But He’s My Man

I wish he didn't have to go to work.

He keeps complaining that his vision's blurred.

Когда Натаниэль сделал Эндрю предложение — нахально и совсем не романтично, как в книжках, над которыми любит чувственно вздыхать Ники, — вся семья позади ахнула от удивления. — Когда я вернусь с войны, ты станешь моим мужем? — Его соломенная шляпа, спасающая от пекущего голову летнего солнца на прозрачном голубом небосводе, потешно съехала набок, а в непослушных рыжих кудрях, которые Эндрю никогда не мог привести в порядок, застряло пару листочков и опилок — одному Богу известно, как они туда попали. Натаниэль смотрел на Эндрю с дерзкой ухмылкой вперемешку с нежностью в ставших родными конопатых чертах лица. Ответа не нашлось сразу. Эндрю, с его богатым словарным запасом посылать на три буквы неугодных людей, застыл в дверном проёме своего дома, ошарашенно осматривая друга с ног до головы, будто видел этого дурачка впервые. Предложение о браке было первым обескураживающим впечатлением; вторым, более волнующим, — но не от неожиданного признания, а из-за скрывающейся опасности, что заключалась в войне, на которой Натаниэль будет сражаться. — С чего ты решил, что я соглашусь? Натаниэль даже ухом не повёл, продолжая улыбаться той самой милой, самоуверенной улыбкой, из-за которой у Эндрю подкашивались коленки, а вцепленные в ручку двери пальцы не придавали ни капли стабильности зыбким ногам. — Это «нет»? — Он совсем не выглядел оскорблённым отказом. Одна из главных причин, почему они с Эндрю подружились, заключалась в понимании и принятии нежеланий Эндрю в чём-либо — будь то нехотение идти на речку или отказ от невинных объятий. — Это значит, я подумаю. — Эндрю был ниже друга на голову; впрочем, рост не был для него причиной смущения и объектом зависти. Снизу вверх он безупречно умел холодным взглядом заставить собеседника, даже альфу, чувствовать себя некомфортно. Но на Натаниэля это не действовало — они всегда были равны друг другу вне зависимости от второстепенного пола. Когда девятилетний Эндрю наблюдал издалека за сражавшимися на деревянных мечах альфами, Тильда отвесила ему подзатыльник, сказав, что не стоит так восхищённо разевать рот — ему держать оружие в руках точно не светит. Но восьмилетний незнакомый мальчишка, поселившийся в деревне недавно, с искрящимся весельем подбежал к нему, запинаясь о собственную ногу, и, задыхаясь от боя, пригласил сразиться на дуэли. — Но я омега, — ответил тогда ему Эндрю заезженную до дыр фразу, бесконечно повторяющуюся из искажённого злобой рта Тильды и от всех вокруг безмерное количество раз. — И что с того? — искренне удивился мальчик, представившись Натаниэлем, и только после разрешения взял за руку и повёл знакомить с друзьями — Дэн и Мэттом. Сын приехавшего жить в их деревню королевского палача был намного добрее остальных ребят, которые то и дело не подпускали Эндрю и Аарона к своим играм, шикая, как на страшных облезлых котят, прогоняя грязными тряпками. И если Аарон подолгу грустил, утыкаясь в подушку спиной к брату, то Эндрю дал себе слово не показывать горечь и унижение перед обидчиками, ходя с гордо поднятой головой. А после Натан убил Мэри, вырвав её, кричащую, обнажённую, из супружеской постели, и зарубил тесаком прямо при сыне. Однажды, в минуту редких таинственных сокровений с другом — вечеров вдали от деревни, которыми Эндрю дорожил больше всего на свете, — Натаниэль, оцепенев дрожащими губами, признался, равнодушно смотря на тихую водную гладь, что Натан не смог растерзать мать с первого раза и ему пришлось занести ещё три удара, пока Мэри не издала последний вздох, вместе с промозглыми, до самой души стенаниями Натаниэля, умолявшего прекратить убивать маму. Он случайно попал под тесак и получил огромную рану на полплеча. На том берегу речки Натаниэль приспустил рубашку; лицо его то бледнело, то вспыхивало румянцем от невинных касаний Эндрю к коричневому, плохо зажившему шраму. Сир Дэвид Ваймак через год, узнав о смерти сестры, покарал Натана тем же кровожадным способом, повторив убийство Мэри. Король Ичиро, недовольный потерей палача, взбешённо гневался; Эндрю до сих пор удивлён, как сир Ваймак вообще остался жив. Но после возмездия Ваймак благополучно взял Натаниэля к себе в качестве пажа, воспитывая праведно и справедливо наравне с собственным сыном Кевином. После этого Эндрю не видел Натаниэля долгие пять лет — ужасная, мучительная до истомы разлука, ставшая причиной глубоких страданий. Они вели секретную переписку: Эндрю, в отличие от остальных деревенских, был грамотным — Натаниэль научил их с Аароном чтению и письму, покуда ещё была жива его мать. Вскоре Тильда узнала правду и запретила Эндрю общаться с порочным мальчишкой, только вот Эндрю жалкий писк никчёмной матери не сильно волновал. Но Натаниэль вернулся обратно — теперь уже с благородным титулом оруженосца Дэвида Ваймака. Не сумевшая до конца отмыться грязная кличка «сын палача» сулила злое глумление и бранные насмешки от любой дворовой суки, возомнившей своим долгом полить его помоями с ног до головы. Но, как и обещал, Натаниэль с достоинством выполнил невинную детскую клятву — совсем не принуждающую к исполнению, легко забывающуюся спустя годы взросления. — Я не останусь с дядей Ваймаком, — как-то заявил Натаниэль, когда они с Эндрю на опушке леса пили тёплое парное молоко с плавающей в кружке собранной малиной, испачкав весь рот в пузырчатой пенке. Это был их последний день перед пятилетней разлукой, — Он год не знал о смерти матери, а тут вдруг решил явиться и помочь. А дядя Стюарт? Он даже не написал в ответ, когда я кое-как нашёл ворона и отправил ему весть. Чехать я хотел на такую помощь, однако и одному жить не смогу. Бетси зовёт к себе, но я вижу, как она сама сводит концы с концами. Стану пажом, потом оруженосцом, а следом и рыцарем, приду обратно, заберу тебя, и мы уйдём куда-нибудь далеко-далеко. Эндрю не посчитал нужным взять во внимание его детскую решимость, ошибочно приняв за пустую болтовню, но Натаниэль и правда явился — и теперь стоит за его порогом: горделивый, мужественный, облачённый благодаря великодушному патрону в богатый дублет из синего шёлка с серебряным шитьём и пышными буфами на рукавах. Появившаяся позади сына Тильда Миньярд зыркнула на ненавистного всей деревней Натаниэля с нескрываемым отвращением, скривив мокрые от очередной бутылки медовухи губы. Всеобщая беспричинная неприязнь к другу заставила Эндрю беспомощно сжать кулаки, превознося ненависть к самому себе за слабость, за неумение защитить близкого человека до вершины высокой скалы. — Сын палача, ты думаешь, кто-то захочет