. Теперь — очередь того, кто посмел коснуться её даже взглядом.       Он остановился у тяжёлых дверей, за которыми горел свет каминов. Комнаты Люциуса всегда дышали выверенной, тщательно подобранной роскошью, чтобы скрыть истинное. Северус приподнял руку, и стук его костяшек прозвучал глухо, но властно.       Ему не нужно было ждать. Люциус отворил дверь почти сразу — как будто ждал.       — Мой Лорд, — мягко произнёс Малфой, слегка склоняя голову, и в серых глазах мелькнула тень любопытства. — Я полагал, что этот вечер Вы проведёте… в иных занятиях.       Снейп шагнул внутрь, даже не ответив. Его мантия колыхнулась, касаясь мраморного пола, и в комнате сразу стало тяжелее дышать.       Люциус слегка приподнял бровь, но не отступил. Он знал, что тишина Снейпа опаснее любых слов.       — Думаю, нам стоит поговорить. — Снейп подошёл к Малфою ближе. — Ты был слишком внимателен, Люциус. Внимателен там, где позволено только мне.       Люциус чуть дернул плечом, но тут же изогнул губы в плавной полуулыбке.       — Мой Лорд, — начал он мягко, почти дружески, — Вы видите угрозу там, где был лишь интерес. Женщина в ваших покоях всё ещё остаётся женщиной. Даже пленница способна вызывать... эстетическое восхищение.       Северус прищурился. Его руки медленно сцепились за спиной, и он выпрямился ещё выше, словно вытесняя собой весь воздух.       — Эстетическое восхищение, — повторил он ледяным тоном. — Любопытный выбор слов. Но я видел твои глаза, Люциус. В них не было ни эстетики, ни восхищения. Там было посягательство. — Посягательство? Я не имел дерзость... — сказал он негромко, и в тоне слышалась почтительная оправдательность. — Лишь отметил её… необычное присутствие рядом с вами.       — Необычное? — Снейп шагнул ближе. Его тень легла на ковер, вытянулась к ногам Люциуса, и тот чуть переменил стойку, словно ему стало теснее в собственном доме.       — Я имел в виду… — Люциус запнулся, подбирая слова. — Она весьма юна, весьма … неподходящая для вашей суровой величины, Лорд Снейп.       Северус наклонил голову, и в его глазах мелькнул блеск, от которого Люциус непроизвольно выпрямился ещё больше.       — Осторожнее с этими словоми, Люциус.       Люциус склонил голову чуть ниже. Его голос оставался мягким, но в нём слышался оттенок напряжения:       — Разумеется, мой Лорд. Я никогда не осмелился бы… посягнуть на ваше.       Северус задержал паузу. Его глаза, тёмные, бездонные, смотрели в Люциуса так пристально, что даже привычная маска аристократа дала трещину. Малфой не дрогнул, но в глубине взгляда мелькнуло то крошечное, почти невидимое беспокойство.       Снейп усмехнулся уголком губ.       — Рад слышать. Но всё же я предпочитаю предупреждать, а не прощать.       Люциус не ответил. Лишь склонил голову чуть ниже, признавая власть того, кто стоял перед ним.       Северус сделал шаг назад, отстраняясь, но воздух всё ещё оставался тяжёлым от его слов.       — Запомни, — произнёс он глухо, — она — моя. Даже её дыхание принадлежит мне. И если твой взгляд ещё раз коснётся её кожи — я вырву тебе глаза и заставлю смотреть ими на собственную смерть.       Он вытащил палочку из рукава, но не поднял её. Вместо этого сделал знак рукой:       — На колени.       Малфой замер на долю секунды. Но взгляд Снейпа не оставлял выбора. И он опустился, медленно, с той самой грацией, которая когда-то восхищала бал-маскарады, но теперь превращалась в насмешку. Белокурые волосы скользнули по плечам, касаясь пола.       Снейп обошёл его кругом, как хищник, проверяющий добычу. Его тень падала на Люциуса, заставляя того опустить взгляд ещё ниже.       — Ты гордишься своим достоинством, — прошептал Снейп. — Но достоинство — роскошь, которую ты можешь себе позволить только с моего разрешения.       И прежде чем Люциус успел выдохнуть, хлёсткое заклинание ударило по его спине. Невидимый плетьевой след рассёк ткань мантии, оставив на коже полосы, из которых сразу проступили тонкие алые линии.       Люциус стиснул зубы. Ни звука. Только короткое движение плечами, чтобы удержать равновесие.       — Молчишь? — Снейп сделал ещё один взмах. Ещё одна полоса, теперь глубже. — Правильно. Слово твоё ничего не значит.       Он ударил третий раз, и Люциус впервые выдохнул слишком резко, что почти сорвался на стон, но он сумел подавить его, опустив голову.       Снейп остановился.       — Этого достаточно, чтобы ты не забывал, кому ты подчиняешься, — произнёс он. — Встань.       Люциус поднялся с колен — медленно, сдержанно, выпрямляя плечи так, словно хотел вернуть себе облик аристократа. Но на спине его ткань висела рваными клочьями, и кровь проступала пятнами.       Снейп склонил голову чуть в сторону, наблюдая за ним, словно оценивал результат своей работы.       — Запомни, — добавил он холодно. — Я позволил тебе встать только потому, что сегодня я милостив.       Он развернулся и вышел, оставив Люциуса стоять посреди комнаты, с хлещущей болью под кожей и с чувством унижения, которое было гораздо глубже любых ран.       Дверь кабинета поддалась без усилия. Снейп снял мантию, бросил её на кресло и медленно подошёл к столу. Сев за стол, он откинулся на спинку кресла и некоторое время смотрел на темноту, как на собеседника.       Тонкий флакон стоял у края стола. Прозрачное стекло скрывало густую, почти чёрную жидкость. Снейп взял его длинными пальцами, поднял к свету свечи, и густая тень скользнула по его лицу. Он отвинтил пробку, налил в бокал немного и сделал глоток. Настойка ударила горечью, пронзила горло, и он тихо выдохнул, будто эта боль была единственной, которую он готов был терпеть добровольно.       Некоторое время он сидел неподвижно. Однако короткий щелчок пальцев нарушил тишину. В дверях в это же мгновение появился Корвус.       — Милорд?       — Завтра утром... — сказал Снейп низко, не поднимая взгляда от флакона, — проверишь мисс Грейнджер. Убедись, что она… в состоянии. И доложишь мне во всех деталях.       — Да, милорд, — тихо ответил Корвус и исчез, так же бесшумно, как появился.

***

      Утро встретило Гермиону болью.       Проснувшись, она не сразу поняла, где находится. Простыни под щекой были холодны, влажны от застывших слёз. Тело отзывалось тупой ломотой, каждый мускул был словно выжат и изломан. Когда она попыталась пошевелиться, боль отозвалась внизу живота, и вместе с ней пришло осознание — то, что случилось ночью, не было сном.       Снейпа рядом не было. Его место пустовало, подушка оставалась идеально ровной, будто он и не ложился. Комната казалась чужой, больше, чем прежде.       Она медленно приподнялась, ощущая на коже простынь, в которой проступили следы крови. Красное пятно в центре белой ткани смотрело на неё, как клеймо, которое невозможно скрыть. Её кровь, её невинность, которую он забрал. Забрал и ушёл. Даже не удосужился обернуться. Даже не подумал, что ей больно. Даже не протянул зелья, не дал капли утешения — ничего. Как будто она и не человек вовсе.       Губы дрогнули, и она зажала рот ладонью, но стон всё равно сорвался. Слёзы, которых не хватило ночью, хлынули сами, катились по щекам, пропитывали подушку, смешивались с холодом ткани. Мир сжался до боли в теле и до этой алой отметины, которая теперь казалась ей началом конца.       Её взгляд наткнулся на вазу с розами, стоявшую у стены. Розы были слишком яркими и живыми. Их красный цвет бил по глазам, как насмешка. Она помнила, с какой надеждой несла их сюда — как будто могла впустить в этот холодный дом частицу света. А теперь они казались чужеродными, отвратительно прекрасными, как символ того, чего уже не будет.       Грейнджер вскочила, кривясь от боли, схватила вазу обеими руками и с силой швырнула в стену. Хрустальное стекло разлетелось сотнями осколков, их звон пробежал по комнате, а цветы рассыпались по полу, изломанные, в грязных лужах воды, похожих на кровавые пятна. Этот звук... звон стекла — был единственным, что отозвалось облегчением.       Она опустилась рядом, на колени, пальцы дрожали, хватая осколки и снова бросая их, словно хотела уничтожить каждый кусочек. Слёзы застилали глаза, но она продолжала — пока кожа не рассеклась в нескольких местах, и алые капли не смешались с розовой водой.       