Утренняя роса

Стоял невыносимый звон цикад. Кажется, даже эти насекомые не могли больше терпеть беспощадный июльский зной. А уж жители деревни подавно спрятались в своих домах. Даже открытые окна не спасали от жары, поэтому каждый умудрялся почувствовать холод самыми разными способами: кто-то махал веером, что мало помогало, а кто-то прыгал в речку, пугая местную живность. Торговля не шла, да и какие сейчас покупатели, когда на улице полдень? Все в своих домишках сидят да вечера ждут. В конце улицы двое человек зашли в красиво обставленный дом. Здание было двухэтажным, деревянным, но построенным на совесть. Перед домом был небольшой огород, где росла самого разного вида растительность. Сам дом был большим и добротным; в доме были зеркала и шёлковые ткани, что не было доступно каждой семье на этой улице, и это указывало на зажиточное состояние владельца. — Это лето особенно жаркое! — сказав это, порог переступила невысокая, миловидная женщина средних лет. Голос её был полон разочарования и праведного гнева. Право слово, злиться она имела право: она торговала тканью и нитями, то есть всем тем, что нужно для вышивания. Но уже вот который день до вечера клиентов у неё кот наплакал, весь день насмарку. — Фукуко, опять торговля не идёт, да? — послышался старческий, но не потерявший живость голос. Хотя назвать его обладателя стариком можно с трудом. Острый взгляд чёрных глаз, сохранивших ясность, непоколебимый и широкий корпус ясно указывали на человека, что всё ещё был в самом расцвете своих сил. Старик сидел у низкого столика в дальнем конце комнаты, что стоял напротив входа, и пил зелёный чай, когда услышал голоса своих близких. Женщина взглянула на своего свёкра и, сделав глубокий вдох и выдох, чтобы успокоиться, ответила: — Да, Ёсинори-сан, людей как и прежде мало. Я трачу свой день на непонятно что! — всё же под конец речи она сорвалась на негромкий крик. После своей тирады Фукуко почувствовала руки на своём плече, что успокаивающе поглаживали её. — Дорогая, давай попробуем успокоиться? — обладателем данного голоса и пары рук был её муж — Мамору. Или же наиболее известный в деревне как Мамору-сан. Один из самых именитых и лучших лекарей деревни Ансэй. Мамору был загорелым, широким в плечах и с мягкой улыбкой на губах. Фукуко на это лишь вздохнула и в очередной раз попыталась успокоиться. Но как можно просто взять и успокоиться? Дело ведь не только в том, что торговля не идёт! А в том, что эту самую торговлю по вечерам ухватывает другая торговка, будь она неладна, Орихиме! Как только спускается вечер, она тут как тут: появляется со склона горы, всегда красивая и собранная, в своём самом лучшем кимоно, и продаёт всем свои шёлковые платки по смехотворной цене! Вот поэтому и товар Фукуко никто не хочет покупать. Да и не только она, но и другие торговки тканью пострадали от хитрых рук предприимчивой соперницы. Пока женщина раздумывала обо всём этом, со стороны наблюдала остальная часть их семьи, а если быть точнее — бабушка семейства, а по совместительству жена Ёсинори — Сатико-сан, уважаемая в деревне женщина. И замыкала ряд наблюдателей их маленькая... хотя какая уже маленькая? Ей ведь уже двенадцать! Совсем выросла их кроха. В общем, их племянница Ринэ, дочка брата Мамору. Она с улыбкой наблюдала за перепалкой её дяди и тёти; она особенно любила такие моменты, когда в её семье люди показывали свою любовь к другим. Она с нежностью в глазах наблюдала за ними, попутно заканчивая свою вышивку. Вышивала она оберег для своего дома, своей семьи. Оберег был в форме четырехлистного клевера, исполнен в разных оттенках зелёного, а на свету солнца он создавал самые причудливые узоры. Ринэ любила свою семью: умного и весёлого дядю Мамору, активную и яркую тётю Фукуко, строгого, но справедливого дедушку Ёсинори, добрую и мудрую бабушку Сатико, детей дяди и тёти ну и, конечно, своих родителей. А где-то совсем рядом, несмотря на зной и жару, бегали по улице дети Мамору и Фукуко. Родители же Ринэ оставались в семейной аптекарской лавке. Впрочем, это был один из таких обычных дней малышки Ринэ, который бы закончился, а завтра наступил бы новый. Тётушка снова негодовала бы, а госпожа Орихиме снова ловко продавала бы свой товар, попутно обучая Ринэ некоторым тонкостям вышивания, а та бы с радостью этому училась, чтобы порадовать свою бабушку.

