But He’s My Man

I stay home and make his dinner,

Even though somehow he keeps getting thinner.

Натаниэль воспринял новость о рождении пальметтовой лисы с безудержной сияющей радостью ребёнка, которому подарили питомца — того самого, о ком он мечтал по ночам, загадывая заветное желание на падающие звёзды. Он громко воскликнул от счастья и даже намеревался встать с постели, забыв о ломоте в костях и дряхлых мышцах, но Эндрю вовремя остановил его безумный порыв. — Любовь моя, это настоящее чудо! — Натаниэль сжимал мужа в слабых от болезни объятиях, целуя везде, докуда мог дотянуться. Эндрю жмурился, когда губы Натаниэля находили его едва заметно улыбающиеся глаза, однако не отпрянул, прижавшись ближе. — Настоящая пальметтовая лиса! Ты можешь себе представить? Соседние сюзерены обзавидуются, узнав, что именно на наших землях появился первый лис такой благородной породы за целую сотню лет. Они-то неженки, кроме кошки, наверное, ничего и не видели! Натаниэль назвал земли «наши», хотя по праву принадлежали они только ему, и тем не менее, вопреки нерадивым соседям, барон никогда так не считал, щедро деля с супругом всё годами нажитое имущество. Ради заливистого смеха и ослепительной улыбки, от которой по телу разливалось тепло, словно от пряного имбирного вина, Эндрю всё-таки решился на недолгое отлучение от загруженных дел замка и постоянного ухода за мужем, мысли о котором не давали ему покоя. Натаниэль красноречиво заверил, что умирать в его отсутствие не собирается. Эндрю это не особо надёжное заявление не убедило. Ледяные испарины, выступающие на величественном лбу, кожа, обретающая нездоровую восковую белизну, неизменно, как бдящий неотвратимый рок, накатывающая горячка по ночам, пекущая изнуряющим жаром, становились всё чаще и сильнее. Натаниэлю, к глубочайшему горю всех жителей замка и величайшей скорби его семьи, не становилось лучше. Рене испробовала все известные ей методы исцеления, и если Аарон не отправит ответное письмо и не приедет сам, Эндрю притащит его за шкирку, как провинившегося котёнка. Одному отправляться в лесничество ему не разрешили. Натаниэль приставил к его небольшому эскорту двоих рыцарей-вассалов, своих друзей — Мэтта и Дэн. Эндрю не был против, но предпочёл бы отправиться в одиночестве: не хватало ещё слышать рядом сопливое сюсюканье влюблённой пары, в то время как у самого Эндрю альфа медленно гнил на глазах. На самом деле Эндрю не был ворчливой бабушкой, брызжущей ядовитой слюной на молодожёнов, но лично он никогда не проявлял нежность на публике, полагая, что любовь должна оставаться за закрытыми дверями спальни. В детстве, когда Ники с громким скандалом из-за состоявшейся свадьбы ушёл из родительского дома и привёл своего жениха Эрика в их новое, пока что не обжитое совместное жилище, они как двое голубков противно ворковали друг с другом, забывая о посторонних людях вокруг. Эндрю с Аароном тогда чуть не стошнило прямо на новоиспечённых супругов. К конюшням Эндрю сошёл уже в дорожном одеянии. Поверх мягкой белой льняной рубахи было надето зелёное платье цвета летнего леса, из плотного сукна, с добротным разрезом от бедра — для верховой езды. Узкие рукава были туго перетянуты шнурами от локтя до запястья. На плечи накинута короткая пелерина из вощёной кожи, отталкивающая утреннюю сырость. На поясе висел нож в богато украшенных ножнах и взятый на всякий случай кошель из той же прочной кожи, что и его высокие сапоги. Оседлав лошадей, они отправились в недолгий путь — минут двадцать быстрой езды. Любимица Эндрю, гнедая Толстая Лошадь Маккоттерсон, снова набрала за зиму пару килограммов; он с материнской заботой погладил её по шее, разглаживая спутавшиеся колтуны на гриве. Натаниэль как-то, смеясь, пошутил, что скоро его лошади понадобится другая лошадь, чтобы перевозить такую большую тушу. До бревенчатого домика лесничего в лесной роще, на каменном фундаменте, с высокой крышей из дранки, они доехали в тишине. Мэтт пару раз пытался сделать жене