себе такого жениха? — Она уже изрядно выпила, слегка пошатываясь на ногах. Испуганный Аарон, пряча полные стыда глаза, через минуту оказался рядом с матерью и попытался увести её обратно спать, но Тильда наотмашь ударила его по щеке. — Я уже присмотрела для сыновей более достойную партию. Пруст — зажиточный мужчина, он, конечно, в возрасте, но и в свои пятьдесят восемь с лёгкостью сможет зачать наследника. За один лишь страх, появившийся на вечно радостном лице Натаниэля, за его опущенный в пол опечаленный взгляд Эндрю был готов ударить собственную мать — точно так же, как она постоянно колотила их по поводу и без. А об этом Прусте даже думать не хотелось. Как-то, придя в гости свататься, он попытался полапать Эндрю, забравшись потными шаловливыми руками под юбку и сжав до боли плоскую грудь, — когда Тильда будто случайно, невзначай понадобилось выйти в огород, а Аарон пропадал в гостях у Ники, оставшись с ночёвкой после очередного избиения за свидание с Кейтлин. Эндрю тогда разбил все костяшки об огромный нос этого «зажиточного» извращенца. — Мама, хватит, ты пьяна, — мягко пытался уговорить Аарон буйную Тильду, безуспешно тяня её обратно в сторону спальни, но той было абсолютно плевать, что противно щебечет её сын под ухом. — А я не у вас спрашиваю, — огрызнулся Натаниэль, показывая клыки. Собравшись с духом от упоминания работы, мягко говоря, нелюбимого, а точнее сказать, люто ненавистного им отца, он живо тряхнул головой, прогоняя болезненные воспоминания. Что-то в груди пылало приятно согревающим огнём каждый раз, стоило только Натаниэлю обнажить свои острые зубки. В темнице рёбер у Эндрю встрепенулась отопрянувшая от долгого сна синица — резвонько забившаяся, рвавшаяся вырваться на волю и прижаться облезлыми крыльями к сердечному, родимому другу детства. — По традиции ты должен попросить у хозяина дома разрешения на свадьбу. А так как мой супруг умер, ты должен просить у меня! — взревела Тильда, оттолкнув Аарона от своей руки так сильно, что он попятился спиной к брату и чуть не упал. Эндрю вовремя поймал его и поставил на ноги; Аарон не унимался, намереваясь снова подойти к матери, но Эндрю сжал его мёртвой хваткой. — Я срать хотел на ваши традиции, — прорычал Натаниэль и, потеряв всякий интерес к неугомонной Тильде, взглянул на Эндрю, полный обожания, а не надоедливой жалости, вставшей неуместной костью в горле, — ласковым взиранием. — Его Величество король Ичиро Морияма, верховный сюзерен над бароном этих земель, приказал забрать завтра рано утром каждого альфу, умеющего держать оружие в руках, для похода на соседнее королевство. Я буду почётно сражаться как оруженосец сира Дэвида Ваймака. Эндрю затрясло. И, видимо, Аарон, уловивший неверную дрожь, с перепугу растерянно застыл, позабыв сопротивляться — таким брата он ранее не видел, да и Эндрю никогда бы не решился по своей воле показать страх. Но вопреки желанию, собственное тело снова подвело его, выдавая накрывающий оглушительными волнами, как при сильном шторме, испуг. — Ты полный идиот, если думаешь, что война хоть капельку похожа на те игрушечные бои, которые вы устраивали с Мэттом и Дэн. — Холодные слова, стрелой слетевшие с губ, нисколько не убавили решительный огонь Натаниэля. — Я знаю, что такое ужас, — уверенно заявил он. — Но это моя единственная возможность избавиться от клейма сына палача. После того как война закончится — Его Величество Ичиро заверил, что на это потребуется максимум полгода, — у меня будут деньги, я смогу забрать тебя куда-нибудь подальше, где мы построим свой дом: без моего отца и твоей матери. Тильда уже совсем не стояла на ногах и даже не сразу среагировала на упоминание себя в устах Натаниэля. Прислонившись к стене, она прикрыла глаза и в наступающем блаженном хмельном сне медленно сползла вниз. Аарон, освободившись от ослабленной из-за волнений хватки, подбежал к матери и наконец-то увёл её в дом, громко хлопнув дверью. Густую тишину, повисшую между ними, спёртую от бушующих в груди чувств и ненависти ко всему миру, можно было без труда резать ножом. Натаниэль не спешил продолжать, а Эндрю не знал, что ответить. Натаниэль был лихим парнем, вот только сможет ли он увернуться от сотни мячей, сабель, клинков и стрел, норовящих проткнуть его задиристо бьющееся сердце? — Приходи ночью на заброшенный сеновал, — внезапно странным, глухим тоном промолвил Эндрю, помяв губы. — Не спрашивай, просто приходи. Натаниэль опешил, но молча кивнул. Тот пристроенный к дому сеновал стяжал дурную славу из-за давно повешенного в нём мужчины, и, пускай тело давно закопано, а вонь давно выветрилась, проходящие мимо бабки быстрой скороговоркой начинали молиться, ускоряя шаг. Естественно, Натаниэль не догадывался, с каким неприличным намерением его позвали в странное для встреч место; Эндрю очень сомневался, что он вообще знает, чем альфы отличаются от омег, кроме очевидного умения рожать. Они одновременно отвернулись друг от друга, не попрощавшись, — пока не время для слезливых обещаний о скорой встрече, которые, возможно, никогда не будут выполнены, проткни Натаниэля на войне враг покрупнее и половчее. Он был мальчишкой, мастерски умеющим обращаться с мясными тесаками, мечами — и не только деревянными, — скрываться от безумного отца, когда тот был не в духе, но Натаниэль по-прежнему оставался пятнадцатилетним парнем, не знающим ничего о жизни. — Даже не думай, — мерзко гаркнула Тильда с кровати, будто прочла порочащие мысли прошедшего мимо неё Эндрю. — Выйдешь за него — и домой можешь не приходить. Слушать мать, разрушавшую свою жизнь самолично, забываясь в алкоголе, словно в молитве, Эндрю точно не собирался: она была не самым лучшим примером для подражания. И если Аарона она ещё смогла подстроить под себя, сломав, как хрупкую от морозов ветку, жестоким контролем, невзирая на усилия Эндрю отучить беспутного близнеца потакать её унизительным прихотям, то своего второго сына Тильда увидит смиренно и послушного только в гробу — и то не факт, зная его зловредность. Закрывшись в общей с Аароном комнате, с горем пополам смиренно делённой, Эндрю посмотрел на себя в потрескавшееся маленькое пыльное зеркальце, взятое с полки. Стоит, наверное, привести себя в порядок до вечера: сделать красивую причёску, переодеть грязное потрёпанное платье в нечто напоминающее парадное и стащить у Ники пару жемчужных серёжек, подаренных Эриком, — правда, потом придётся придумывать отговорку, куда он такой красивый собрался. Но с другой стороны, нужны ли эти несуразные церемонии? Его ведь будет ждать Натаниэль, а не незнакомый знатный барон. Какое Натаниэлю дело, что на Эндрю надето и