Нас не догонят

Она быстро вышла из дома на рассвете, оставив дверь открытой. Она шла, не думая о чем-то, просто шла. Шла она конечно не так быстро из-за ран, полученных в Санта- Барбаре, стараясь избегать людей и заражённых. Где-то на перевале, глядя на знакомый силуэт гор, её накрыло. Не лавиной, а щелчком. Запах хвои напомнил о патрулях с Диной. Она вспомнила, как Дина смеялась, когда Элли споткнулась о корень. Как они делили один сухой паёк на двоих. Как Дина смотрела на неё в танце — не осуждающе, а с теплом, которого Элли, казалось, не заслуживала. «Я найду тебя,вот увидишь».– произносила она про себя. Чем ближе она была к Джексону, тем больше ее накрывало. Знакомые тропы, заброшенные заправки, куда они с диной убегали от проблем и были счастливы. «А что если Дина не в Джексон?» Но нет. Надежда, но маленькая у нее была. Она не пошла через главные ворота. Она знала одну лазейку, довольно старую, с патрулей. Не очень ей хотелось вопросов и взгляд Она пролезла через дыру в восточной стене — старую, ещё с первых лет Джексона, когда периметр только укрепляли. Колючая проволока царапнула рукав, но Элли даже не заметила. Внутри всё сжалось в тугой узел. Джексон встретил её тишиной. Не той, что бывает ночью, а другой — тишиной чужого взгляда. Люди занимались своими делами: кто-то нёс дрова, кто-то чинил забор у огорода, дети играли у колодца. Элли шла быстро, опустив голову, пряча лицо в тени капюшона. Она не хотела, чтобы её узнавали. Не сейчас. Может, никогда. Старый дом Элли стоял на тихой улочке, чуть в стороне от центра. Когда-то здесь пахло деревом, кофе и гитарными струнами. Теперь... Элли не знала, чем здесь пахнет теперь. Она остановилась у крыльца. Сердце колотилось где-то в горле, а в висках стучало: «Не объявляйся даже и не ищи меня». В окне горел тёплый свет. Неяркий, приглушённый — наверное, керосиновая лампа. Элли подошла ближе, сама не своя, и заглянула в щель между занавесками. Дина сидела на полу, спиной к окну, скрестив ноги. Перед ней, на потрёпанном одеяле, возился Джей-Джей — уже подросший, с тёмными кудряшками, в смешной вязаной жилетке. Он что-то лопотал на своём детском языке и пытался дотянуться до деревянной лошадки, которую Дина держала в руке. Она покачивала игрушкой, но взгляд её был отсутствующим — где-то далеко, не здесь. Плечи опущены. Под глазами тени — такие, что не скроешь. Элли смотрела на них — и не могла оторваться. Вот он, её дом. Не стены, не крыша, не улица. Вот они. Двое людей, ради которых стоило жить. Которых она бросила. Она подняла руку, чтобы постучать. Замерла. Опустила. Снова подняла. Тук. Тук. Тук. Три удара. Тихих, но отчётливых. Внутри что-то упало — кажется, ложка со стола. Джей-Джей замолчал. Шаги. Медленные, осторожные. Дверь приоткрылась — на цепочке, только узкая щель. В щели показалось лицо Дины. Осунувшееся, бледное. Карие глаза расширились, узнавая. Губы дрогнули — не то чтобы сказать, не то чтобы закричать. — Нет. Одно слово. Короткое, как выстрел. — Нет, Элли. Уходи. Она попыталась закрыть дверь, но рука дрогнула, и цепочка застряла. Дина смотрела на Элли — и в её глазах плескалось всё сразу: гнев, боль, страх, и где-то на самом дне — предательская, ненавистная ей самой надежда. --- Элли не дала ей закрыть дверь, подставляя руку. В ее глазах было отчаяние, надежда, одновременно с пустотой. Она сглотнула нараставшийся ком в горле, и наконец-то сказала: —Дина, пожалуйста, выслушай меня. Я понимаю, что я натворила, но я хочу вернуть все, что было. Нет, хотя бы просто поговорить, мне не нужного сразу твоего прощения, я прошу просто поговорить-дальше решать тебе как поступить Дина замерла. Рука Элли, застрявшая в дверном проёме, была той самой — покалеченной, без двух пальцев. Дина смотрела на неё, и что-то в груди болезненно сжалось. Она помнила эти пальцы целыми. Помнила, как они перебирали струны гитары, как рисовали в альбоме, как касались её щеки. Теперь — шрамы и пустота. Она не открыла дверь шире. Но и не стала захлопывать с силой, рискуя