Платье, в котором он прижимал её к себе, липло к коже, пахло им, и этот запах сводил с ума. Гермиона вцепилась в ткань, сорвала её с себя одним рывком и бросила на пол. Оно упало бесформенной тряпкой, и она пнула его ногой, как выброшенную грязь. Даже бельё казалось осквернённым, липким. Её трусы были разорваны на части и она сбросила с себя бюстгалтер. Даже так Грейнджер чувствовала себя грязной.       Её взгляд снова упал на простынь. Алое пятно в центре белого холста. Она застыла, вцепившись в ткань, а потом рванула её обеими руками. Звук разрыва пронзил комнату. Она рвала снова и снова, пока дыхание не сбилось, пока руки не онемели. Ей казалось, что разрывая ткань, она рвёт и саму память о его руках, о его поцелуе, о боли, что впечатывалась в её тело. Но память не рвалась.       Тело липло, будто на нём всё ещё оставались его прикосновения. Гермиона бросилась в ванную комнату, встала под холодный душ и терла себя так яростно, что казалось — сотрёт кожу. Её кожа покраснела, а дыхание сбилось.       — Уйди… уйди… уйди… — шептала она, раздирая себя до боли, до жжения. Но ничего не смывалось. Его грубые руки, его дыхание, его плоть, которая разрывала её — всё сидело глубоко внутри, и никакая вода не могла стереть.       Она рухнула на пол, обхватила себя руками, прижалась лбом к коленям и разрыдалась. Громко, не сдерживаясь, так, как рыдает человек, которому больше нечего терять. Рыдания резали горло, и казалось, что вместе с ними из груди вырывается сердце.       Комната тонула в хаосе: разбитые розы, осколки стекла, окровавленные простыни, брошенное платье. Всё это было её внутренним состоянием, вынесенным наружу. Она сидела среди этого хаоса, маленькая, сломленная, и знала: он сделал её вещью.       Вдруг тишину прорезал тихий, еле уловимый звук. Гермиона медленно подняла голову. В проёме ванной комнаты стоял Корвус.       Его взгляд скользнул по разбитым осколкам на полу в самой спальне, а после задержался на кровавых полосах на её руках, и наконец — на ней, сжавшейся под водой, обнажённой, дрожащей.       — Лорд Снейп велел проверить Вас.       Гермиона закрыла глаза. Её нагота, её унижение больше ничего не значили. Даже её обнажённое тело, выставленное на чужой взгляд, не вызывало в ней протеста.       — Уходи, Рон, — прошептала Грейнджер из последних сил. — Со мной всё в порядке.       — Я Корвус, мисс.       — Нет. Ты — Рон, — тяжело выдохнула она. — Уходи или я закричу.       Гермиона попыталась пригрозить, хотя кричать у неё совсем не было сил.       Через мгновение Корвус растворился в воздухе. В ванной вновь осталась только вода, шумящая над головой, и её собственное дыхание, прерывистое, израненное. Но это затишье длилось недолго.       На том же месте, где стоял Рон, теперь стоял сам Снейп. Его взгляд скользнул по Гермионе в душевой кабине, где она сидела, сжавшись под струями воды.       — Решили устроить в комнате беспорядок? — сухо спросил Северус.       Она не ответила.       — Вы снова пытались себя убить? — прозвучал новый вопрос.       Снова молчание.       — Встаньте, — велел Снейп, оставаясь за пределами кабины.       Но её тело осталось недвижимым, лишь капли стекали по плечам, а мёртвые глаза смотрели мимо. Это молчаливое сопротивление начинало злить его больше.       — Я не буду повторять, мисс Грейнджер. Либо Вы встаёте, либо...       — Что? — её голос прозвучал тихо, надтреснуто, но в нём была та едкая хрупкость, которая ранит больше ножа. Она подняла на него глаза. — Убьёте меня? Поверьте, я буду благодарна.       — Не смей дерзить мне, девочка, — отрезал он резко, шагнув внутрь кабины. Ледяная вода сразу промочила полы его мантии, ударила холодом в кожу. — Ты с ума сошла?       Её тело дёрнулось, когда его пальцы сомкнулись на её запястье. Он рывком поднял её с пола, не позволив сопротивляться. Вода стекала с них обоих, холодная, но хватка его рук была обжигающе жёсткой.       Секунду он смотрел на неё так, будто хотел выдрать из глаз хоть тень прежней ярости или упрямства, но встречал только пустоту. И тогда, с коротким, раздражённым вдохом, он склонился, подхватил её на руки и вынес из кабины.       