что торчит в ушах? Они в детстве вместе убегали от разозлившихся соседских гусей, кубарем свалившись на землю, — тогда о чистоте и приличиях никто из них не заботился. И всё же ради знаменательной, смущённой юной неуклюжестью встречи Эндрю хотелось выглядеть красиво, нарядно. Хоть раз в жизни он мог себе это позволить. Дверь приоткрылась, впуская внутрь мрачную тень, отбрасываемую на стену. Эндрю было решил, что это Тильда опять пришла читать ему нравоучения, но в отражении зеркала показался его побитый двойник — худое тельце Аарона с осунувшимся лицом и с синяком вокруг глаза. Немедля, в ту же минуту, Эндрю оказался рядом с ним, осматривая сине-фиолетовое пятно, расползавшееся, кажется, всё шире и шире. Аарон цыкнул, пытаясь отодвинуться, но Эндрю не дал ему освободиться, пока полностью не осмотрел рану и не убедился в отсутствии других серьёзных повреждений. — Я ей руки оторву, — сквозь сжатые от злости зубы процедил Эндрю, развернувшись на пятках и подойдя к простому деревянному сундуку в поисках приготовленной Аароном мази. Его брат баловался врачеванием и часто читал по ночам книги о знахарстве, с мешающей Эндрю спать зажжённой свечой. — Не оторвёшь, — заступился за мать Аарон, угрюмо сложив руки на груди и наблюдая, как Эндрю безуспешно пытается найти мазь. Затем цокнул и, подойдя к полке, встал на цыпочки, беря заветную баночку, чуть не уронив тарелку с запечёнными в мёде яблоками от любезной соседки Бетси. Эндрю безмерно раздражало, как Аарон слепо любит того, кто его постоянно избивал и унижал. Если бы Натаниэль хоть раз позволил себе подобную дерзость, то сразу был бы выгнан за порог с парой ножевых ранений. Никто и никогда не смеет так обращаться с Эндрю — многие пытались, но пока что никому не удавалось сломить его непоколебимую стойкость. Пожалуй, Аарону стоило хотя бы один раз не закатывать глаза, а всерьёз послушать братского совета. — Зачем ты пригласил Натаниэля? — с брезгливостью, словно громкий звук мог облить его помоями, прошептал Аарон, присаживаясь на свою кровать, стоящую головным концом к кровати Эндрю — так, чтобы во сне их головы были рядом. Мать с храпом давно спала, но осторожность в шёпоте не помешает. — Ты подслушал? — Эндрю даже не удивился; он и сам часто следит за братом, чтобы тот не натворил глупостей. Эндрю щедро зачерпнул прохладную мазь и медленно, аккуратно размазал её вокруг глаза. Аарон поморщился от холодного сгустка; Эндрю не жалея мазал, надавливая на больную кожу, чтобы та быстрее впиталась. — Тоже мне герой-любовник, — фыркнул Аарон, позволяя брату притронуться к синяку, хотя без труда мог бы сделать это сам. — Ты вообще думаешь головой? Альфам можно иметь кого угодно хоть по нескольку раз на дню, но омегам, опорочившим себя до свадьбы, никогда не смыть позор. — С чего ты взял, что я зову его на сеновал для непотребства? Может, мы книги пойдём читать, — на Эндрю грозный взгляд брата силы не произвёл. — Ты хочешь, чтобы про тебя шептались, так же как про Ники, и плевались в лицо? Односельчане Эрика даже по имени не называют, только «рогоносец». — Ники никогда ему не изменял. У него было немало ухажёров, с которыми он прятался от строгого отца-священника, словно пьяный, румяный и весёлый возвращаясь домой с растрёпанными волосами, но после появления Эрика все любовные похождения тут же прекратились. — Вот именно, — тяжело выдохнул Аарон от невозможности переубедить брата. Эндрю снова взял остатки мази и провёл пальцем по старым шрамам на шее Аарона, которому пришлось немного откинуть голову назад. — Но людям не объяснишь. Разговор о несуществующей интимной жизни Эндрю стал медленно, но верно досаждать. Аарон выставлял его не пойми кем, хотя Эндрю ни разу не дал никому думать о нём таким образом. — Это не твоё дело. Аарон дёрнулся, сердито зыркнув похожими, как у самого Эндрю, карими, холодными глазами. Иногда Эндрю бесило их до мельчайшей детали одинаковое сходство. — Моё! Ты запретил мне сходить на ярмарку с Кэйтлин по этой же причине, а самому, получается, можно нарушать правила? И всё из-за чего? Ради секса с каким-то сыном палача, с которым никто, кроме Мэтта и Дэн, за руку не здоровается. Имя раздражающей Кэйтлин и подлое оскорбление Натаниэля стали последней каплей. Эндрю резко встал; открытая баночка с мазью на коленях полетела вниз, размазав по полу кропотливый труд Аарона. Усердно собранные травы, бережно размолотые в ступке, растоптанные Эндрю, размазались жалкой кашей. — Натаниэля, возможно, убьют на этой треклятой войне, а меня выдадут замуж за пузатого Пруста, не умеющего держать руки при себе, — с каждым словом Эндрю жалел, что открыл рот. — Я ждал его пять лет, пять чёртовых лет, в то время как ты обжимался с Кэйтлин, которую уже сосватали за другого, более зажиточного крестьянина. Смирись с этим, дорогой братец! А мне теперь придётся ждать ещё не пойми сколько времени. Хочешь сказать, что мне суждено никогда не познать дорогого сердцу человека только потому, что так не принято? — Громкими шагами Эндрю разгневанно направился к выходу, произнося обидные, колющие грудь яростно заточенным остриём меча оскорбления, не оглядываясь. — Если это твой способ назвать меня шлюхой — молодец, братец, у тебя это отлично получилось, но я не намерен сидеть и ждать, пока придёт кто-то другой и возьмёт меня силой. Аарон хлёстко отвернулся от Эндрю, мрачно понурив голову, словно в сожалении успевший раскаяться в гневных, брошенных в ссоре словах. Эндрю уверенно вышел из дома, пройдя мимо спящей матери. Его мало волновали чужие душевные терзания и никогда не будут произнесённые вслух извинения. Медленно текущее время до долгожданной встречи Эндрю просидел как на иголках, вздрагивая каждый раз от малейшего шороха в порочном предвкушении, до конца не понимая всю вскоре исполненную намеренность и затаившиеся тёмные желания, которые они будут исполнять вдали от лишних ушей людей, с ослиным упорством достающих их каждый день, но прекрасно осознавая, к какому результату это приведёт. И он желал этого результата, уверенный, что оно ни в чём не сравнится с его юношеским познанием своего созревшего тела в затопленной бане, превратившегося с годами в прекрасного юношу, а будет в разы лучше. Воспоминания, которые он будет нежно оберегать до прихода Натаниэля с войны. А он вернётся — иначе Эндрю умертвит его повторно. Достаточного количества смелости и желания пойти к Ники сразу не нашлось. Эндрю, впрочем, отказывался от визита не из-за нелепого стыда — смущение во вполне нормальных вещах для него не существовало, — лишь назойливость кузена, кажущаяся умилительной особенностью для его мужа Эрика и занозой