Точка возврата

      В какой-то момент, Шарль и сам не заметил, как рука Макса легла на его затылок — твёрдо, уверенно, как будто он делал это тысячу раз. Хотя не делал. Ни разу.       — Я хочу проверить одну вещь, — сказал Макс хрипло.       — Какую?       Вместо ответа Макс наклонился и поцеловал его.       Не нежно. Не робко. Не как в кино. Он целовал так, как обгоняет на трассе — без колебаний, без страховки, с полной отдачей. Он вцепился в плечи Макса, отвечая — так же жадно, так же отчаянно, словно ждал этого годами. Хотя не ждал. Или ждал. Чёрт разберёт.       Когда они наконец оторвались друг от друга — оба тяжело дыша, с припухшими губами и совершенно ошалевшим взглядом — Макс сказал:       — Проверил.       — И что?       — Не ошибка.

***

      Завтрак давно остыл. Круассаны, которые Шарль заказал в номер — почти не тронутые, лежали на тарелке уже битый час. Кофе допит. Чайка, отчаявшись дождаться крошек, с презрительным криком снялась с перил и улетела в сторону порта.       А они всё сидели.       Шарль — поджав ноги, в растянутой домашней футболке, которую он нашарил в шкафу, пока Макс возился с кофе-машиной. Макс — в тех же джинсах, что вчера, но босиком, потому что носки куда-то загадочно исчезли (Шарль подозревал, что их утащило чудовище под кроватью, которое питается исключительно гоночными носками).       — Так, — сказал Шарль, когда молчание из уютного стало перерастать в «надо что-то решать». — Так. Нам надо поговорить.       — Ты сказал это таким голосом, будто собираешься меня уволить, — Макс покосился на него. — Испытательный срок не пройден?       — Твой испытательный срок под вопросом. Ты кофе сварил нормально, но круассан не съел. Я на такое не подписывался.       — Круассан был с миндалём. Я не ем миндаль.       — Ты не ешь миндаль? — Шарль выпрямился, забыв о серьёзности момента.       — У меня на него аллергия, — сухо сказал Макс. — Сыпь. Очень некрасивая. Я не хочу, чтобы меня фотографировали с сыпью.       — О боже. — Шарль прижал руку ко лбу. — Я узнаю об этом только сейчас. А если бы ты умер? Прямо здесь? От моего круассана?       — Я бы не умер. Я бы просто покрылся сыпью и, возможно, слегка распух. Это не смертельно. Просто некрасиво.       — «Слегка распух». Макс. Ты меня с ума сведёшь.       — Это взаимно, — Макс позволил себе крошечную улыбку. — Так о чём ты хотел поговорить? Кроме моей аллергии, которая, видимо, важнее всего.       Шарль вздохнул. Момент был упущен. Или нет? Он отставил чашку и повернулся к Максу лицом. Тот сидел вполоборота, подставив лицо солнцу, и Шарль вдруг подумал: «Он загорает. У меня на балконе. После того, как мы... Ничего ведь не было. Но мы спали в одной кровати. И он сказал, что не хочет уходить».       — О нас, — сказал Шарль. — О том, что теперь.       Макс медленно кивнул. Солнечное выражение сошло с его лица, уступив место тому самому «гоночному» взгляду — сосредоточенному, острому. Шарль видел его сотни раз. На стартовой решётке. В зеркалах. Но сейчас этот взгляд был направлен на него, и от этого стало неуютно.       — Пресса, — коротко сказал Макс. — Если узнают — сожрут.       — Знаю.       — Команды. Red Bull не будет в восторге. Ferrari — тем более.       — Знаю.       — Твой брат. Моя мать. Мой отец.       — Знаю, Макс.       — И что ты предлагаешь?       Шарль помолчал. Он думал об этом. Конечно, думал — ещё вчера ночью, перед тем как провалиться в сон. И утром, пока лежал с закрытыми глазами, притворяясь спящим. И сейчас, глядя, как Макс хмурится, просчитывая риски на три хода вперёд, как будто это был очередной Гран-при.       — Мы можем никому не говорить, — тихо предложил Шарль. — Пока. Просто... посмотреть, что это. Без давления. Без заголовков. Без «Леклер и Ферстаппен: тайный роман разрывает паддок».       — Ты предлагаешь тайные отношения?       — Я предлагаю дать себе шанс. — Шарль подался вперёд, уперев локти в колени. — Послушай. Мы с тобой всю жизнь были соперниками. Мы даже не знаем, получится ли у нас просто... разговаривать. Не на трассе. Не через прессу. А вот так, как сейчас. Может, через неделю мы возненавидим друг друга.       — Может, — согласился Макс. — Но я не думаю.       — Я тоже не думаю. Но если мы прямо сейчас объявим всему миру — у нас не будет шанса проверить. Нас раздавят. Команды, обязанности, контракты, фанаты, мой брат, твой отец... — Шарль осёкся. — Особенно твой отец.       Тень пробежала по лицу Макса. Всего на секунду — и исчезла. Но Шарль заметил.       — Тайна, — сказал Макс медленно, пробуя слово на вкус. — Долгая тайна. Сегодня мы здесь, завтра — в разных странах. Ты в Маранелло, я в Милтон-Кинсе. Мы видимся раз в две недели на Гран-при и делаем вид, что между нами ничего нет.       — Звучит ужасно, когда ты так формулируешь.       — Звучит реалистично.       Шарль вздохнул. Потянулся, взял с тарелки холодный круассан и откусил.       — У меня встречное предложение, — сказал он с набитым ртом. — Мы никому не говорим. Но мы не делаем вид, что между нами ничего нет. Мы просто... не афишируем. Это разница.       — В чём?       — В том, что «делать вид» — это когда ты специально отворачиваешься, когда я вхожу. А «не афишировать» — это когда мы просто не целуемся на пит-лейне. Понимаешь?       Макс задумался. Потом уголок его губ дрогнул.       — Ты планировал целоваться на пит-лейне?       — Нет! — Шарль почувствовал, как краска снова приливает к щекам. — Это был пример! Гипербола! Я не... то есть я вообще... Господи, Макс.       — Просто уточнил, — невинно сказал Макс. — Потому что если бы ты планировал — я бы хотел знать заранее. Чтобы подготовиться. Выбрать удачный ракурс.       — Ты невыносим.       — Я в курсе. — Макс откинулся на спинку стула и вдруг стал серьёзным. — Хорошо. Тайна. Мы пробуем. Без прессы, без команд, без... Йоса.       Имя отца он произнёс с запинкой. Как будто оно царапало горло.       — Без Йоса, — эхом повторил Шарль. — Обещаю.       Они скрепили договор не рукопожатием — взглядом. Долгим, без слов. Таким, после которого либо отводишь глаза и делаешь вид, что ничего не было, либо...       — А теперь, — Макс поднялся со стула, — мне нужны мои носки. Я не могу выйти из отеля босиком. Будет сложно объяснить.       — Начнутся слухи, — подхватил Шарль, тоже вставая. — «Ферстаппен замечен босиком в отеле после ночи, проведённой с Леклером». Заголовок года.       — «Тайный фетиш чемпиона».       — «Красные носки Ferrari найдены в номере — эксклюзив».       — У меня не красные носки.       — Тем более. Это улика. Надо найти.       Они обыскали номер. Носки нашлись под кроватью — именно там, где Шарль и предполагал. Чудовище, питающееся гоночными носками, видимо, передумало и выплюнуло добычу. Макс натянул их с таким серьёзным лицом, будто это была предгоночная процедура.       — Когда мы увидимся? — спросил Шарль, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. Получилось плохо.       — Через две недели. Сильверстоун.       — Две недели, — повторил Шарль. — Долго.       — У тебя будут тесты в Маранелло. У меня — симулятор. Мы будем заняты.       — Я знаю. Я просто... — он осёкся. — Ладно. Две недели.       Макс замер у двери, уже держась за ручку. Обернулся. И вдруг сделал шаг обратно — быстро, как будто боялся передумать. Взял Шарля за плечи. Притянул к себе.       Это не был поцелуй в классическом смысле. Скорее — вопрос. Губы коснулись губ — легко, почти невесомо. На секунду. На один удар сердца.       — Чтобы ты не сомневался, — сказал Макс, отстраняясь. Голос у него был хриплый, но глаза — ясные. — Я серьёзно. Я хочу попробовать. С тобой.       Шарль сглотнул. В горле пересохло. В голове звенела пустота — такая, какая бывает после идеального круга, когда всё получается, и ты сам не веришь, что это ты.       — Я не сомневаюсь, — сказал он.       — Вот и хорошо. — Макс развернулся к двери. — И ещё, Леклер.       — М?       — Купи нормальное вино. К следующему разу. Я твоё вчерашнее до сих пор чувствую где-то в районе печени.       — Это было твоё вино! — заорал Шарль, но дверь уже закрылась.       Из коридора донёсся короткий смешок — и тишина.       Шарль стоял посреди номера, прижимая пальцы к губам, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Солнце затопило комнату до краёв. Чайка вернулась и теперь нагло сидела на перилах, ожидая второй завтрак. Где-то далеко, в порту, гудел паром.       Две недели. Он выдержит. Наверное.       Он взял телефон. Открыл чат с Лоренцо. Набрал: «Ты был прав. Я идиот». Подумал. Стёр.       Набрал снова: «Помнишь, ты говорил, что мне нужно кого-то найти? Кажется...»       Стёр.       Вздохнул. Отложил телефон. Нет. Тайна есть тайна. Даже от брата. Особенно от брата — пока что. Лоренцо слишком хорошо его знает и слишком сильно его любит. Он поймёт по голосу. По тому, как Шарль улыбается. По тому, что он ответит на звонок с задержкой в две секунды.       Нет. Пока — тайна.       Шарль вышел на балкон. Море было всё тем же — ослепительно-синим, равнодушным к судьбам гонщиков. Яхты покачивались. Чайка выжидающе смотрела на него.       — Ты всё равно не поймёшь, — сказал ей Шарль. — Ты чайка. У тебя нет этих проблем.       Чайка склонила голову набок и издала звук, подозрительно похожий на скептическое «Ну-ну».       Шарль бросил ей полкруассана. Чайка поймала на лету и улетела, довольная.       А он остался стоять на балконе, глядя на море, и думал о том, что где-то там, в аэропорту Ниццы, Макс Ферстаппен ждёт свой рейс. И, может быть, тоже думает о нём.       Две недели.       Он выдержит.       Наверное.