***

Солнце скрылось за горизонтом, попутно выгоняя всех из своих домов. Люди ручьем посыпались на улицу, что всё ещё сохраняла жару. Торговцы спешили снова открыть свои лавки и выставить товар в самом лучшем виде. Люди сновали по улице по своим делам: кто в лес за редкими травами, кто к колодцу наполнить резервуары воды. Дети выбежали на улицу один за другим, не боясь обгореть; впрочем, когда солнце их останавливало? Они бегали, кричали и гонялись друг за другом. А жизнь в доме семейства Камия продолжалась. POV: Ринэ «Как только наступил вечер, тётушка сразу же ушла в свою торговую лавку. А дядя — в нашу аптекарскую лавку помочь папе, значит, мама уже скоро вернётся, да?» — думала я, разглядывая стежки на моём новом обереге. Недавно я прочитала в одной книге, что трава по имени клевер означает удачу и защиту, и я сразу же подумала, что обязана вышить её и повесить в доме. — Ринэ, доченька, поможешь мне приготовить ужин? — сказала бабушка. Посмотрев на неё, я увидела, что она начала чистить овощи. По набору продуктов, а точнее — по большому количеству картофеля, зелени и мяса на столе, я поняла, что мы будем есть никудзягу. Я живо вспомнила её аромат и незабываемый вкус. Сглотнув вязкую слюну, я ответила своей любимой Сатико-сан: — Конечно, ба-сан, что мне сделать? Бабушка, охнув и вздохнув, жалуясь на старую спину, ответила: — Начни с резки мяса, пусть кусочки будут крупными и квадратными, хорошо? Улыбнувшись ей, я лёгким голосом, припеваючи, сказала: — Хорошо Пока я резала мясо, попутно напевая какую-то незамысловатую песню, с улицы слышались громкие вскрики и смех детворы; стоял лёгкий запах зелени и мяты, начиналась вечерняя прохлада. Мы с бабушкой быстро разобрались с приготовлением ужина, настолько быстро, что даже матушка ещё не успела прийти. Я маялась бездельем, действуя на нервы окружающим, как вдруг услышала лёгкий, будто хрустальный голос женщины. Этот голос я узнаю из тысячи — это ведь Орихиме-сан! Я вскочила на ноги, намереваясь пойти к ней и поздороваться, но сначала нужно было спросить разрешения. Я хотела было уже открыть рот, как дедушка, увидев моё взбудораженное состояние, улыбнулся и сказал: — Ну-ка, глядите, а, как встрепенулась! Ладно, ладно, иди к Орихиме-сан, только не докучай ей, ладно? — наставительно пробормотал он, впрочем, не скрывая веселья. Я, услышав разрешение, в тот же миг схватила вышивку и, уже обуваясь, громко прокричала: — Конечно. Не волнуйся! Ответом был смех стариков. Выбежав на улицу, я почувствовала вечерний ветер и самые разные ароматы специй и выпечки, что гуляли по уголкам нашей улицы. Оглянувшись, я увидела её: красивую молодую девушку в синем безупречном кимоно и с таким же оби. Её тёмные волосы были заколоты кандзаси, губы слегка обведены светло-красной помадой, на них застыла мягкая улыбка. Я добралась до неё быстрыми шагами, не переходя на бег, хотя хотелось очень сильно, но мне нужно оставаться воспитанной, чтобы не порочить нашу семью. Орихиме-сан же уже ждала меня. Она приветственно помахала мне рукой, а я, подойдя к ней, поклонилась и заговорила: — Здравствуйте! Как ваши дела? Торговля хорошо идёт? Она засмеялась, услышав мой напор и шквал вопросов, и мягко ответила: — У меня? Всё отлично. А у тебя как? Вижу, у тебя полно энергии сегодня? — чуть задумавшись, она продолжила: — Торговля — она идёт хорошо, но ведь ты спросила не ради этого, да? А чтобы понять, закончила ли я её, чтобы я могла учить тебя, так? — Лукаво улыбнувшись, она раскрыла все мои планы. Изящным жестом поправляя украшение на голове, она ждала мой ответ. Я же покраснела от того, что мой «гениальный», на мой взгляд, план так быстро раскусили. Поняв, что утаивать уже нет смысла, я вздохнула и, чуть смущаясь, еле слышно ответила: — На самом деле вы правы, — и замолчала, не зная, что дальше сказать. Орихиме-сан лишь легко погладила мои волосы, чуть растрепав их, из-за чего они ещё сильнее начали развеваться на ветру. Девушка, наклонив голову набок, имитировала бурный мыслительный процесс. От её ребячества мне захотелось рассмеяться; впрочем, прятать улыбку я не стала. Увидев мой смех, девушка улыбнулась в ответ и сказала: — Тогда пойдем к нашему любимому валуну. Сегодня я научу тебя основам когин-дзаси — это такой особый подвид сашико, где вышивка идет строго по счету нитей ткани... Её голос тонул в моей голове. Пока она легко вышагивала впереди, я ходила за ней следом быстрыми шагами, чтобы не отстать, хотя я бы в любом случае не отстала, ведь девушка часто оглядывалась назад, проверяя, поспеваю ли я. Стояла вечерняя прохлада, солнце уже почти ушло за горизонт, пение цикад уже не казалось таким громким. Я иногда отвлекалась на природу, будто любуясь ею в первый и последний раз. В груди иногда возникало странное