Зеркало тёмной души

      — И так? Что скажешь, Гермиона? — сладко выделил Снейп её имя.       Она стояла, и воздух жёг кожу. Голая ли она — не имело значения. Стыд был выжжен, как и всё остальное. Но теперь внутри разгоралось нечто иное — страх. Не перед ним. Конечно нет. А перед собой. Перед тем, какой выбор ей придётся сделать.       А цена выбора — встать рядом с ним. Быть «хорошей девочкой». Стать частью его мира и его тьмы.       Она не знала, что будет, если согласится. Может быть, он действительно позволит увидеть родителей. Но что тогда? Что станет с ней самой? Если она протянет руку к этому спасению, не превратится ли она в него — человека, который отрезает чувства, душит сострадание, делает шаг через чужую боль, будто через сухой лист?       Ведь разве не так он живёт? Разве не этим он дышит?       А если не согласиться? Что тогда? Родители так и останутся её памятью, выжженной на сердце, вечным клеймом, что она сделала с ними. Она останется одна. Совсем одна. И, может быть, именно этого он и добивается. Он ставить её перед выбором, где нет правильного ответа.       Она боялась, что внутри неё уже начала звучать его логика. Холодная, жестокая, будто мир можно разделить на «нужно» и «ненужно». Она боялась, что ещё один шаг — и его голос станет её голосом.       Взгляд его был тяжёлым, пронизывающим. Она чувствовала его на себе, как давление, от которого ломаются кости. Ему не нужно было повторять. Он мог ждать. Он всегда умел ждать, пока жертва сама поднимет глаза и примет правила игры.       И вот Гермиона думала, проигрывала в голове несколько вариантов исхода событий. А если её «нет» уже ничего не значит? А если единственный способ вернуть себе хоть что-то — сказать «да»? Пусть даже ценой самой себя?       Мысли вдург вернулись к Австралии. Жара, запах эвкалипта, светлое небо. Там они жили новой жизнью, думая, что у них нет дочери. Она вычеркнула себя из их сердец. А теперь он говорит, что вернул их. Вернул, как козырь в своей колоде. И у неё трясутся руки, потому что она хочет этого. Хочет услышать голос матери, отца, их смех. Но что будет потом?       В груди поднялась дрожь. Её выбор — это не только жизнь родителей. Это её собственная жизнь. Её душа. Она знала, что если она сделает один неверный шаг, и пути назад для неё не будет.       — Это… — слова сорвались почти беззвучно, и в тишине они показались громче удара. — Слишком серьёзный выбор. Я… не могу сейчас.       Гермиона не смотрела на него. Она не боялась встретить его глаза. Но она была окутана страхом, что её «я не могу» превратится в «да».       — Мне нужны доказательства, — наконец выдавила она, едва дыша. — Прежде чем… прежде чем я сделаю шаг.       Она почти физически ощутила, как его взгляд стал тяжелее, как тьма в комнате уплотнилась. Он не привык торговаться, однако Снейп спокойно выслушал её слова.       — Доказательства, — наконец сказал он тихо, будто пробуя вкус её упрямства на языке. — Ты требуешь у меня уверенности? Ты, которая даже собственным родителям не смогла её дать?       Слова легли холодным лезвием. Гермиона стиснула зубы, но не ответила.       — Хорошо, — продолжил Снейп. — Ты получишь их. Но запомни, Гермиона... каждое доказательство, которое ты попросишь у меня, будет стоить дороже, чем твоё согласие сегодня.       Он откинулся в кресле, и только взгляд остался на ней — пронзительный, чёрный, будто готовый прожечь дыру в её груди.       — Если тебе нужно время... — его губы дрогнули в едва заметной тени усмешки. — Подумай.       — Что будет если я не соглашусь? — собрав волю в кулак спросила Гермиона. Она пыталась не выдавать свою дрожь, но Снейп всё замечал и видел.       Она чувствовала, как он взвешивает. Каждую её букву, каждое дыхание. Казалось, что в этот момент он сам решал, как именно ей жить дальше и будет ли она вообще жить.       — Если ты не согласишься, — наконец сказал он, и голос его был спокойным, ровным, лишённым угрозы, — то всё останется так, как есть. Пустая комната. Твои мысли, твой голод, твои собственные призраки. Есть вероятность, что всё будет намного хуже, чем ты себе представляешь. А твои родители... — Снейп посмотрел в глаза Грейнджер, — они исчезнут с лица земли.       У Гермионы сжалось горло. Так спокойно, так обыденно он произнёс эти слова — будто речь шла о погоде или об ингредиентах в зелье.       — Раз они для тебя не настолько дороги.       В груди её что-то сорвалось вниз, тяжёлое, и ударилось о дно. А в голове снова и снова возникали лица родителей. Тёплые руки матери, запах отцовских книг. Она стерла их память ради их же блага, и жила с этим как с распятием. Но теперь кто-то обещал вернуть их. И этим «кто-то» был Снейп. Человек, которого она ненавидела, боялась, презирала и от которого теперь зависело всё. В его руках был ключ к дверям, которые она сама когда-то захлопнула. Он играл им, словно блестящей игрушкой.       Она хотела закричать, но знала, что крик лишь даст ему удовольствие.       «Слишком высокая цена», — прошептал её внутренний голос. «А если это единственный шанс?» — откликнулся другой.       Она закрыла глаза.       — Я не могу дать ответ прямо сейчас, — тихо сказала она. — Но если хочешь, чтобы я вообще его дала… ты должен показать, что они действительно живы.       — Показать, — повторил он тихо, словно пробуя вкус самого слова. Его губы едва дрогнули. — Вы так отчаянно хотите доказательств, мисс Грейнджер.       Снейп поднялся с места и встал в шаге от неё. Он чуть склонил голову набок, и чёрные глаза блеснули тенью усмешки.       — Вы привыкли торговаться с миром, Грейнджер. Требовать у него гарантий, прежде чем довериться. — Он на миг задержал взгляд на её лице, иронично приподняв уголок губ. — Но я не даю гарантий. Я их забираю.       Его фигура растворялась в полумраке, оставляя только глаза — два чёрных угля, прожигающих воздух.       — Если хотите, я могу сделать исключение для Вас. Всё же, я забрал Вашу невинность... — напомнил Снейп, будто это было чем-то обыденным. — Я покажу Вам их такими, какие они есть. Но не спешите путать это с добротой, мисс Грейнджер.       Гермиона стиснула пальцы, и ногти впились в ладонь. Сердце билось так, будто само рвалось на поверхность — к его словам, к его обещанию.       — Завтра, — наконец продолжил он спокойно, отчеканивая, будто ставил точку. — Завтра ты увидишь их, Гермиона. — Снейп чуть подался вперёд, его голос стал ниже. — А после… у тебя не останется никаких оправданий.       Затем он умолк. Тишина упала между ними, будто сама комната стала свидетелем заключённой сделки. Его взгляд задержался на её лице, а после медленно скользнул вниз, не торопясь, словно он имел право рассматривать её тело так же, как препарировал бы ингредиенты в банке. Каждый изгиб, каждая линия её обнажённости были отмечены его холодным вниманием — и от этого в груди сжалось что-то тяжёлое, как будто сама она переставала принадлежать себе.       Она стиснула зубы, удерживая взгляд на полу, но знала, что он видит больше, чем сама готова признать.       И вдруг тишина треснула. Снейп шагнул ближе, и она почувствовала, как воздух вокруг сгустился. Его пальцы не коснулись её кожи, но напряжение было таким, будто каждое его движение уже прожигало её. Он наклонился, и в его глазах на миг блеснуло нечто иное — что-то неуловимое, темное и живое, как пламя в глубине углей.       Его губы коснулись её внезапно. Резко, почти жестоко. Это не был поцелуй ради нежности. Это было завоевание, отметка, грубое напоминание о том, кто здесь диктует правила. Его дыхание обжигало, вкус горечи и металла обрушился на неё, а её собственные губы дрогнули от удара, как от удара плетью.       