в заднице для остальных, выводила Эндрю из себя. Однако идти было некуда: домой возвращаться он точно не собирался, а до вечера оставалось полтора часа. Ники, уперевшись локтями о стол и подперев подбородок, без робости, с открытым забралом рассматривал прямо смотрящего на него Эндрю, ощущающего себя диковинным заморским зверем, привезённым из далёких стран на потеху публики. Пару раз Ники беззвучно открывал рот, собираясь что-то сказать, и так же молча, не проронив ни одного едкого комментария, закрывал, хитро щурясь, отчего около глаз появлялось множество морщинок. В гостях у гостеприимных родственников Эндрю сразу усадили за стол, подали до краёв тарелки щедро налитый крапивный суп со свежим ячменным хлебом, пододвинув поближе тарелку с собранной утром земляникой, манящей своей сочностью. Источаемый аромат был превосходным, заставляя даже сытого давиться слюной; Эрик из любого продукта мог сделать кулинарный шедевр, но у Эндрю не было аппетита из-за стоящего кома в горле. — Ты сегодня так красиво выглядишь, Эндрю, — добродушно улыбнулся Эрик, хлопоча на кухне. Он немного лукавил: обычно Эндрю так ярко никогда не одевался, даже праздники не были тому исключением. Ослепительно-рубиновое шерстяное платье с вышитым в узоры цветов воротом, поверх — белоснежный передник, весь в затейливой красно-чёрной вышивке по подолу, обвитый поясом с витиеватым ажурным орнаментом. Алая лента, заплетённая в короткую косу чуть ниже плеч, причудливо переливалась на свету, словно заигрывая. А крупные янтарные бусы на шее подчёркивали и без того лучезарно-сияющий вид. Помимо всего, он накрасил от природы белые ресницы чёрной сажей для более выразительного взора. Эндрю коротко кивнул, без стеснения принимая комплимент. Взгляд Ники, сидящего напротив, стал ещё более прилипчивым; уставший ждать, когда кузен поведает ему об истинной причине столь парадного наряда, он воркующим голоском заговорил первым: — Эндрю всегда прекрасен, но сегодня ты более... заботишься о своей красоте сильнее, чем обычно. — С притворной невинностью Ники скосил голову на плечо; Эрик, словно учуяв неладное, поспешно ретировался с кухни. — Это никак не связано с приехавшим сегодня Натаниэлем? Уже тысячу раз пожалев о своём визите, Эндрю, сокрушаясь об искусном умении Никки докучать своими неуместными расспросами, устало закатил глаза, получив весёлый смешок в ответ. — Я так рад за вас, — мечтательно протянул Ники с безмятежным выражением лица, протянув Эндрю руку ладонью вверх. Продержавшись несколько секунд и не получив ответного одобрения, он, скрывая обиду, убрал ненужное приглашение к прикосновению. — Натаниэль хороший парень, но разве он не собирается пойти на войну? Мне страшно представить, каково это — ждать мужа, гадая, выжил он или нет. В момент, когда на рынке я услышал о приказе короля забрать со всех земель своих сюзеренов альф, то сразу помолился за здоровье каждого и терпение их супругам. Как же хорошо, что Эрик омега, — я бы сошёл с ума, собирая ему вещи. Подцепив ягоду, Ники принялся усердно её жевать, тщетно стремясь отвлечь себя от ноющих сердцу тягостных воспоминаний. Эрик и Ники оба поневоле родились омегами, и эта кажущаяся для Эндрю ничтожно незначительной случайность, не стоящая особого внимания на безобидном для первого впечатления семейном застолье, с целью унизить Ники стала точкой невозврата в рано или поздно неизбежном прекращении общения между Ники и родителями: Лютером с Марией Хэммик. Они по-прежнему жили в одной деревне, а это означало невозможность не видеть друг друга хотя бы раз в неделю по пути на речку или в лес, пряча глаза в землю и прогоняя мимо ушей ядовитые оскорбления, но Ники упорно отказывался переезжать, без конца талдыча о заботе над кузенами. Эндрю был бы только рад, если бы мягкотелый Эрик хоть раз в жизни перестал потакать капризным прихотям мужа, а взял его в охапку и, собрав всё самое необходимое, переехал куда-нибудь подальше от змеиного логова, зовущегося семьёй Хэммиков. — Он сделал мне предложение, — решился поделиться Эндрю, поёжившись и догадываясь о бурной реакции кузена. Но Ники на удивление остолбенел с недожёванной ягодой во рту: — Натаниэль? — Да, Натаниэль, — пояснил Эндрю, сведя брови. — Кто же ещё? Никки взорвался радостным визгом, безудержно громким, на который даже сбежался испуганный Эрик. Прыжком подскочив со стула, не в силах удерживать восторженное радование за кузена, он на долю секунды забылся и чуть не упёк его в крепкие объятия, но вовремя остановился рядом с беспечно сидящим, застигнутым врасплох Эндрю, хлопающим накрашенными ресницами. В больших глазах Ники, озарённых весельем, искрился неподдельный восторг за чужое счастье. — Эндрю, это же прекрасно! — Ники как ребёнок захлопал в ладоши, ещё больше удивляя замеревшего в дверном проёме Эрика. — Натаниэль — оруженосец сира Дэвида Ваймака, он благородная партия, и плевать, что о нём судачит народ. Запретная любовь, возлюбленные, разлучённые войной. Ты выйдешь замуж за рыцаря! Господи, это так романтично! О том, что Натаниэль, пока что всё ещё простой оруженосец, а не как не полноправный рыцарь, Эндрю не стал упоминать. — Что случилось? — осмелился спросить Эрик, и тут же на его шее повис смеющийся Ники, согнув ноги в коленях. Эрик бережно прижал его к себе, обхватив за талию, дабы не уронить своё драгоценное сокровище. — Мой милый кузен выходит замуж! За Натаниэля! — Эндрю изобразил гримасу брезгливости и рвотные позывы, когда Ники оставил на щеке Эрика развязный поцелуй. — Эндрю, поздравляю тебя! — Безумие Ники передалось и мужу; Эрик расплылся в широкой тёплой улыбке. — Вы хорошо смотритесь вместе. — Я не говорил, что согласился, — фыркнул от ворчания Эндрю, демонстративно сердито закидывая ногу на ногу. Оторвавшись от Эрика, Ники снова настырно подоспел к Эндрю и сел за стол напротив. Сияние от веселья сменилось пасмурной надвигающейся тревожностью. Помимо никому не нужной озабоченности присмотром за своими кузенами, выражавшейся в крайне надокучливой манере с материнской заботой лезть в потаённые дела Эндрю и Аарона, Ники мучил их постоянным, иногда безосновательным мнительным беспокойством и нервозностью: — Что ты такое говоришь? — взволнованно пролепетал Ники, держа за руку мужа, словно без него он совсем расклеится. — А за кого тогда? Тебе уже шестнадцать, Эндрю, ты взрослый мальчик и знаешь, что это значит. А Натаниэль — лучший кандидат из всех возможных. Не говори глупости и соглашайся, пока на него не стали претендовать другие омеги! Как бы ни был красив Натаниэль, он по-прежнему оставался сыном королевского палача; позорный и ничтожный