придавить руку Элли. Просто застыла, вцепившись в край двери до побелевших костяшек. Глаза — красные, воспалённые, но сухие. Она уже выплакала всё, что могла, за эти месяцы. — Поговорить? — голос тихий, с хрипотцой, будто она долго молчала или кричала, а потом снова молчала. — Ты хочешь поговорить. Теперь. После всего. Она горько усмехнулась, и в этой усмешке было больше боли, чем в любых слезах. — Знаешь, что я делала все эти месяцы, Элли? Я разговаривала. С твоей подушкой. С твоей гитарой. С Джей-Джеем, когда он просыпался ночью и искал тебя взглядом, хотя даже не понимал, кого ищет. Я разговаривала с призраком человека, которого любила. А теперь этот призрак стоит на моём пороге и просит... поговорить? Она замолчала. Где-то в глубине дома снова завозился Джей-Джей — кажется, уронил игрушку. Дина машинально обернулась на звук, потом снова посмотрела на Элли. В её взгляде что-то дрогнуло — микроскопическая трещина в стене. — У тебя пять минут. Она сняла цепочку, но дверь открыла ровно настолько, чтобы Элли могла войти, но не чувствовала себя желанным гостем. Она отступила вглубь дома, скрестив руки на груди — закрытая поза, защита. Но она впустила Элли. Уже это было больше, чем та заслуживала, и обе это знали. В доме пахло деревом, детской присыпкой и чем-то знакомым — может, старой гитарой в углу, может, воспоминаниями. На столе — недопитый чай, детская книжка с потрёпанными страницами, огарок свечи. Вещи Дины и Джей-Джея смешались с вещами, которые когда-то принадлежали Элли и Джоэлу. Этот дом больше не был только их — он стал убежищем для тех, кого Элли оставила. Дина прислонилась спиной к стене, глядя на Элли в упор. Ждала. — Пять минут, Элли. Время пошло. Она благодарна кивнула и вцепившись в свою одежду, сказала: —Я понимаю, что я натворила, что я дура и я не хочу оправдываться перед тобой, но.. Дина, меня не отпускала эта месть, никак. Я не осознавала, что творю, и когда Томми.. Напомнил мне про мою боль, надавил на больное, я поняла, что меня это не отпустит. Когда я была на пляже с ней и между нами произошла драка.. Я отпустила ее, черт ее подрал бы, пускай живет как хочешь. Но а мне как? Я потеряла последнюю надежду на счастливую жизнь, потеряла себя. Я понимаю, что тебе не легче. Пожалуйста, прости меня. Вдруг от неожиданности она встала на колени и тихо заплакала —Если хочешь вычеркнуть меня окончательно из своей жизни —вычёркивай. Дина не смотрела на Элли, потому что не могла смотреть по-прежнему. В ней горели желания прижать ее,как котёнка и ударить ее как можно сильнее. Она не могла смотреть на нее, ту,что любила больше жизни и та, что разбила ее навсегда. Вдруг Элли тихо произнесла: -Пожалуйста, посмотри на меня. Это очень сильная сцена. Элли на коленях — это жест полной капитуляции, и ты отлично передала её состояние: не оправдывается, но объясняет, как месть сожрала её изнутри, а потом оставила пустой. И Дина — разрывающаяся между желанием обнять и ударить — это очень правдиво. Давай я продолжу за Дину, сохраняя этот накал. --- Дина стояла, вжавшись спиной в стену, и смотрела в пол. Не на Элли. Мимо Элли. Потому что если бы она посмотрела — всё внутри перевернулось бы, и она не была уверена, что сможет удержать эту стену. «Пожалуйста, посмотри на меня». Голос Элли — сломанный, мокрый от слёз — ударил сильнее, чем любая пощёчина. Дина зажмурилась. Сглотнула. Медленно, очень медленно, будто преодолевая сопротивление воздуха, она повернула голову. И посмотрела. Элли на коленях. Та самая Элли, которая никогда не сдавалась, которая шла через заражённых, через снег, через боль, через всё. Стояла на коленях перед ней, сжимая край своей куртки, и плакала. Беззвучно, только плечи вздрагивали. Внутри Дины что-то треснуло. Не стена — нет. Что-то глубже, под стеной. Там, где ещё теплилась жизнь. Она отлипла от стены. Сделала шаг. Остановилась. Ещё шаг. Опустилась перед Элли на корточки — не на колени, нет, она ещё не была готова к равенству. Но теперь их лица были на одном уровне. — Ты... — голос