комплименты по поводу и без, но, получив холодный, уничижительный взгляд Эндрю, тут же замолк. Дэн посмеялась, но учтиво промолчала, ничего не говоря. Вдова Рэндли Бойд, мать Мэтта, похоронившая своего жестокого мужа несколько лет назад, была женщиной суровой и, как выражался Мэтт, «с железной хваткой». Эндрю такой тип людей безмерно уважал, поэтому без раздумий сделал её лесничей земель Натаниэля, обеспечив кровом и работой. В мире, полном лжецов и лизоблюдов, иногда не хватало нелицеприятной прямолинейности. Рэндли встретила их с расставленными по бокам руками. Рядом, виляя хвостом, крутилась её недавно ощенившаяся собака с бурой шерстью и белым пятнышком на носу — будто нелепая клякса, оставленная неопытным художником. Двое щенков бегали рядом: один, что пошустрее, играючи бил лапой своего брата, тщетно пытающегося от него убежать, наворачивая круги вокруг матери. Рядом с домом, огороженный небольшим деревянным забором, стоял аккуратно возделанный огород с тремя цветущими яблонями разных размеров. Рэндли не была любительницей копаться в земле, но всякий крестьянин, даже при замке барона, без хозяйства обречён на голодную смерть. — Баронесса, что с вами? Вы тоже заболели? Выглядите как на похоронах! — бесцеремонно воскликнула Рэндли, раскинув руки в приветственном жесте. Её грузная, но ещё полная сил дородная фигура была облачена в просторную серую тунику, перехваченную в талии простым верёвочным поясом, а глубокий вырез на шее едва придерживал шнуровкой пышную грудь. Из-под коротких, до локтя, рукавов виднелись загорелые, сильные руки. Поверх, на случай ветра, был накинут короткий грязно-бежевый безрукавный плащ, а на голове, над заплетённой тугой русой косой, красовался белый чепец, края которого, как два крыла, обрамляли круглое, открытое ветру и солнцу лицо. Щенки, заметив гостей, опасливо прижали уши к вискам, дрожа как осиновый лист, а их мать, приняв защитную боевую стойку, загородила детей лапой. Мэтт и Дэн, словно устыдившись возмутительного вопроса, отвернулись, скрывая предательски промелькнувшую печаль на лицах и боль о судьбе друга-барона. Эндрю никак не среагировал на грубое замечание — он и без того осознавал, каким мертвенно-призрачным стал за злосчастный месяц. — Говорят, вы видели щенка пальметтовой лисы? — сменил тему Эндрю, спешившись с Маккоттерсон. Гнедая капризно замотала головой, не желая прощаться с хозяином, и, продолжая бить копытом о землю, не вовремя своевольничая, далась Мэтту привязать себя к стойбищу со свежим сеном. — Да, дня три назад, — рассказала Рэндли, топнув ногой, когда псина начала предупреждающе рычать на гостей. Почувствовав неодобрение хозяйки, та тут же замолчала, вздыбив холку. — Мать умерла от волков, вороны выклевали ей глаза, склевав последние остатки мяса, а щенок прижимался к её трупу и скулил, как человеческий младенец. Я хотела его погладить, а он оскалился и цапнул! Вот дурак, ещё и протянутую руку помощи кусает. Но прежде чем я покажу лисёнка, я хочу, чтобы вы, баронесса Эндрю, посмотрели на моего гостя. Если этого негодяя, сожравшего половину моих запасов, можно так назвать. — Гость? — недоумённо переспросил Мэтт, вернувшись от лошадей. — Матушка, ты не говорила, что у тебя кто-то гостит. Отмахнувшись, как от чего-то неважного и незначительного, Рэндли подошла к сыну и невестке, обняв по очереди каждого: Мэтта она, как ребёнка, потрепала по щекам, словно он всё ещё был пухлым мальчишкой, каким она помнила его в детстве, а Дэн стиснула в своих объятиях так сильно, что Эндрю, кажется, услышал хруст рёбер с позвоночником. — Он шатался по лесу вчера поздно вечером, я чуть не пристрелила его из лука, приняв за очередного браконьера, но он заявил, что он монах-пилигрим из Восточного аббатства Святого Креста, — освободив из своего плена побледневшую Дэн, Рэндли серьёзно посмотрела на Эндрю. Его она, к счастью, обнимать не стала — знала, как тот реагирует на прикосновения чужих. — Говорит, что хочет поговорить с вами наедине. — Как