Вода стекала с неё, пропитывала его мантию, капала на пол, оставляя за ними след. Она была лёгкой, как будто за эту ночь её плоть выгорела изнутри, оставив только ломкую оболочку.       Гермиона смотрела в сторону, не мигая, будто тело больше не имело отношения к её душе.       Снейп уложил её на край кровати. Простыни были в клочьях, заляпаны кровью и слезами, но он не обратил на это внимания. Коротким движением, почти механически, он накинул на неё плед.       — Если Вы решите сломаться, мисс Грейнджер, — тихо проговорил он, выпрямляясь, — то сделаете это не по своей прихоти.       Гермиона отвернулась лицом к стене. Она дышала едва заметно, и только влажные волосы прилипали к подушке, выдавая её состояние.       Северус задержался на мгновение, всматриваясь в её хрупкую спину. Потом резко откинул мантию назад, достал из внутреннего кармана маленький флакон и поставил его на тумбочку рядом.       — Выпейте это. Общее восстанавливающее зелье.       Он обернулся, покидая комнату так же бесшумно, как вошёл, не оборачиваясь. Но на мгновение... всего лишь на мгновение... его взгляд всё-таки задержался на тонкой линии её плеч, дрожащих под пледом.       Гермиона лежала, уткнувшись лицом в стену, и холод её поверхности становился единственной опорой.       В комнате периодически появлялся Корвус... или Рон. Это уже не имело значения.       Она слышала, как он тихо ставит поднос, как переставляет графин, как убирается в комнате, как воздух колышется от его присутствия. Но она ни разу не обернулась. Даже тени его взгляда она не хотела чувствовать.       Слёзы закончились ещё утром. Теперь не осталось даже боли, только тяжесть, словно налитый свинцом туман внутри. Мысли вязли в нём, слова растворялись. Оставалось только дыхание, медленное, ровное, будто она сама заставляла себя дышать, чтобы не умереть прямо здесь.       Правда... умереть было бы легче.       Время прошло незаметно. Она не знала, сколько часов проспала или пролежала, не двигаясь. Комната постепенно погружалась в сумрак, и только запах еды напоминал о том, что мир вокруг продолжает существовать.       В полной темноте вновь открылась дверь и через её щель просочился свет. Только по изменившемуся дыханию комнаты Гермиона поняла — это он. Снейп. Его шаги были знакомыми, тяжёлыми, размеренными. Он остановился и она чувствовала, что он смотрит на её неподвижное тело, на поднос с нетронутой едой, флакон, стоящий там, где он его оставил. Снейп знал, что за целый день она так и не изменила позы.       Но Гермиона всё равно не пошевелилась даже если её руки и ноги онемели. Лицо её всё так же упиралось в холодный камень стены. Она не хотела видеть его глаза.       — Восхитительное упрямство, мисс Грейнджер, — тихо заметил Снейп, иронично, но ровным голосом, который выдавал ровно столько, сколько он хотел.       Он подошёл ближе, взгляд задержался на её спутанных волосах, на побледневшей коже, на руках, сжимающих одеяло. Следы отчаянно внутренней борьбы были слишком очевидны, но он не собирался касаться их. Нельзя. Одно неверное движение — и она может почувствовать больше, чем он позволяет себе показать.       Его пальцы едва заметно скользнули по флакону. Он сдвинул его чуть ближе к ней, почти демонстративно.       — Ты упрямо отказываешься, — продолжил Северус, как будто она могла слышать. — Но организм — куда мудрее, чем разум. Рано или поздно тело потребует своё. И когда это случится… ты всё равно вернёшься к этому флакону.       Снейп, не сказав больше ни слова, отступил от кровати и опустился в тяжёлое кресло у стены. Тёмная ткань его мантии шуршала при каждом движении, но затем всё стихло. Он устроился так, чтобы видеть её целиком.       Северус просидел в кресле до рассвета, не сомкнув глаз. Часы, отмерявшие ночь, казались ему бесконечно длинными, но он не шелохнулся, лишь иногда переводил взгляд с её неподвижного тела на неподвижный флакон на тумбе. Тени от огня в камине ползли по стенам, ночь медленно истончалась, и вместе с её уходом становилось всё яснее: Грейнджер не сдвинется, не заговорит, не потянется даже к воде.       