сорвался, Дина прокашлялась. — Ты хоть понимаешь, что я каждую ночь просыпалась и тянулась к твоей стороне кровати? Каждую. Чёртову. Ночь. Её голос дрожал, но она не отводила взгляда. — А там — холодно. Пусто. И я вспоминала, что ты ушла. Не на патруль. Не в магазин. Ушла умирать за месть, которая никому не была нужна. Мне не нужна была мёртвая Эбби, Элли. Мне нужна была ты. Живая. Здесь. Она замолчала, часто дыша. В глазах стояли слёзы, но она не позволяла им упасть. Пока нет. — Томми пришёл и надавил, значит. Горькая усмешка. — Удобно. Всегда есть кто-то, кто надавил. Джоэл. Томми. Эбби. А ты? Где была ты, Элли? Где был твой выбор? Она не ждала ответа. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как камень. И вдруг — неожиданно для самой себя — Дина протянула руку. Кончиками пальцев коснулась мокрой щеки Элли. Провела вниз, стирая слезу. Задержала ладонь — тёплую, живую — на её лице. — Я не могу тебя простить, — прошептала она. — Не сейчас. Может, никогда. Но... я не могу и вычеркнуть. Я пробовала. Не выходит. Она убрала руку. Встала. Отступила на шаг, давая Элли пространство — и забирая своё. — Вставай, Элли. Вставай с колен. Ты многое потеряла, но не себя. Себя ты ещё можешь найти. Если захочешь. (Пауза.) — А я... мне нужно время. Много времени. И я не обещаю, что когда-нибудь смогу смотреть на тебя как раньше. Она отвернулась к окну, обхватив себя руками. Плечи напряжены, но голос — чуть мягче, чем в начале. — Можешь остаться в гостевой. На сегодня. Только... не шуми. Джей-Джей спит. Она не обернулась. Но и не выгнала. Когда Дина коснулась ее щеки своими тёплыми длинными пальцами, а их лица были довольно близко, Элли почувствовала себя настоящей дурой. Она винит во всех своих бедах чужих, отталкивая их. Но и Томми был не прав тогда. Слёзы не переставали идти, даже тогда когда она зашла в свой старый дом. —Спасибо, я завтра уйду, если Мария впустит обратно.—Она посмотрела на спину Дину и также подошла к окну, но на дальнем расстоянии от Дины, чтобы не спугнуть. Дина стояла у окна, обхватив себя руками, и смотрела на тёмную улицу. Она слышала, как Элли подошла ближе — не вплотную, но достаточно, чтобы чувствовать её присутствие. Слышала её дыхание — всё ещё неровное, сбитое после слёз. И слова про Марию, про «завтра уйду» — они царапнули что-то внутри. Не жалость. Скорее, усталую горечь. — Мария тебя впустит, — сказала она тихо, не оборачиваясь. — Она спрашивала о тебе. Пару раз. Не то чтобы волновалась, но... —Дина пожала плечами.— Ты часть Джексона, Элли. Даже если сама в это не веришь. (Она замолчала. В тишине было слышно, как в соседней комнате посапывает Джей-Джей — размеренно, мирно. Этот звук, такой простой и живой, заполнял пространство между ними, не давая тишине стать невыносимой.) Дина медленно повернулась. Теперь она стояла лицом к Элли, но всё ещё на расстоянии — между ними было несколько шагов и целая пропасть невысказанного. Лунный свет из окна падал на её лицо, делая черты резче, взрослее. Под глазами — тени, которых Элли не помнила. Уголки губ опущены, будто она разучилась улыбаться. — Гостевая комната — первая дверь налево по коридору. Там чистое бельё. Если хочешь есть — на кухне остался хлеб и немного сыра. Только не греми посудой. (Она уже собиралась уйти — в свою комнату, к Джей-Джею, к своему хрупкому, выстраданному одиночеству, — но на мгновение задержалась. Положила ладонь на подоконник, будто ей нужна была опора.) — И Элли... (голос дрогнул, совсем чуть-чуть)... не благодари меня. Я делаю это не для тебя. Я делаю это... не знаю для кого. Может, для той дуры, которая когда-то верила, что у нас получится. Она ушла. Тихо, почти бесшумно, как привыкла за месяцы жизни с ребёнком. Дверь в её комнату закрылась с мягким щелчком. Элли осталась одна в полумраке гостиной. В доме, где когда-то звучал смех Джоэла и её собственная гитара. Теперь здесь жили другие звуки: дыхание Джей-Джея, шаги Дины, скрип половиц под чужими ногами. И тишина, которая ждала, чем она её наполнит.