Он держал её, не касаясь руками, только силой своей воли и этим поцелуем. В нём была лишь его тьма, прорывающаяся наружу, и её собственное сердце, колотившееся так, будто хотело вырваться из груди.       Снейп оторвался так же внезапно, как и прижался. Его губы дрогнули в тени той самой усмешки, от которой по коже бежал холод.       — Забавно, — проговорил он шёпотом, словно ничего не произошло, — Вы перестали сопротивляться, мисс Грейнджер.       Он смотрел прямо в неё, не мигая, будто вымерял глубину её молчания. А затем, как будто уже всё было решено, его голос снова стал сухим.       — Подкрепитесь и приведите уже себя в порядок. Если завтра Вы действительно желаете увидеть родителей, — он выдержал паузу. — Вы должны быть в состоянии встретиться с ними.       Он отвернулся, словно её обнажённость, её дрожь, её растерянность потеряли всякий интерес. Пальцы его скользнули по спинке кресла, и он сел обратно, как будто даже не вставал.       Гермиона стояла, не двигаясь. Её губы горели — от поцелуя, от унижения, от того, что она не оттолкнула его, не закричала, не ударила. В груди шумело так, будто сердце хотело вырваться наружу, а в голове разрывался вопрос: почему она позволила?       Она сама себе казалась предательницей. Слабой. И всё же — часть её всё ещё дрожала от его близости.       Гермиона медленно вдохнула, стараясь вернуть дыхание.       Завтра она увидит родителей. Тех, ради кого она готова была ломать себя, продавать душу дъяволу. Но вместе с тем — завтра она увидит и собственное отражение в его игре.       Хватит ли у неё сил остаться собой, когда он снова протянет руку и потребует цену?       Гермиона почти не заметила, как оказалась у стола, накрытого в их комнате. Всё было уже готово: серебрянная тарелка с густым супом, хлеб в корзинке, стакан с соком и пара простых яблок.              Она села, бросив взгляд на Снейпа. Он снова запер её в этой комнате после инцидиента с Малфоем. Но Грейнджер в какой-то степени даже была рада быть в комнате, поскольку ей было неловко сидеть вместе с Малфоями.       Суп оказался на удивление горячим, пряным; пар тянулся вверх, и в каждом вдохе был вкус укропа, чеснока и чего-то неуловимо тёплого, родного. Ей было стыдно ощущать голод так остро. Каждый глоток напоминал, что она всё ещё живая, и тело требует своего. Хлеб крошился в пальцах, оставляя на ладонях мягкие следы. Она ела быстро, почти жадно, и ненавидела себя за это.       Снейп не произнёс ни слова. Он сидел в кресле, наблюдая, как она ест.       Грейнджер отложила ложку, поднялась и прошла к двери ванной комнаты. Замок щёлкнул и тишина стала гуще. Только сейчас она заметила, что всё это время была голая. Сидела перед ним и жадно ела, будто её подобрали с улицы.       Вода хлынула обволакивая тело горячими струями. Она мылась тщательно, до боли в пальцах, старалаясь смыть с себя не только пот и пыль, но и его взгляд, его прикосновение, его поцелуй. Запах мыла, терпкий и свежий, обволакивал, но внутри всё равно оставалась горечь.       Но когда она вернулась в комнату, он уже лежал на своей половине постели, в тени, с полузакрытыми глазами, словно дремал.       Гермиона замерла.       Она опустилась на кровать, осторожно, будто в чужое пространство. Простыня была прохладной, но рядом ощущалось тепло его тела, слишком близко, чтобы игнорировать.       Грейнджер долго лежала с открытыми глазами, слушая его дыхание рядом. Каждое движение — переворот, чуть более глубокий вдох — отзывалось в ней дрожью. Она боялась, что снова почувствует его губы, его силу. Но он молчал.       Сон наконец пришёл к ней рывками. Ей снились лица родителей, и Снейп рядом — как тень за их спинами.