статус, непременно в будущем передающийся его жене и детям. Никто из разумных омег, кроме, пожалуй, Эндрю, безразличного ко всем названным титулам, не согласится на постыдную участь подвергать свою честь грязным россказням ради золотистых глаз и безудержного смеха. Но если какой-нибудь смельчак и решится подойти к нему ближе с предложением о помолвке, то непременно получит непонимание или холодный отказ. Небо за окном воссияло алым заревом, словно лента в волосах, и Эндрю вдруг понял, что пришло время их с Натаниэлем укромной встречи. Встав из-за стола и убрав за собой посуду под протесты хозяев, Эндрю мягко поблагодарил их обоих со скромной нежностью, на которую только был способен. — Спасибо за еду и гостеприимство, но мне пора, — без эмоций в голосе сказал Эндрю. — Пустяки, — радушно махнул рукой Эрик. — Для тебя с Аароном двери в наш дом всегда открыты. — Навещайте нас почаще, — Ники прижал ладони к груди, крутя почти отвалившуюся пуговицу на рубахе, без сомнений проклиная себя за внезапный порыв настойчивости. — И Эндрю... — его взволнованный взгляд стал уверенней, — поступай как знаешь. Хочешь — выходи замуж, хочешь — нет. Я всегда буду на твоей стороне. Ники дарил ему милость, в которой сам был отказан с рождения. Будь Эндрю чуть ласковей, он обнял бы его на прощание, а так — наградил их простым кивком головы, значащим очень много, и вышел, тихо закрыв дверь. Встретить кого угодно по дороге до сеновала на окраине деревни в праздничном красном платье Эндрю не имел ни малейшего желания: неугодное столкновение разродило бы новые сплетни, на которые Эндрю глубоко плевать, но привлекать к себе лишнее внимание и без того в уязвимом положении не хотелось. Поэтому он нацелился на более скрытый, однако длинный путь через тропинку на поляне. На глупом блаженном лице расцветала дурацкая улыбка; Эндрю не мог противостоять своим бурлящим весёлым чувствам, словно вода в котелке Эрика. Для полной цветастой несуразной картины не хватало только бежать вприпрыжку, приплясывая, как шут на шумном празднике. Но с опущенной головой, пряча безудержное ликование в тяжёлых раздумьях, врезаться в Аарона на полпути он никак не ожидал. Их лбы нашли друг друга в громком стуке, и оба одновременно, чертыхаясь, отскочили назад, потирая ушибленное место. Эндрю нахмурился, осматривая свою неудачно сделанную, похожую фигуру. — Чего тебе? — раздражённо процедил Эндрю, не разжимая скованные зубы. Аарон пару раз пожевал искусанные губы и без лишних слов протянул склянку с каким-то зелёным отваром — даже закрытая, она пахла противной смесью едких трав. Не зная, какую эмоцию, кроме удивления внезапным даром, испытывать, Эндрю рассмотрел странное подношение, вертя его из стороны в сторону и ожидая, когда оно испарится прямо в руках или Аарон передумает и заберёт обратно. Оторвавшись от рассматривания безжизненной точки позади Эндрю, Аарон внёс ясность в свой торопливый, загадочный поступок: — Ты же, полный идиот, даже не задумался о последствиях. — Аарон объяснял уверенно и чётко, словно врач разъясняющий действие препарата. Колыхающаяся сень сочно-зелёной листвы деревьев трепыхалась от слабого ветра, подслушивая интимный разговор между двумя братьями, которые и так редко обменивались словами. — Выпей сейчас же. И тут Эндрю осенило: постыдное для скромных омег, краснеющих при упоминании члена, понимание, нагоняющее на целомудренных незамужних девушек и парней робкий румянец на бледных щеках, а у Эндрю — невозмутимое закатывание глаз и едва заметный интерес к неизведанному, — тема, неприглядная для воспитанных омег. Настойку от незапланированной беременности, предназначенную для молодых, развлекающихся вдали от строгого родительского надзора, или безутешной жены с синяками по всему телу от пьяного мужа, Эндрю выпил залпом, поморщившись от неприятного запаха, превратившегося на языке в кислый помойный вкус. Отдав пустую склянку спокойно кивающему Аарону, Эндрю безучастно обошёл его сбоку — не поблагодарив и не разгневавшись от ненужной заботы. Эндрю не принял помощь как должное — извинения за сказанные ранее колкие замечания, брошенные в горячем запале, — в их шатких, вымученных в горьком затянутом сожалении, до несмазанных годами противного скрипа натянутых ржавых петель сложных отношениях не было места для человеческого «спасибо» и «прости». Когда Эндрю наконец-то с облегчением отдалился от Аарона и растворился в витиеватой тропинке к сеновалу — длинному деревянному сараю с большими закрытыми дверями со ставнями, — то с глубокой радостью, прогоняющей тоску и уныние, заметил неуверенно переминающегося с ноги на ногу Натаниэля. — Ты пришёл, — пресветлая улыбка Натаниэля растеклась тёплым молоком по покрытой мурашками коже Эндрю. — Конечно, я пришёл. Я ведь сам тебя пригласил. — Да, но ты мог бы отказаться. — Натаниэль позволил покорно увести себя вглубь сарая, дожидаясь, когда Эндрю запрёт дверь. — Не мог. — Эндрю не поворачивался обратно к Натаниэлю, пряча дрожащие не пойми от чего пальцы; подушечки похолодели от несуществующего мороза. Читая своего друга — пока что только друга — как открытую книгу, прозрачно и ясно, понимая друг друга с полуслова, Натаниэль не торопил сбившегося, стоящего в дверях подобно недоверчивому гостю, усомнившемуся в чистых намерениях добрых на вид хозяев. Эндрю не колебался в своём решении лишить себя и Натаниэля невинности в этот розовый вечер, но подозрение, озадачив крепкое тело и пробравшись в бешено бьющееся сердце маленьким проворным жучком, всё-таки растерзало его решимость в мелкие лоскуты. Собрав волю в кулак, Эндрю повернулся и, не смотря в глаза Натаниэля, аккуратно уложил его на небольшой стог сена и сам навалился сверху. Полные невысказанной, но и без того понятной, вырывающейся любви из-под светло-голубого льда около чёрного проруба зрачка глаза моргали бестолково, смотря на Эндрю. — Я не знаю, что ты задумал, но мы не будем ничего делать, пока ты дрожишь, — уверенно заявил Натаниэль, выставив перед собой руки и не давая расстегнуть свою простую рубаху, сменённую после роскошного дублета — видимо, одного Эндрю беспокоил внешний вид. Эндрю уже хотел начать возмущаться и наградить его слабым шлепком, но, подняв ладонь, сильно удивился тому, как собственная рука бьётся в конвульсиях, словно отдельно от тела. Но и сама суть Эндрю — хрупкая и боязливая по своей природе, запрятанная под грубыми слоями одежды и кожи, — тряслась от неизвестности дальнейших действий: своих — неотёсанных и детских, и Натаниэля — неумелых и ошибочных. Удобно сев на чужие напряжённые бёдра, Эндрю сделал пару глубоких вздохов, прогоняя неуместную в сокровенный, почти