Она лежала всё в той же позе, лицом к стене, и казалось, что сама превратилась в холодный камень, к которому прижималась.       Когда серый рассвет пробрался в окно, Снейп поднялся. Он снова задержал взгляд на её спине. Та же поза. Та же тишина.       — Упрямство, доведённое до безумия, — проговорил он себе под нос, но так тихо, что слова растворились в комнате.       И, не дожидаясь ответа, которого не могло быть, он вышел, оставив за собой закрытую дверь.       Дни потянулись вязкой чередой, похожей на вечность. Корвус и Тибби появлялись по приказу: приносили еду, оставляли воду, меняли бельё, если приказывал Снейп. Гермиона оставалась недвижимой. Поднос с тарелками остывал нетронутым, флакон стоял на прежнем месте, как немой укор.       Она почти не ощущала времени. Утро, день, вечер — всё смешалось в одну серую пустоту. Слёзы иссякли. Голод и жажда перестали казаться врагами: они становились частью её тела, той же тупой боли, что растекалась по мышцам.       Так прошли два дня. Потом третий. А она всё так же лежала лицом к стене, в той же позе, с той же каменной отрешённостью.       Комната постепенно превращалась в склеп. Воздух наполнялся глухой тишиной, в которой даже звук шагов эльфов казался неуместным.       — Ты решила умереть так? — снова появившись в комнате спросил Снейп, но ответа, разумеется, не последовало. — Я нашёл твоих родителей.       Холодные слова разорвали вязкую пелену, в которой Гермиона существовала эти дни. Но фраза, упавшая в тишину, ударила сильнее, чем резкая пощёчина.       «Я нашёл твоих родителей».       Внутри что-то дрогнуло. В груди, где последние дни был только сплошной вакуум, вдруг отозвалось нестерпимым уколом. Слово родители пронзило её, вытеснило серость, заставило лёгкие судорожно вдохнуть.       Глаза, сухие и покрасневшие, сами собой широко распахнулись. Её тело всё ещё было сковано, но взгляд, устремлённый в глухую стену, ожил. В ушах раздался гул крови, пульс ударил так, будто она только что вынырнула из глубины.       «Нашёл… их?..» — пронеслось в сознании. Образ всплыл сразу: два лица, родных до боли, — искажённые забывчивым спокойствием, которое она сама на них наложила.       Плечи её чуть дёрнулись, выдав невольную реакцию. Она так долго лежала неподвижно, что даже малейшее движение казалось рывком.       Снейп, наблюдавший со своего места, заметил это. Его губы едва заметно искривились тенью удовлетворения.       Вот оно.       — Забавно, — протянул он лениво, — ты можешь отвернуться от еды, от воды, даже от самого себя. Но от них ты не отвернёшься.       Гермиона зажмурилась крепче. Горло свело, будто невидимая петля сжалась вокруг. Она не хотела слушать, не хотела — но каждый его звук врезался в сознание.       — Я видел их, — продолжил Снейп, и голос его стал тише, но отчётливей, словно каждое слово падало прямо на нерв. — Твой отец всё ещё носит кольцо на левой руке. Оно ему велико. Он похудел. Твоя мать ходит по дому, как призрак, и смотрит на старые фотографии, про которые ты сама не знала. В бумажнике твоего отца были ваши семейные фотографии. Они не понимают, кого потеряли. Но хотят тебя найти.       Её губы дрогнули, будто она хотела что-то сказать, но звук застрял в груди. Внутри поднялась волна боли, такая же резкая, как тогда, когда она произносила заклинание, стирая их память.       — Замечательно, правда? — его интонация скользнула в ту самую саркастическую насмешку, за которой он умел скрывать всё. — Ты лишила их дочери, стерла себя из их жизни, но не смогла стереть себя из их сердец.       Слёзы потекли сами, горячие, обжигающие. Она прижала лоб к стене, словно могла раствориться в холодном камне.       — Замолчи… — сорвалось с её губ, хрипло, едва слышно.       — О, так ты всё же умеешь говорить, — усмехнулся Снейп, и угол его губ чуть дёрнулся. — Наконец-то.       Она перевернулась на спину, рывком, и впервые за все дни посмотрела на него. Её глаза были красные, усталые, но в них снова была жизнь. Слёзы текли по щекам, и в этом взгляде было отчаяние, смешанное с ненавистью.       — Где они? — её голос дрожал, но в нём прозвучала сталь. — Что ты с ними сделал?       Северус чуть наклонился вперёд.       — Они живы. Больше, чем ты когда-либо смела на это надеяться.       Он выдержал паузу, наслаждаясь моментом, когда она уже не была пустой оболочкой, а снова горела — пусть даже болью.       — Но то, увидишь ли ты их, — его голос стал ледяным, — зависит только от тебя.       Внутри поднимался крик. И этот крик был сильнее голода, сильнее жажды, сильнее усталости. Ей хотелось броситься к нему, схватить его за воротник и потребовать показать их. Хотелось разорвать его слова на клочки, заставить признаться, что это лишь очередная пытка.       Но она не двинулась с места. Только глаза её впились в его лицо, горели слезами, в которых было всё — ненависть, мольба, боль, неверие.       — Ты врёшь, — выдохнула она, но сама не поверила собственному голосу.       Северус чуть склонил голову, и на его лице мелькнула тень насмешки, почти довольства.       — Врёт тот, кто не может доказать. Я же могу.       Эти слова разорвали её изнутри. Протест и жажда смешались, ударили в сердце, оставив её беззащитной. Она сжала зубы, но дрожь прошла по телу, выдав всё.       Снейп откинулся на спинку кресла, переплёл пальцы на колене и чуть склонил голову набок, будто рассматривал редкий образец под лупой. Его тишина была мучительнее любого слова, и он знал это.       — Ты всё же слышишь. Три дня гробовой немоты — и вот одна искра. Забавно, что оживить тебя могут не уговоры, не угрозы, а мысль о том, что ты лишила их памяти. И теперь они снова помнят.       Гермиона стиснула зубы, чтобы не сорвался стон. Внутри всё оборвалось.       — Ты… — её голос дрогнул. — Ты… показал им?..       — Я ничего не показывал. Я лишь снял то, что ты сама наслоила. Остальное сделали они. Память — удивительно упорная вещь, Грейнджер. Она возвращается даже туда, где ты возомнила себя вправе поставить печать.       Её губы дрожали. Хотелось поверить. Хотелось вцепиться в каждое его слово, вытряхнуть из него правду. Но часть её сознания кричала, что это игра. Новая пытка. Новый способ держать её на привязи.       — Зачем… — она с трудом разлепила губы. — Зачем ты это сделал?..       — Потому что тебе нужен повод жить. — Он наклонился вперёд, и его голос стал тише, но ближе. — И я дал его тебе.       — Значит… тебе нужно, чтобы я жила?       — Мне не нужно тупоголовое, бесчувственное, сломанное тело, валяющееся под руками.       — Я хочу с ними встретиться!       Её слова прозвучали неожиданно даже для неё самой — так резко, так отчаянно, будто прорыв воздуха из груди после долгого удушья.       — Встретиться? — повторил он почти насмешливо. — После того, как ты сама вычеркнула их из своей жизни? После того, как предпочла стереть им память, превратить их в никого?       Гермиона резко приподнялась, словно сама боль вытолкнула её из постели. Плед соскользнул с плеч, открывая обнажённые ключицы, но ей было всё равно. Ноги подогнулись, тело дрожало, но ярость гнала вперёд, не давая снова упасть.       — Ты… не смеешь! — слова рвались рывками, голос ломался, но сила в нём звучала отчётливо. — Не смеешь решать за них!       — Если ты хочешь их увидеть, — его голос стал ниже, спокойнее, почти шёлковым, — ты должна встать на мою сторону, быть хорошей девочкой… и тогда я устрою вам встречу.       Он замолчал, оставив в воздухе зыбкую, хищную паузу.       — В противном случае, — продолжил Снейп уже холоднее, — твои родители будут жить и дальше… искать тебя. Но ты их никогда не увидишь.       Гермиона почувствовала, как в груди что-то хрустнуло, будто тонкий лёд под тяжёлым шагом. Его слова вошли в неё слишком глубоко, слишком остро. Родители. Они были её болью, её тайной виной, её единственной слабостью, которую она всегда прятала за упрямством и трудом.       — Ты… хочешь, чтобы я была на твоей стороне по своему желанию? — голос дрогнул, но в нём звучала горечь. — Встала рядом и забыла, что ненавижу тебя?       — Именно.