***

      Утро встретило её резко. Свет пробивался сквозь шторы, режа глаза. Она проснулась с ощущением, что ночь не принесла отдыха. Рядом лежал Снейп всё так же, будто не спал вовсе. Его чёрные глаза встретили её взгляд, и Гермиона поняла, что он ждал, когда она откроет глаза.       — Вставайте. Время отправляться.       Она села, чувствуя, как холод ползёт по коже. Вопросов было слишком много, но она знала, что отвечать он будет так, как захочет, и только тогда, когда посчитает нужным.       Они не тратили времени на утренние ритуалы. Немного еды — скорее формальность, чем завтрак. И вот — шаг в сторону неизвестности.       Снейп взял её за руку крепко, без права выдернуться.       Гермиона хотела что-то спросить, но мир сорвался в бездну. Воздух ударил в грудь, словно обрушился каменный свод. Казалось, её рвало изнутри. Кости выворачивало, мышцы горели, словно их выжигали каленым железом. Трансгрессия была настоящей пыткой и Грейнджер знала, что он делает это нарочно, чтобы каждое мгновение приближало её к краю.       Она задыхалась, но вскоре тяжесть разорвалась, и они упали в тёплый, густой воздух.       Австралия встретила её резким запахом эвкалипта и влажной жары. Слепящий свет бил в глаза, и всё вокруг казалось нереальным, будто сон, слишком яркий для правды.       Гермиона едва удержалась на ногах. Сердце колотилось в горле, дыхание сбивалось. Но затем она подняла взгляд — и увидела их.       За аккуратным забором, в глубине сада стояли её родители. Мать сидела на скамейке, но книга дрожала в её руках, а страницы перелистывались без внимания. Отец ходил взад-вперёд по дорожке, теребя край старой шляпы. В их лицах было не спокойное счастье, а больное ожидание.       Гермиона ощутила, как земля ушла из-под ног. Слёзы мгновенно застилали глаза, и дыхание перехватило. Она шагнула вперёд, к забору, к ним, но Снейп тут же удержал её, сжав пальцы так, что боль прострелила до локтя.       — Нет, — строго рявкнул он. — Вам позволено только наблюдать.       — Но они… — голос её сорвался, словно у ребёнка.       — Они живы, — холодно подтвердил он, глядя на родителей с таким выражением, будто они были частью какого-то эксперимента. — Это всё, что Вам нужно знать.       Её грудь сжалась, будто стальной обруч стянул рёбра. Мать встала со скамейки, обернулась, словно вглядываясь в даль — прямо туда, где Гермиона стояла за стеной чар. Она протянула руку в пустоту, и сердце Грейнджер разорвалось на части.       — Я должна… я обязана к ним… — её голос сорвался в отчаянный шёпот.       Снейп наклонился ближе, его дыхание было холодным.       — Ещё один шаг, и всё кончено. — Его глаза сверкнули. — Вы ведь не хотите их потерять снова?       Она застыла. Слёзы катились по щекам, руки тряслись, но она не смела двинуться. Каждое его слово било по ней, как удар. Она чувствовала, что кричит внутри себя, но снаружи стояла неподвижно, будто связанная.       — Вы просили доказательств, мисс Грейнджер, — сказал он холодно, чуть сильнее сжимая её руку. — Вот они.       И прежде чем она успела вдохнуть, мир снова разорвался.       Возвращение было ещё мучительнее. Её вырвало в пустую тишину комнаты, где запах пыли и камня мгновенно задушил все следы эвкалипта. Снейп отпустил её руку так, словно выбросил ненужный предмет.       Гермиона рухнула на колени, задыхаясь. Перед глазами всё ещё стояли их лица — мать, смотрящая в пустоту, отец, сжавший кулаки от бессилия. Они искали её. И она стояла совсем рядом, но стена, возведённая Снейпом, была непреодолимой.              — Я согласна! — Практически прорыдала она. — Я согласна... только не трогайте их.       Снейп молчал. Молчал так долго, что тишина стала оглушительной, а её всхлипы казались неприличным шумом. Его лицо не изменилось, только взгляд оставался пронзительным, будто он изучал новый, ещё не классифицированный ингредиент.       — Разумеется, — наконец нарушил он тишину. — Вы согласны. У вас не было выбора, мисс Грейнджер.       Гермиона вскинула глаза, в них ещё стояли слёзы. Она ожидала торжества, усмешки, хотя бы тени удовлетворения. Но он говорил так, будто её решение не имело ни веса, ни цены.       — Не думайте, что ваши слова что-то изменили, — продолжил он, откинувшись в кресле и сцепив пальцы. — Мир таков, что всё всегда решено заранее. Вы могли рыдать, бунтовать, даже пытаться умереть, но итог был бы тем же.       