исповедальный момент дрожь. Руки сами нашли своё место на прикрытой одеждой, нервно поднимающейся груди Натаниэля, прощупывая его сильные, отточенные в немалых боях мышцы и массивные кости, которыми Эндрю мечтал окружить себя почти сразу, как стал играться со своей сущностью. — Ты когда-нибудь был с омегой? — задумчиво спросил Эндрю, продолжая поглаживать Натаниэля, теперь уже успокаивая его, а не себя. Натаниэль неловко замялся, и Эндрю замер с приоткрытыми алыми губами. Неужто один Эндрю хранил для него верность? Рыцари в военных походах никогда не отличались благородством, тем более по отношению к своим влюблённым, не окольцованным в церкви; однако даже кольцо на пальце не останавливало их от насилия над беззащитными пленниками — смеясь и облизываясь, они хватали пышные формы схваченных омег для развлечений. Добродушный и благородный нрав Натаниэля не даст ему издеваться над несчастными или пройти мимо, но он с лёгкостью мог найти себе временного любовника или любовницу в замке Ваймака на время своего обучения и долгого отсутствия из деревни, разочаровав смиренно, одинокого ждущего его Эндрю. — Ну... — скромно начал Натаниэль, не двигаясь, — я только что пришёл с боя на мечах от Мэтта. Я был с ним, пока не пришло время для нашей встречи. Эндрю зря сомневался: Натаниэль не изменник, а самый обычный глупец. — Я говорю не об этом. — Эндрю не удержался от смешка, специально потеревшись о пах Натаниэля, вызвав заглушённый стон. — Ты спал с кем-нибудь? Забавной красноты на лице не появилось, но недоумение в глазах вспыхнуло мгновенно, как зажжённый фитиль на растекающейся воском свечке. Натаниэль глупо открыл рот, распахнув потяжелевшие веки и прогоняя мечтательное наваждение, но Эндрю не исчез, продолжая ехидно улыбаться, ёрзая на нём сверху и провокационно терясь о чувствительное место, медленно становившееся всё больше. — Нет, если ты об этом... у меня не было времени. И я не мог доверять кому-то настолько близко. — смущённо прошептал Натаниэль, не отворачиваясь, смотря прямо, без исподлобья. Вся неловкость между ними тут же пропала, не помешав временная зажатость Натаниэля. Эндрю наклонился над ним, игриво поворачивая голову и демонстрируя пахучую железу, источающую жадный, манящий аромат. Сегодня Эндрю не даст себя пометить; возможно, потом — если он всё-таки согласится стать его мужем, а он согласится, разве могли быть сомнения, — он разрешит Натаниэлю вонзить острые клыки в молочную шею. — Давай будем первыми друг для друга. — Предложение растворилось в жарких губах, загоняя в лёгкие терпкий воздух. Они оба были пылкими юношами, и никто не желал отдавать поводок другому. Собственнически подминая под себя, Натаниэль, с ответным разрешением Эндрю, несколько раз убедившись в позволении касаться везде, докуда могли дотянуться его дерзкие пальцы, даже после чёткого «да» не спешил: сжимал и ласкал, поглаживал и слегка щипал. Натаниэль повалил его на сено, задрав красное платье до самого исподнего. Эндрю медленно, с приторным сладким наслаждением раздел их обоих, любуясь обнажённым Натаниэлем: грубые на ощупь пальцы, но такие нежные, когда с придыханием кружили над истерзанным оставшемся чистым полотне кожи, с долгими поцелуями прикасаясь к каждому шраму — невидному, почти зажившему, или глубокому, оставившему вечный след на Натаниэле как напоминание о жестоком отце и тяжёлых годах в услужении у сира Ваймака. Они растворялись в трепетной пучине, поглощавшей их страстно и безвозвратно, после которой Эндрю перестал замечать колющее сено под своей спиной. Как они поменялись местами, будучи полностью оголёнными, он не понял, погрузившись в томящую сердце и душу истому блаженного удовольствия. Натаниэль копошился над его шеей — облизывая, целуя и кусая, как ненасытный путник в долгой изнурённой дороге, — и Эндрю, изнывая от будоражащих игл, истыкающих всё его тело, стоило только Натаниэлю приподнять его за бёдра и притянуть к себе поближе, бился под ним извивающимся ужом. Они любовались обнажёнными фигурами, пошагово изучая друг друга, — терпеливыми учениками, жадно поглощающими неведомые знания. Стеснения и неловкости между ними не существовало: они безоговорочно доверяли, отдавая себя в чужое распахнутое согревающее тепло. Натаниэль не был искусным любовником и завис над широко раздвинутыми ногами Эндрю — явным бесстыдным приглашением, — но что означает стыд, когда Эндрю после долгих чаемых мучений получил чувственное упоение, не сравнимое ни с чем, ранее встречавшимся. Холод коснулся неприкрытой кожи, но жар тяжело дышащего Натаниэля сверху не давал замёрзнуть. Эндрю сам взял его кисть, выправляя ловкие пальцы Натаниэля, привыкшие надёжно сжимать меч и закрывать щитом своих товарищей перед градом смертельных стрел, а не быть нежными в постели, направляя их вниз — к потаённому месту, скрытому от посторонних глаз. Натаниэль действовал как в вязком, замедляющем, неумело дёрганном тумане, сквозь темноту заботливо ведущую к приятной неге, накрывающей каждый раз, пока Натаниэль целовал его любовно и бережно. До конца не подчинив собственное тело, Натаниэль думал первым делом о комфорте Эндрю, именно поэтому сам Эндрю ни разу не пожалел, ощутив, как грубые пальцы раздвигают его сомкнутые складки. С губ сорвалось томное вздыхание, ногти сжали царапающую разгорячённую от первобытной страсти влюблённую плоть, шуршащую сеном. — Откуда ты столько знаешь? — с кривой улыбкой спросил Натаниэль, пробуя двигать пальцами внутри поневоле сжимающегося Эндрю, сгибая костяшки и ища что-то, о чём Натаниэль не знал, ведая первобытным запалом. Эндрю не сразу расслышал вопрос, медленно приподнявшись на локтях и поглядывая вниз. Боль словно усилилась, стоило посмотреть, как Натаниэль хозяйничает в нём; стиснув зубы, Эндрю взял Натаниэля за подбородок и неуклюже мазнул поцелуем в уголок рта. Иногда боль необходима для дальнейшего счастья: мать стенает в муках, рожая на свет своё дитя, прорезаются со слезами первые зубы у детей, горькие снадобья спасают от пугающей болезни. Эндрю, как никто иной, был знаком со многими видами боли; и то, что он испытывал сейчас, с близким человеком, в уюте и комфорте, несмотря на полуразвалившийся сарай, нельзя было назвать мучениями. Всего лишь необходимое терпение. — Нужно быть дураком, чтобы не знать, как это происходит. — Эндрю приподнял ягодицы, чтобы Натаниэль добавил в расширенное нутро ещё два пальца, и вздрогнул теперь уже не от болезненности, а от томления перед большим. Натаниэль притворно обиженно надул губу, поглаживая внутреннюю часть бёдер Эндрю свободной ладонью, проводя по впадине на талии, поднимаясь до