его имя? — настороженно поинтересовался Эндрю. Новых людей на своих владениях он не любил: все они были возможными угрозами для власти его ослабленного мужа. Щенки приблизились к нему с опаской и боязливым любопытством и стали обнюхивать сапоги Эндрю; их мать быстро оттащила каждого, недовольно пищащий, за шиворот. Эндрю невольно усмехнулся — чем-то эта псина напоминала ему себя, когда Робин и Джордж, не слушаясь, бросали друг в друга игрушки или убегали за стены замка поиграть с друзьями-крестьянами, щедро подарив папе и отцу пару седых волос. — Дрейк Спир. Эндрю, доставая воспоминания о знакомых людях из закромов памяти, угрюмо нахмурился, омрачив свой и без того мглистый, понурый вид. Это имя он слышал впервые. — Он заявил, что знает о неведомой хвори, сразившей барона, и у него есть необходимое лекарство, — неуверенно сообщила Рэндли, сложив руки на пышной груди крестом. — И хочет поговорить с вами наедине по этому поводу. Гнусный шарлатан. От злости Эндрю сжал губы до побеления. Его доблестный муж тихо умирал, а какой-то Дрейк смеет заявлять, что знает исцеление от недуга больного, которого и в глаза-то никогда не видел. Эндрю обязательно с ним увидится наедине, выполнив заветное желание незнакомца, но не для разговоров, а чтобы хорошенько вдарить по наглой роже. Мэтт с Дэн переглянулись заговорщицкими взглядами — они тоже не верили пустым обещаниям. Даже славная Рене не смогла найти причину, а некий Дрейк сразу говорит о лекарстве. — Вы ему доверяете, раз решили поселить у себя? — спросил Эндрю, подходя к дому вместе с остальными. Его гнев был плохо скрываем, но он и не пытался. — Нет, — честно ответила Рэндли, положив ладонь на ручку двери, заставив сына удивлённо округлить глаза, а Эндрю — понимающе кивнуть. Откровенность и прозрачность намерений лесничей его тепло радовали. — Но барон Натаниэль сделал многое для моего сына, в то время пока я, как непутёвая мать, отсутствовала, пытаясь найти достойную работу. — Матушка, ты не виновата... — начал Мэтт, но Рэндли твёрдым взмахом руки его перебила. — Я желаю долгого здоровья вашему мужу, — её глаза на секунду смягчились и стали как у Бетси. Эндрю дрогнул, почувствовав себя вновь бесприютным, побитым маленьким ребёнком без надежды на счастливое будущее. — И если Дрейк и правда знает лекарство, а мы сочтём его за лгуна, я себе этого никогда не прощу. Себе Эндрю тоже никогда не простит, если из-за собственного неверия Натаниэль уйдёт из его жизни. Настойки из шалфея и полыни, приготовленные Рене, не помогали. Молитвы тоже — Эндрю никогда не верил в Бога и не уповал на его милость, но несчастье заставило пару раз преклонить колени у иконы. Усталые жители замка уже попросту опустили руки — горе медленно и верно забирало последние крохи мирной, радостной жизни. Дом лесничей представлял собой одну большую комнату с открытым очагом, над которым висели коптильные цепи. Запах дыма, кожи и сушёных трав отдавал горечью, вяжущим вкусом на языке. На стенах висело оружие Рэндли — не просто украшения для восхищения гостей, а побывавшие на множестве охот терновые луки, рогатина и ножи с серебряной гравировкой. Дрейк Спир, мужчина лет на десять старше Эндрю, как хозяин сидел за столом, поедая мясо убитого оленя из глиняной посуды. При появлении разъярённого Эндрю, уверенно шагнувшего внутрь, он широко заулыбался, вытирая жирные пальцы о кухонную тряпку. Выглядел гость опрятно, пусть и небогато, но у Эндрю он вызвал отталкивающую неприязнь: жилистый, с узкими, но сильными плечами, на котором висела не по размеру грубая рубаха из неотбеленного льна; серые потрёпанные штаны в некоторых местах разорваны до мелких дыр. Совсем не похоже на одеяние пилигрима — впрочем, нечему удивляться, ложь и есть ложь. Эндрю хорошо разбирался в людях, и в Дрейке он чувствовал необъяснимую опасность, хотя его добродушная улыбка говорила об обратном. — Баронесса, я так рад вас встре... — Кто вы? — командным тоном потребовал ответа Эндрю, садясь напротив