Её руки дрожали, и она почти сжала кулаки до боли.       — Вы… вы же сказали… что если я соглашусь… — голос её сорвался, и Снейп резко вскинул руку, заставляя её осечься.       — Довольно, — отрезал он. — Ваше согласие признание очевидного. Не более.       С этими словами он перевёл взгляд на книгу, будто всё сказанное ею и её отчаянное признание были не более чем помехой в его чтении.       Гермиона замерла. Она чувствовала, как её грудь разрывается от унижения. Всё, что казалось для неё пиком — её крик, её слёзы, её «я согласна» — оказалось ничтожным для него. Он лишил её даже последнего ощущения, что её выбор что-то значит.       Она сидела на полу и не могла отвести взгляд от Снейпа. Она надеялась. Нет. Она умоляла саму себя надеяться, что в его глазах мелькнёт удовлетворение, победа, хотя бы намёк на то, что он признаёт её жертву. Но он отнял и это. Для него её слова ничего не значили. Ни её слёзы, ни её дрожь, ни то, что она готова была отдать саму себя, лишь бы родители дышали.       Снейп отобрал у неё даже право считать это подвигом.       Он сидел спокойно, перелистывая страницы книги, будто её крик был не больше, чем шум за окном. Его спокойствие было хуже крика, хуже угрозы. В нём было полное отрицание её значимости. И от этого внутри неё что-то надломилось.       Она вдруг осознала, что он не давал ей никакого выбора. Не давал ей даже шанса на сделку. Всё было заранее расставлено им самим. Это была клетка, построенная для неё одной. Каждый её шаг, каждая мысль — всё вело к одному результату. Она была пешкой, и всё, что он позволял — верить, будто у неё есть выбор.       И всё же… внутри неё горело что-то. Горело упрямо, несмотря на то, что он старательно душил её пламя. Даже если он лишил её права считать себя жертвой ради семьи, это не значит, что она откажется бороться.       Но как бороться с человеком, который знает её страхи лучше, чем она сама? Который видит каждую слабость, каждое её колебание, и давит именно туда?       Она не знала.       И потому, впервые за долгое время, Гермиона почувствовала отчаянный ужас перед тем, что его холодная логика уже прорастает в её мыслях, его голос постепенно становится её внутренним голосом.       А если однажды она услышит свой собственный смех — и в нём будет звучать он?       Спустя час, Снейп закрыл книгу и встал с места, будто ничего не было. Он просто отряхнул мантию, словно с него упала пыль, и сделал шаг к двери.       — Вы пока останетесь здесь, — холодно бросил он, даже не оборачиваясь.       Внутри неё что-то взорвалось. Слёзы высохли мгновенно, и на смену пришёл огонь. Она вскочила на ноги, даже не понимая, как именно и кинулась вперёд.       — Нет! — крик её сорвался почти звериным рыком.       Она ударила его в спину кулаками. Один раз. Второй. Третий. С силой, какой раньше в себе не знала. Каждый удар был отчаянием, протестом, воплем. Его спина была твёрдой, как стена, а он стоял неподвижно, как будто её удары были не сильнее капель дождя.       — Ты не смеешь, Снейп! — кричала Гермиона, и голос её срывался, превращаясь в хрип. — Не смей так со мной! Не смей обесценивать меня, будто я пустое место!       Слёзы снова прорвались, но теперь они текли вместе с яростью. Она била его, трясла за плечо, вцеплялась в ткань мантии, будто хотела разорвать её вместе с ним.       — Я согласилась! — она всхлипнула, и каждое слово резало горло. — Я отдала тебе всё, чего ты хотел! Родителей! Себя! Всё! Ты не имеешь права делать вид, что это ничего не значит!       Снейп медленно повернул голову. Его глаза встретились с её глазами. И от этого взгляда ей стало хуже, чем от равнодушия. В нём не было злости, не было раздражения. Только вечная, ледяная тьма.       — Закончили? — спросил он тихо.       Гермиона задохнулась, грудь её вздымалась, руки дрожали. Она всё ещё держала его за мантию, пальцы вцепились до боли, но силы уходили, превращая её хватку в жалкий жест.       — Ты… ты не смеешь, — повторила она уже тише, и голос её сорвался на шёпот. — Я живая. Я не игрушка. Ты не имеешь права...       Снейп медленно наклонился ближе, так что его дыхание коснулось её щеки.       — Наоборот, мисс Грейнджер, — прошептал он. — Имею. Будьте хорошей девочкой, и я, возможно, позволю вам снова ощутить вкус свободы за пределами этой комнаты.