сосков, стискивая коричневые набухшие бугорки и медленно, с вожделением опускаясь вниз, на вставший член Эндрю, на пробу двигая по всей длине и даря тихие стоны. — Я не знал. Только догадывался. — Натаниэль без стыда, с моськой хитрого кота со сметаной на губах наслаждался, как Эндрю сдерживался до последнего. — Как я и сказал. Нужно быть дураком. — Дыхание сбивалось, говорить было до невозможности сложно. Натаниэль прерывисто посмеялся, получив пинок в плечо от Эндрю, и тут же сам Эндрю пожалел о содеянном, потому что пальцы, которых уже было недостаточно, пропали, освобождая прозрачную смазку, похабно струящуюся вниз на промокшее сено. Их свернувшиеся блеском глаза встретились, передавая друг другу нежнейшие хрупкие чувства. Натаниэль, ведомый природной силой, вновь умостился перед Эндрю, ласково подхватив за колени и направляя на свой мокрый член, с набухавшими, словно дёргающиеся на охоте змеи, синими венами, притягивая всё любопытное внимание Эндрю, рассматривающего его яйца с рыжим пушком и на животе притягательную дорожку, уходящую вниз к паху. — Всё ещё да? — твёрдо спросил Натаниэль, соприкоснувшись с нутром и аккуратно входя головкой. Эндрю ответил без капли сомнения: — Да. — И в то же мгновение Эндрю согнулся гибкой дугой, скривившись в немом стоне. Боли, по сравнению с пальцами, было поменьше — она ушла на задний план, уступая место блаженству, плещущему под кожей, словно взлёт сотни бабочек, шершавыми крыльями щекоча стенки изнутри, около прыгающего из стороны в сторону, кричащего сердца. Натаниэль не спешил, медленно растягивая своим мужеством, без конца следя за ответной реакцией. В приятном беспамятстве Эндрю задал себе вопрос, оставшийся без ответа: почему он не опрокинул Натаниэля раньше и не испытал неистовый восторг, поглощающий вплоть до сжимания пальцев на ногах? Больше не существовало ничего и никого другого, кроме них двоих. Натаниэль и Эндрю, слившиеся вдали от всех, словно скрытные любовники, бережно охраняющие свой роман. Но никакого романа никогда не было. Их связь намного глубже, и в целом мире не нашлось ещё ни одного слова, способного описать незыблемую нужду Натаниэля в одном присутствии одной язвительной омеги рядом, а Эндрю в касаниях, дарящие покой нежной коже, на которой постоянно оставались синяки и раны от других людей, прикасавшихся к нему жестоко, небрежно, совсем не так, как Натаниэль. Эндрю уткнулся куда-то в шею, неуклюже насаживаясь сильнее, жмурясь, будто солнечный свет ослепил его слишком ярко. В какой-то мере это было правдой: Натаниэль всегда был для него единственным солнцем. Натаниэлю хватило пары толчков, прежде чем излиться глубоко в Эндрю. Его семя не закрепится благодаря настойке Аарона, и нежданная помощь брата оказалась как нельзя кстати. Эндрю не заставил себя долго ждать, кончив следом. Поймав в подготовленные объятия ослабленного Натаниэля, плашмя плюхнувшегося, как камень в лужу, Эндрю благоговейно улыбнулся, перебирая промокшие от пота медовые пряди. Всё было правильно. То, как должно быть. — Мне даже неловко, — в шею пробормотал Натаниэль, по-ребячески потеревшись носом. — Ники рассказывал, что это происходит... дольше. — Первый раз всегда так, — с приятной нахлынувшей усталостью сказал Эндрю, лаская плечи, рядом с ощутимым перекатом уходящие в мощную ключицу. — Ты можешь отыграться. — Это тебе надо отыгрываться, — Натаниэль приподнялся, играюче оскалившись, блеснув белесыми клыками, готовясь к нападению. — Сам-то держался не лучше меня. Эндрю ущипнул его за бок, но Натаниэль вовремя спохватился, перехватывая атаку. Они сошлись в игрушечной драке, какой обычно забавлялись в свободное время в детстве и в более поздние подростковые годы. Приглаженное, помятое сено под ними кололо в разных укромных местах, но их это не остановило от попыток вынудить противника преклонить колено. Эндрю пару раз укусил его за плечо, а Натаниэль, вспомнив свой благородный титул оруженосца, стискивал в цепкой хватке. Они кувыркались из стороны в сторону, весело хихикая, оставляя отвлекающие от плутовских обманок поцелуи; их лобзания напоминали щенячью возню: рыча, цапаясь в шеи, брыкаясь задними лапами. В удачный момент Эндрю удалось подмять Натаниэля под себя, сесть на спину, завалив его на живот и коленями придавив лягающиеся ноги. Натаниэль был силён, но и Эндрю не отставал, втайне ото всех тренируясь в рукопашном бою, вполне успешно вытачивая, словно из неогранённого мрамора, привлекательный рельеф мышц. Выпуклые, аккуратно округлые ягодицы Натаниэля, выступающие вперёд, вызывающе смотрелись на его сильных, стройных ногах, и Эндрю не удержался от лёгкого шлепка. — Эй! Ты что творишь?! — взвизгнул Натаниэль, безуспешно пытаясь освободиться. На слабые попытки вырваться Эндрю только снисходительно фыркал, наваливаясь всем весом. — Ты такую задницу отрастил. Сир Ваймак неплохо тебя откормил. — Эндрю снова шлёпнул по мягкой коже, и волны от звонкого шлепка прокатились до талии. Натаниэлю потребовалось немного времени, чтобы перевернуться и схватить руки Эндрю, сжав их за спиной. Сквозь щель в стене на нахмуренные, нелепо торчащие брови и взлохмаченные медовые волосы мягко ложился закатный луч солнца, задевая шрам уродливой тропинкой, проходящей через всё лицо, начиная со лба и уходя на шею. Никакие увечья не смогли осрамить его величавую стать, прекрасную в любых лохмотьях. Желание охватило Эндрю с прежней силой, и с молчаливым позволением Натаниэля, немного приподнявшись, он опустился на вновь приподнявшийся член, вожделеющий пылких ласк и трепетной нежности, которые Эндрю, уперевшись о грудь освободившимися ладонями, охотно дарил Натаниэлю в этот страстный вечер. Шлепки двух разгорячённых тел в сладостный миг их полного единения, громкие, полные пленительного наслаждения стоны и похабное чваканье обильно сочащейся смазки и спермы, смешались в одно целое. Они предавались разврату ещё несколько раз, прежде чем устать окончательно, по очереди испробовав друг друга и открывая в своём теле и в теле партнёра много нового. Так Эндрю понял, что ему безумно нравится находиться между раздвинутых ног Натаниэля и поглощать его полностью, а после принимать благодарность поцелуями в шею, от которых покрывался приятными мурашками. Натаниэлю, никогда раньше не интересовавшемуся подобными забавами, пришлось по нраву властно брать Эндрю спереди, закинув ноги на плечи, а со спины — напротив: их обоих не удовлетворило не видеть лица возлюбленного в момент наивысшего пика, это огорчало, оставляя странную пустоту в груди. Распрощались они только на рассвете: не спавшие, взлохмаченные, но со сверкающими глазками, словно