за стол. Дэн встала рядом с ним, а Мэтт с матерью на всякий случай — около гостя, следя за его руками. — И что вы делаете на землях моего мужа, барона Натаниэля? Грубое прерывание приветственных речей Дрейка разозлило, но ни злость, ни замешательство на его лице не отразились, не считая нервного подёргивания бровью, которое Эндрю больше рассмешило, чем возмутило. Сделав пару вдохов, Дрейк продолжил с тем же весёлым задором: — Я странствующий монах из аббатства Святого Креста. На мой дом напали неизвестные, всё аббатство сгорело, и я был из числа немногих счастливчиков, кто выжил. Я долго печалился, но после понял, что это был знак свыше: Господь Бог направил меня на истинный путь — спасение людей не только через молитву. Моя мать была знахаркой в деревне, от неё я получил много знаний. По дороге я лечил встречавшихся мне людей от множества недугов, и все они после моей настойки исцелялись, словно по велению Спасителя нашего Иисуса Христа. Ему следовало бы взять несколько уроков умения врать у Натаниэля — у Дрейка это плохо получалось. — Ты же понимаешь, что вся твоя ложь легко раскрываема? Я могу отправить письмо в твоё якобы сгоревшее аббатство, и там чудесным образом обнаружится, что никакого Дрейка Спира у них не числится. Где твоя ряса? Где молитвенник и чётки? О Верительной грамоте, даже спрашивать нету смысла. — Эндрю сделал над собой огромное усилие, чтобы не вступить в драку прямо здесь и сейчас — неподобающее поведение для баронессы, хотя муж никогда не останавливал его от рукоприкладства. Он займётся этим позже: Эндрю ещё должен был узнать правду, а потом сможет ударить его за всё сказанное враньё. Дрейк с улыбкой на лице оцепенел. Насколько же он был глуп, если не продумал такой легчайший исход событий. Рэндли то и дело поглядывала на острый как лезвие нож, висящий на стене, а Мэтт наклонился к Дрейку поближе, тенью пригвоздив того к полу. — Могу ли я поговорить с вами наедине, баронесса? — неожиданно, с лёгким испугом попросил Дрейк, нервно постукивая пальцами по столу. — Я не врал насчёт лекарства. У меня есть необходимая настойка. Оставаться с возможным источником угрозы наедине могло стать для Эндрю непростительной ошибкой — у незнакомца с собой вполне могло иметься спрятанное оружие, или всё происходящее могло быть хорошо спланированной ловушкой для чего-то более масштабного. Эндрю холодно и непрерывно смотрел на него, анализируя каждое мимолётное движение, каждый незначительный жест, и не мог понять, что страшного представляет собой этот человек. — Так дай эту настойку при нас. В чём проблема? — подала голос Дэн. Её ладонь решительно сжимала рукоятку меча на поясе, а глаза, чёрные как сама ночь, ястребом нацелились на незваного гостя. — У меня личный разговор с баронессой, — невозмутимо пояснил Дрейк, но вся его напускная бравада бушующей волной об скалы разбивалась из-за плохо прячущейся трусливости. Такие люди, всегда тщеславно заботясь только о себе, прятали свой зад, стоило опасности, которую они намеренно дразнили, приблизиться на дюйм. — Нет, у тебя нет с ним никаких личных разговоров, — Мэтт, кажется, был готов прямо сейчас отсечь ему голову. Решение прогнать высокомерного лжеца со своих владений было единственным правильным выбором, но, как мудро заметила Рэндли, — что, если он и правда обладает знанием о выздоровлении Натаниэля, а на ложь у него есть свои безвредные причины? Эндрю сердцем чувствовал, как изнурённо, покорно и самолично, подобно дикой, обезумевшей от страха лани, загоняет себя в капкан, из которого невозможно выбраться, не отрезав ногу. — Выйдите, — громко приказал Эндрю, не отрывая взгляда от самодовольного Дрейка, добившегося своего. Мэтт, Дэн и Рэндли были недовольны решением баронессы. Они некоторое время молча простояли в доме, ожидая, когда Эндрю заберёт свои слова обратно, но он был непреклонен, и всё же статус требовал беспрекословного повиновения. Выходя, Рэндли дала Эндрю нож, а Дрейку пригрозила кулаком. У Эндрю было