ощущение. Но я лишь тряхнула головой, продолжая слушать речь Орихиме-сан, чтобы не обидеть её. Мы остановились у большого валуна. Она поставила свой деревянный короб с платками на едва сохранивший теплоту солнца камень, сама уселась с другой стороны и, похлопав по месту рядом с собой, позвала меня. Я быстро села рядом, и Орихиме-сан начала свой очередной урок. Всё проходило как обычно, но Орихиме-сан выглядела встревоженной или грустной. Я не смела прерывать её слегка рваный рассказ, как вдруг она сама остановилась и с чуть дрогнувшим голосом сообщила мне: — Наверное, на сегодня всё. Мне нужно уходить. Прости, но это мой последний урок. Белоснежная ткань упала из моих рук вместе с ниткой и иголкой. В возникшей тишине звук падения был столь отчётливым, будто воздух застыл вокруг меня. Я в неверии смотрела на неё — мою любимую учительницу из ниоткуда. Внутри всё смешалось: боль, неверие, надежда, что это шутка. — Ты ведь шутишь, да? — тихим голосом спросила я. Горечь в её словах можно было явственно ощутить в воздухе: — Увы, нет. Но я ведь тебя многому научила, да? Я научила своё «солнце» многому из того, что умела сама. Её слова резали лучше любого ножа. За короткое время, всего лишь какой-то месяц, я так привязалась к ней; она стала не только той, кто учил меня искусству вышивания, но и почти старшей сестрой. Хотелось плакать, но слёзы не шли. Она осторожно приблизилась ко мне и обняла в первый и последний раз. Я замерла, ощущая ледяной холод её тела и её горячие объятия. В этот жест она вложила всё: извинения, напутствие и прощание. Весь оставшийся путь прошёл будто в тумане. Как дошла до дома — не помню, хотя предполагаю, что меня проводила Орихиме-сан. Вспоминая о ней, я ещё больше грустила, но дать волю эмоциям не могла. Домашние пытались успокоить меня и развеселить, но они не понимали масштаба моей трагедии. Я отказалась от ужина и сидела в своей комнате, абстрагируясь ото всех, тупо глядя в стену, как вдруг услышала нечеловеческие крики. Так кричит человек на смертном одре. Все краски мира будто вновь вернулись ко мне: я снова услышала вопли женщин и детей, почувствовала металлический запах крови. Я не успела всё обдумать, как услышала глухой стук о стену нашего дома — в него будто прилетело что-то тяжёлое и явно живое, судя по стону. О Господи! Что происходит? Что это?! Я дрожала всем телом, желая оказаться рядом с близкими. Хотела было двинуться к ним в другую комнату, как вдруг замерла от нечеловеческого смеха. Смех был громким, издевающимся и странным. Я застыла, натянутая как струна; всем телом ощутила опасность, всё моё естество кричало: «Беги!». Всё вокруг завертелось в страшном ритме. Вот платки Орихиме-сан вспыхнули алым цветом, и на них возникли глаза — уродливые, прожигающие до дыр своим едким взглядом. Я ужаснулась, крик застрял в горле. Оцепенение исчезло лишь тогда, когда я услышала громкий крик отца: — Ринэ, прячься и не выходи оттуда ни в коем случ..! Договорить он не успел: его слова сменились на надрывный крик. Опять послышался тот чёртов смех! Будь он проклят! Вдруг голос отца резко оборвался, и я, как сквозь толщу воды, услышала яростный рёв дедушки: — Убирайся, тварь! Что-то с громким стуком отлетело в стену. Мама, бабушка, тётя — все кричали в унисон. В этой какофонии самого настоящего ада я вдруг ощутила ясность ума. В голове была лишь одна мысль: «Прячься! Прячься! Прячься!». Завертев головой, я увидела деревянный сундук в углу комнаты — в нём тётя хранила свои запасы ткани. Сундук был большим и добротным, как раз таким, чтобы я смогла в нём поместиться. Не раздумывая ни секунды, я быстро залезла внутрь, боковым зрением замечая, как за всем этим следил тот жуткий глаз на платке. Вены на нём то выступали, то исчезали, но взгляд явно следил за моими действиями. Я залезла в сундук. Внутри было темно, тесно и страшно. Спрятавшись, я продолжала отчётливо слышать крики моих близких: истошный вопль мамы, недетские крики моих двоюродных братьев и сестёр, обезумевший клич тёти. Всё смешалось воедино. Я сидела, затаившись как крыса, слышала, как убивают мою семью, и лишь ожидала, когда придёт мой черёд. Хотелось зарыдать в голос, выйти отсюда и исцарапать ту тварь, что терзала родных в соседней комнате, но я лишь сидела, поджав ноги, не проронив ни капли слёз. Думать стало невозможно. Было слишком много вопросов: откуда в платках Орихиме-сан эти жуткие глаза? Что вообще происходит? Что за напасть к нам пришла? Вдруг всё стихло. Звуки, запахи — всё исчезло. Я лишь ощущала, как глухо и быстро бьётся моё сердце. От осознания неминуемой смерти и переполнявших меня эмоций я не заметила, как отключилась. Успела лишь почувствовать, как моя голова упала на разноцветную ткань, глаза закрылись, и я впала в беспамятство.