после весёлого праздника, где баловались вином, с синими пятнами под ними. Натаниэль побрёл собирать скудный скарб для военного похода, а Эндрю, спокойно проводив его, вернулся домой с глупым, беззаботным выражением приподнятых уголков губ, выслушивая ругательства Тильды и ворчание Аарона без прежнего недовольства. Позже, намного позже, когда Натаниэля не будет два месяца, а письма от него резко прекратятся, Эндрю узнает, что настойка брата не сработала и в тот вечер капризное семя Натаниэля породило новую жизнь. Тильда, как и обещала, выгнала его из дома сразу, как узнала о постыдной беременности. Незамужний омега с животом — от такого позора легко не отделаться: каждая проходящая мимо бабушка считала своим долгом напомнить Тильде о её некудышном воспитании детей. Аарон, под негодование Эндрю, неуверенно заступился за брата и впервые поднял на мать голос, когда та в приступе пьяного гнева собиралась ударить по выпирающему бугорку на животе. Эндрю ощутил противное чувство растерянности, незнания о своём дальнейшем шаге и того, каким должно быть правильное решение в полной боли и печали безвыходной ситуации. Даже когда Пруст приставал к нему, пугая внушительным видом и неимоверной силой, когда Тильда била его всем, что попадалось под руку, Эндрю не ощущал настолько большой беспомощности — беспомощности маленького ребёнка, оставшегося одного в жестоком, полном монстров мире. Иногда Эндрю приходил к Бетси, где они молча сидели и пили чай с любовью приготовленным к его приходу вкусным вишнёвым пирогом; пустая болтовня, исходящая чаще всего от спокойной Бетси, чем от угрюмого Эндрю, не раздражала своей заботой и бессмысленностью. Бетси спрашивала о беременности, о чувствах Эндрю, о его отношениях с людьми, в особенности с Натаниэлем; на некоторые вопросы Эндрю отвечал, на другие же с холодной красноречивостью отворачивался, утыкаясь в горячую чашку. После разговоров с Бетси ему становилось немного легче — не настолько, чтобы поверить в счастливый исход, но достаточно, чтобы пережить ещё один день. Тильда кричала несвязные речи, прогоняя Ники и Эрика, пришедших забирать сопротивляющегося Эндрю, забившегося, как побитый оленёнок, прикрывающий живот. — Забирайте этого выродка! — треснувшая, брошенная в ярости посуда осколками разлеталась по полу. Живя в бедности, они всегда испытывали нехватку вещей, но Тильда не отличалась бережливостью. — Видеть его не хочу! Я дала ему всё, а он обесчестил всю нашу семью, раздвинув ноги перед сыном палача! — В одно мгновение она оказалась рядом с Эндрю, схватив его за воротник. Страх перед собственной матерью, по всей морали обязанной защищать, а не калечить, не шёл ни в какое сравнение со страхом за маленькое зарождающееся чудо под пупком. — И чем ты лучше дешёвой шлюхи, Эндрю? Когда Пруст хотел посмотреть на свою невесту, ты завыкобенился, начал строить из себя саму невинность, а сам ведёшь себя как старая опытная потаскуха. Слезливые крики, брюзжащие ядовитой слюной, угрозы расправы над ещё не родившимся ребёнком, оскорбления в распущенности и блудном поведении, приведшем к столь щепетильной ситуации. До скрежета стиснув зубы, Эндрю послушно терпел, заглушая происходящий шум; мысли были только о маленьком зародыше внутри него — возможно, с синими глазами и рыжими волосами, о нежном родном лице, которого он, пока что не видел, но в чьей идеальности был безусловно уверен. — Мы воспитаем твоё дитя сами. Без Тильды и моей семьи, — успокаивал Ники, пока Эрик с Аароном раскладывали вещи Эндрю. Вернувшись после скандала с Тильдой, они все двигались как бездушные куклы, оказавшиеся не готовы слушать ту омерзительную грязь, сочащуюся из её рта. — Даже если Натаниэль не вернётся... — Он вернётся, — решительно перебил Эндрю, сжав кулаки до кровавых полумесяцев. — Хорошо. Он вернётся... — поправил себя Ники, показывая Эндрю новую комнату: чистую и опрятную, с уютно застеленной кроватью, вазой с собранными ромашками на скромном столе. Их доброта не знала границ, но Эндрю ощущал, как оковы, навязанные беременным омегой для молодой семьи, становятся в будущем в тягость — как бы Ники ни противился, они цепями скреплялись на его горле. — Мы с Эриком поможем. Даже Аарон обещал часто навещать тебя. Родишь без проблем. Твоя настоящая семья всегда тебя поддержит. Эрик вместе с Аароном соорудил детскую кроватку; Ники старался радовать его мелочами: несмешными, но милыми шуточками, прогулками до рынка рано утром, когда пронырливых людей поменьше, не отходя от двоюродного брата ни на шаг, — словно в минутном одиночестве плотина страданий прорвётся и он разрыдается, что было очень смешно, учитывая холодность и безэмоциональность Эндрю. С четвёртым месяцем беременности становилось всё тяжелее не быть обузой; всё чаще он чувствовал себя жалким тунеядцем, нахлебником, прикрывающимся своей, по юной глупости обременённой, ношей. И сколько бы Ники и Эрик ни доказывали обратное, Эндрю был непреклонен в мнении о своей ничтожности. Привыкший полагаться только на себя, он тяжело принимал с радостью предложенную помощь со стороны. Но Натаниэль не соврал. Вечный лжец, он никогда не врал Эндрю и вернулся после полугода войны с новыми шрамами и титулом рыцаря, с выделенным наделом земли, ранее отнятого королём Ичиро у мятежного барона, — теперь уже прославившимся бравым благородством, а не сыном палача. Придя сначала в дом к Тильде и только потом, после ссоры и чуть ли не случившейся драки, узнав о переезде, он направился к Эрику и Ники. За заслуженные подвиги и героическое спасение короля от шпиона Натаниэля посвятили в рыцари лёгкими ударами по плечу. — Ты даже не спросишь, твой ли ребёнок? — Эндрю стоял в дверях, прискорбно подмечая их схожесть с последней встречей, с одним огромным отличием — большим животом, прикрытым свисающим мешком, ранее, до беременности, называвшимся одеждой. Натаниэль стоял всё такой же сияющий, с сонмом веснушек вперемешку с новыми незажившими шрамами, так и просящими лечебную мазь Аарона, которой Эндрю обязательно намажет его позже, под недовольное бурчание Натаниэля. Как оказалось, вороны с письмами не доходили до него — простреленные в полёте, как и сотня отправленных им ответных посланий. — А чей ещё? Твой противный характер, кроме меня, никто не вытерпит, — с милой усмешкой ответил Натаниэль, гордо расставив руки по бокам. — Собирайся, баронесса Эндрю. Мы женимся на наших землях. Подальше от всех, там, где будем мы с тобой и наши близкие люди. Эндрю прикрыл ладонью грудь, где бушевало ожившее сердце, не бившееся, казалось, все эти полгода молчания. Теперь всё снова стало правильным. Всё встало на свои места.