оружие, стражником висящее на бедре, и всё же нож Рэндли был охотничьим, намного опаснее, — заточенный так сильно, что им можно было одним взмахом порезать бумагу, — поэтому он благоразумно его принял. — Ужасная хозяйка, — сказал Дрейк, стоило двери закрыться с глухим треском, деревянной пастью поглотив собой лесничую. — Она глаз с меня всю ночь не спускала, говорила, скормит своей грязной псине. Я удивлён, что она дала мне еду. — Скажи ей это в лицо, — ледяным тоном, морозящим кожу до нутра, предъявил Эндрю, сжимая охотничий нож, острый как лезвие недавно скованного меча. Оружие Эндрю держал и раньше, но стоило быть аккуратным, как бы оно не оказалось направлено против него самого. Дрейк заметно стушевался от ироничного предложения, которое он, даже будучи в доспехах, струсил бы исполнить, или испуганно смутился от угрожающего блеска металла в изысканных, но не менее опасных руках баронессы — Эндрю склонялся к двум вариантам одновременно. Дрейк громко сглотнул застрявшую мешающим комком слюну в горле, соизволившись приподнять потупленный взор. Даже в пугающей немилости перед людьми высшего сословия, по потемневшему от чего-то неясного взгляду, то и дело вертляво падающему на шею Эндрю, и по дрогнувшим пальцам, крепко сжавшимся в кулак, его коварные намерения были предельно ясны. — Вы меня совсем не помните? — странный вопрос Дрейка с жадным блеском застиг Эндрю врасплох, даже с ножом в руках. — А должен? — нужно было скрыть неуверенность, но неужели Эндрю не смог разглядеть врага поблизости? Бред. Когда он вышел замуж, то стал более бдительным, впрочем, и до женитьбы всегда предпочитал обходить стороной незнакомых людей, опасаясь, что кто-то осмелится забрать его свалившееся на голову снежным комом рыжее счастье. Прокатившийся чугунным мячом по дому смех Дрейка заставил сами кости вместе с мышцами трястись от страха, но Эндрю был сделан из другой стали — окрепшей от долгой жестокой ковки окружающими и прохладной равнодушной закалки собственной матери. Он ударил кулаком по столу, из-за чего тарелка вместе с мясом подпрыгнула ввысь, затушив тем самым любое зловредное разгоревшееся веселье. — А теперь ты объяснишь, кто ты и зачем пришёл, — плавно растягивая слоги, произнёс Эндрю, сжимая край стола до побелевших костяшек. Дрейк спохватился, по его телу прошла дрожь от ярости и страха одновременно. Будь Эндрю простым крестьянином, Дрейк ударил бы незамедлительно, вдоволь измучив до смертельных мук. Эндрю знавал таких альф: привыкшие к беспрекословному подчинению омег, превозносящие себя над другими, возвеличивающие себя на одну ступень с Господом Богом. Но Эндрю обручён с бароном, сюзереном земель, на которых стоит этот самодовольный наглец, говорящий загадками. Обращение к нему как к грязи под ногтями неприемлемо и каралось если не смертью, то хорошей поркой. — Я наблюдал за тобой почти всю жизнь, — от промозглого тона Дрейка по спине Эндрю пробежал табун мурашек. — Но мы никогда не встречались. Я сын Кэсс. — Кэсс... — повторил Эндрю с придыханием. Некоторое время она жила в той же деревне, откуда Эндрю родом, — прекрасная одинокая женщина, иногда вместе с Бетси делилась с ним сладкими засахаренными фруктами, от которых Аарон кривился из-за слишком большого количества сахара, а Эндрю уминал за обе щёки. — Она не говорила, что у неё есть дети. — Она запрещала мне видеться с тобой, но я всё равно наблюдал издалека, пока матушка не решила уехать поближе к своей сестре и мне не пришлось тебя покинуть. Ты был так прекрасен — тонкий, хрупкий мальчишка с белоснежными локонами и большими ореховыми глазами. В то время как другие омеги уже обретали талию и округлившиеся формы, ты походил на слабого ягнёнка, беспомощного, не считая пары безобидных клыков, которые ты активно демонстрировал. — Дрейк усмехнулся, предаваясь сладким воспоминаниям. — Я всё думал, как Натаниэль смог так легко завладеть тобой — ведь ты никого не подпускал близко. Мрачное сияние в глазах Дрейка, полное страсти, преисполненное плотским влечением и сладострастной истомой, сверкало кристаллически прозрачно. Эндрю с этим развратным желанием был знаком не понаслышке — так Натаниэль смотрел на него, стоило Эндрю, пребывая в игривом настроении, медленно сбросить с себя платье перед сном, оголяя крепкие бёдра, или «случайно» обнажённым переползти через него на кровати за чем-то незначительным, выгнувшись в спине флиртующей кошкой. Но, в отличие от вожделения Натаниэля, Дрейк желал полного подчинения, низкого повиновения — так, как рыцари после осады города овладевают первыми попавшимися омегами, пока их жёны ждут супругов дома, кормя плачущих детей. Метка на шее Эндрю понуждала Дрейка отвращённо покоситься на зажившую рану от зубов — злобно, без сомнения похотливо желая наложить поверх чужой свою собственную. Эндрю резко поднялся, уронив стул позади с громким грохотом. Уверенно сжимаемый нож, направленный на Дрейка, осмелившегося смотреть на него так бесстыдно, не дрожал, словно находясь в руках бывалого воина. — Скажи мне, почему я не должен прирезать тебя как визжащего поросёнка? — Эндрю горел праведным гневом, казалось, сами его глаза пылали красным обжигающим огнём. — Потому что я единственный знаю, как исцелить вашего мужа, — Дрейк не шелохнулся, внимательно, не отвлекаясь, наблюдая за движением ножа, готовый в любой момент рвануть к двери. — Я буду готовить настойку каждый день, её нужно пить утром после сна, а вы ради каждой настойки будете выполнять моё заветное желание. — Думаешь, ты можешь ставить мне условия? — с каждой минутой Эндрю поражался его бескрайней наглости и уверенности, будто он взаправду не может умереть здесь и сейчас. — Откуда мне знать, вдруг ты хочешь отравить моего мужа? Дрейк, словно оскорбившись, развёл руками: — Используйте мою настойку на дегустаторах, я не вру вам. Мне не нужна смерть Натаниэля, мне нужен... ты. Мысль о том, чтобы раздеться перед кем-то, не говоря уже о сексе с другим — с тем, у кого не было рыжей шевелюры и кто не носил имя Натаниэль Абрам Веснински, — была настолько одиозной и глупой, что даже никогда не мелькала в голове у Эндрю. Дрейк, не скрывая, предложил тело в обмен на лекарство, но откуда Эндрю знать, не будет ли его жертва, измена самому себе и мужу, напрасной? Настойка в любом случае попала бы сначала к дегустаторам и только потом к Натаниэлю, но это не было гарантией безопасности. Аарон как-то рассказывал, что существуют яды длительного действия, которые проявляют себя по истечении времени, в момент, когда их особенно не ждёшь. Эндрю округлил глаза от удивления над собственными разгулявшимися раздумьями. Неужели он только что добровольно размышлял над исходом согласия — ужасного в своей отвратительной манере, смущающего, не прикрытого завуалированным подтекстом? — Я ни при каких условиях не возлягу с тобой. — Эндрю окинул его презрительной ненавистью, поправляя свой наряд, без изъянов сидящий на нём. За стенами послышался шум сердито спешащих сапог. — Ни живым, ни мёртвым ты ко мне не притронешься. Никто ко мне не притронется. Рэндли вошла в дом, чуть ли не выбив дверь с петель. Раскалённая от гнева, со сжатыми, готовыми к бою кулаками, она подбежала к гостю и, положив свои широкие ладони на плечи Дрейка, прижала его к полу — не столько силой, сколько его собственным страхом перед лесничей. Мэтт и Дэн позади метнулись к Эндрю, осматривая на предмет ран или любых повреждений. — Мы слышали шум, — пояснила Дэн, протянув руки к Эндрю, но тут же опомнилась, так и не прикоснувшись. — Всё в порядке? — спросил Мэтт, держа меч наготове. Эндрю их не слышал, поражённый беспорядочным предложением, на которое Дрейк ещё смел надеяться и уповать, будто баронесса согласится разделить с ним грязное, скверное ложе. За кого он его принимает? Почему все, включая Пруста, сватавшегося к нему в юности, думают, что имеют полное право на подобную мерзость? — Рэндли, — приказным тоном Эндрю повернулся к лесничей, отдавая ей нож и безмолвно благодаря за помощь, — Выгоните вашего гостя из земель моего дорогого мужа. Здесь ему не место. Уточнять причину своего недовольства Эндрю не стал, но то было и не нужно. Рэндли понимающе кивнула, грубо приступая к обязанностям. Вслушиваться в выкрикиваемые позади спины грязные слова этого гадкого подонка о будущем сожалении о данном выборе Эндрю не стал, выходя наружу. Он насильно загнал в сжимающиеся от неотпускающей дрожащего нутра тревожности лёгкие свежий воздух, закрыл глаза, настраиваясь на дальнейший день и вспоминая истинную цель приезда — а именно, диковинную лису. Голову и так стали мучить ужасные мигрени, теперь к этому присоединится противный образ идиота, мыслящего о нём в непотребстве. Дэн тактично загородила вид на выталкиваемого из хижины Рэндли Дрейка — со смачным синяком под глазом и разбитым кривым носом. На сердце у Эндрю сразу потеплело. Мэтт, спешно подойдя, размял окровавленные из-за чужой крови кулаки — похоже, мама дала ему пару уроков рукопашного боя на живом манекене. — Давайте я, баронесса Эндрю, покажу вам лисёнка, — вежливо предложил Мэтт. — Моя мама... сейчас занята. В сарае Эндрю ожидал встретить жалостливого, сжавшегося в беззащитной позе в углу, всего трясущегося, скулящего о матери сиротливого бедняжку, но, к большому удивлению, увидел скалящегося на них крохотного плюгавого лисёнка, пытающегося казаться старше и выше, чем есть на самом деле. Солнечный, морковный отлив его кое-где выдранной волками шерсти, подобный ржаному полю, переливался, стоило Мэтту отворить дверь сарая, воровато пуская утренние лучи. Щенячьи глаза с напускной отвагой боязливо бегали по троим незнакомцам, ища подвох. Эндрю и двое рыцарей молча любовались, давая лисёнку привыкнуть к новым лицам. Мэтт встал чуть вперёд, загораживая жену и баронессу от возможного нападения, на что Эндрю издал смешок, про себя потешаясь — как же безобидный ребёнок может их изувечить, не считая разодранных штанин? На затылке лисёнка красовалась запёкшаяся кровь — вредничая, он не дался Рэндли помыть себя. — Он чем-то похож на Натаниэля, когда... — проговорила Дэн, подмечая справедливое суждение, но вовремя осеклась, неуверенно косясь на Эндрю, не зная, стоит ли напоминать о несчастном прошлом барона. — Когда отец зарубил тесаком его мать, — без упрёка, спокойно закончил Эндрю, присаживаясь на корточки рядом с мгновенно съёжившимся малышом. Сколько времени прошло с того злополучного момента, а никто так и не научился без опаски говорить правду. Мэтт растерялся, поджав губы, но всё внимание Эндрю теперь было направлено на дрожащего, словно от трясучки, лисёнка, изучающего его пытливыми, с глубокой пылкостью где-то надёжно запрятанной внутри, за чёрными зрачками, от всех плохих зверей и, возможно, людей, сделавших ему больно, — любознательно сверкающими глазками. Щенок не спешил приближаться и знакомиться, Эндрю не настаивал, давая привыкнуть к тяжёлым и терпким для мокрого носика, переплетающимся запахам в воздухе. Ребёнок всегда оставался ребёнком — человеческим или звериным, не важно. — Ты настоящий бесёнок, — со слабо видимыми приподнятыми уголками губ в мягкой улыбке прошептал Эндрю, тихо, чтобы лишний раз не испугать и без того пугливого ребёнка. — Надеюсь, ты не доставишь хлопот в замке? Потому что если ты похож на Натаниэля не только рыжей шёрсткой, но и поведением, я, сверкая пятками, сбегу из этого кошмара. Лисёнок, словно услышав сердечное оскорбление, нахмурился; стоящий столбом наряженный хвост не обещал ничего хорошего. Но по прекращении мандража Эндрю увидел, что щенок понимает больше, чем большинство толстопузых баронов, умеющих вещать только со своего насиженного места в уютном тепле. — Баронесса, может, вам стоит отодвинуться от него, мало ли что — это всё-таки дикий зверь, — заботливо предупредила Дэн, наблюдавшая рядом. — Ничего страшного, если он цапнет меня пару раз, — Эндрю медленно встал, и лисёнок не испугался его огромной, отбрасываемой тени. — Я бы на его месте поступил точно так же.