Точка возврата

«And it's lights out and away we go!»

      Крофти орёт в наушниках так, будто от этого зависит судьба человечества. Может, и зависит. Шарль не слушает. Он смотрит на красное заднее антикрыло впереди и думает только об одном: «Ну уж нет. Не сегодня. Не на моей трассе. Не при моей маме на трибунах».       Монако. Домашняя трасса. Та, где каждый поребрик знаешь по имени, каждый поворот пахнет детством, и где проиграть — это не просто обидно, а стыдно. Стыдно перед соседями, перед булочником, перед барменом из кафе на углу, который с утра пожелал удачи и насыпал круассанов бесплатно. Перед мамой, которая всё ещё крестится перед стартом, хотя Шарль сто раз просил её не нервничать. Перед Лоренцо, который наверняка уже орёт на весь пит-уолл «Allez, Charles!» и размахивает флагом размером с половину княжества.       Впереди — Макс Ферстаппен.       Трёхкратный чемпион мира. Человек-ракета. Ходячий аргумент в пользу теории, что инопланетяне уже среди нас и они гоняют на Red Bull.       Шарль знает эту машину до последнего болта. Он видел её в зеркалах заднего вида чаще, чем хотелось бы. И каждый раз, когда сине-красный болид маячил позади, где-то в глубине души просыпалось нечто среднее между спортивной злостью и желанием выйти из машины и спросить: «Тебе что, совсем не бывает весело? Ты вообще когда-нибудь улыбаешься не по расписанию?».       Потому что Макс Ферстаппен — это феномен. На трассе — безжалостный терминатор, который обгоняет так, будто у него в жилах охлаждающая жидкость. Вне трассы — человек, чьё интервью можно использовать как снотворное. Серьёзное лицо, ровный голос, ни одной лишней эмоции. Пресса называет его «роботом». Шарль однажды ляпнул в интервью «бездушная машина для побед» и потом всю ночь не спал — не потому, что это было неправдой, а потому что, может быть, неправдой было то, что ему хотелось в это верить.       Круг двенадцатый. Поворот «Портье» — легендарный медленный правый, где обгонять нельзя. Серьёзно, это написано где-то в неписаных законах Формулы-1: «В Портаго не обгоняют». Но Шарль смотрит на красное антикрыло, видит микроскопический зазор и думает: «Плевать».       — Ты уверен? — голос Брайана, его гоночного инженера, звучит в наушниках с той особенной интонацией, которая означает: «Я сейчас поседею».       — Нет, — честно отвечает Шарль и бросает машину внутрь.       Мир на секунду замирает. Колесо чиркает о барьер — буквально в миллиметре. Днище скребёт асфальт с таким звуком, будто кто-то проводит ногтями по школьной доске. Сердце ухает в пятки, потом подпрыгивает обратно в горло. Задницу сжимает так, что, кажется, сиденье сейчас треснет. Шарль проходит. Проходит чисто, красиво, как по учебнику — только учебник этот написал бы сумасшедший.       Трибуны взрываются. Этот звук — десять тысяч человек, орущих его имя — накрывает такой волной, что на мгновение он перестаёт слышать двигатель.       — P1, Charles, P1! — орёт Брайан в наушниках. — Я поседел! Ты меня понял?! У меня теперь полностью седая голова!       — Запиши на счёт команды, — отвечает Шарль, и улыбка сама расползается по лицу. — Купим тебе краску.       — Идиот, — с нежностью говорит Брайан.       Оставшиеся круги тянутся как жвачка. Шарль не помнит их, но помнит, как колотилось сердце, и как он разговаривал с машиной вслух на итальянском, французском и, кажется, ещё на каком-то языке, которого не существует. «Давай, девочка, ещё чуть-чуть, не подведи, пожалуйста, я тебе масло поменяю лично, обещаю». Машина не подвела. Молодец, машина.       Клетчатый флаг.       — YOU DID IT! CHARLES LECLERC WINS THE MONACO GRAND PRIX! — Крофти срывает голос где-то далеко, но Шарлу плевать на комментаторов, потому что Брайан орёт ему в ухо:       — P1! P1! Ты выиграл Монако, Шарль!       И Шарль открывает рот, чтобы ответить, но из горла вырывается только какой-то сдавленный всхлип. Слёзы текут по щекам, заливают визор, и он смеётся и плачет одновременно, как ребёнок, каким когда-то гонял на велике по этим же улицам, только тогда велик был красный, и он называл его «Феррари».       — Спасибо, — выдавливает он наконец. — Спасибо всем. Простите, я... я немного занят. Тут дождь. В шлеме. Странно, небо же чистое.       Брайан смеётся в эфире, и в этом смехе слышны слёзы тоже.       Круг возвращения. Шарль едет медленно, почти пешком. Видит Лоренцо — старший брат орёт что-то, размахивая флагом Монако размером с простыню. Откуда он его достал? Шарль уверен, что ещё вчера этого флага не существовало в природе. Лоренцо, наверное, сшил его тайком, пока никто не видел. Видит мать — она плачет, прижав руки к лицу, и что-то шепчет. Шарль знает что. Знает к кому. Папа.       — Ну что, пап? — думает он, задирая голову к небу. — Я сделал это. Надеюсь, у вас там трансляция нормальная, без задержек.       Боксы. Хаос. Механики прыгают, орут, обнимаются. Шарль паркует машину перед табличкой с номером один. Выбирается из кокпита. Ноги — ватные, руки дрожат, и на секунду он думает, что сейчас просто рухнет на асфальт и будет лежать звездой. Но чьи-то руки подхватывают его, и он летит — сначала к механикам, потом к брату, потом к матери, которая каким-то чудом пробралась через охрану.       — Ты выиграл, — шепчет она, уткнувшись ему в плечо. — Ты выиграл Монако, сынок.       — Я знаю, мам. Я сам в шоке, если честно.       Она смеётся сквозь слёзы и бьёт его кулаком в плечо — слабо, нежно, совсем как в детстве.       Подиум. Ступеньки, обитые красным ковром. Макс поднимается на вторую ступень — с каменным лицом, как всегда. Шарль искоса смотрит на него и вдруг замечает: в уголке губ что-то дёрнулось. Микроскопическое движение. Наноулыбка.       «Да он же бесится», — с каким-то странным удовлетворением думает Шарль. И тут же: «Или нет?».       Гимн Монако. Шарль подпевает, сбиваясь через слово, потому что голос всё ещё где-то в районе горла, застрял там вместе с комом счастья. Слёзы текут, и ему плевать. В конце концов, он выиграл Монако. Имеет право на публичный плач. Если кто-то против — пусть сам попробует выиграть домашнюю гонку, а потом они поговорят.       Кубок вручают. Шампанское открывают. Макс целится в Шарля из бутылки с таким сосредоточенным лицом, будто обсчитывает траекторию обгона.       — У тебя лицо, как будто ты считаешь аэродинамику, — говорит Шарль, отплёвываясь от пены.       — Я считаю, сколько шампанского нужно вылить тебе за шею, чтобы ты перестал улыбаться, — отвечает Макс без тени улыбки. Но в глазах что-то такое... Чёрт. Шарль не может понять.       — Попробуй. У меня улыбка сегодня бронированная.       — Посмотрим.       Фонтан шампанского летит точно в цель. Шарль хохочет, отбивается, поливает в ответ, и на секунду они — просто два парня на подиуме, мокрые, счастливые, живые. Без чемпионских титулов, без пресс-релизов, без обязательств перед командами.       А потом церемония заканчивается. Фотографы расходятся. Журналисты убирают микрофоны. И Шарль остаётся один на верхней ступени — на минуту, на две, глядя в толпу, которая уже начала расходиться. Он знает, что где-то там, над морем, над крышами Монако, над шпилем церкви Святой Девоты — смотрит отец. И ему становится тепло, несмотря на мокрую от шампанского одежду.       Шаги за спиной. Он оборачивается. Макс. Не по протоколу — вообще не по протоколу. Просто поднимается, встаёт рядом. Без камер. Без микрофонов.       Макс кладёт руку ему на плечо. Короткое, почти невесомое прикосновение. Шарль замирает. Плечо горит.       — Он бы гордился тобой, — говорит Макс.       Тихо. Только чтобы слышал Шарль.       И уходит. Быстро. Не оборачиваясь.       Шарль стоит как громом поражённый. Моргает. Открывает рот. Закрывает. Он не говорил о папе. Никому. Ни в одном интервью, ни в одном разговоре. Он подумал — там, в машине, про себя. «Ну что, пап?». Он не произносил этого вслух.       «Он читает мысли, — думает Шарль с нарастающей паникой. — Точно инопланетянин. Так и знал».       Вечером в отеле шумит вечеринка. Команда празднует, гудит, как улей. Шарля ищут, зовут, хотят поднять тост. Лоренцо уже прислал шесть сообщений, каждое более восторженное и менее цензурное, чем предыдущее. Мама написала: «Я горжусь тобой. Папа тоже. Спокойной ночи, сынок». Это сообщение он перечитал три раза.       Но он не идёт вниз. Сидит на балконе. Смотрит на море. Думает о руке на плече. О том, что Макс Ферстаппен — тот самый Макс Ферстаппен, который на трассе смотрит на него как на препятствие, который ни разу за все годы не сказал ему ни одного тёплого слова, который на пресс-конференциях отделывается сухими фразами — этот человек поднялся на подиум, когда никто не видел, и сказал именно те слова, которые Шарль ждал. И ушёл, не дожидаясь ответа.       В дверь стучат.       «Лоренцо, — думает Шарль. — Сейчас будет орать, почему я не на вечеринке».       Он открывает дверь.       На пороге — Макс. С бутылкой вина. В футболке и джинсах, без привычной командной экипировки. Просто человек. Уставший. Взъерошенный. С выражением лица, которое Шарль никогда не видел — будто Макс сам не понимает, зачем пришёл.       — Ты сбежал с собственной вечеринки, — говорит Макс.       — Я не люблю толпу. Особенно когда она празднует меня.       — Я тоже.       Пауза. Шарль смотрит на бутылку, на Макса, на его лицо, на котором сейчас — он готов поклясться — написана неуверенность.       — У меня есть вино, — говорит Макс. — И ни одного желания быть там с ними.       — Ты пришёл праздновать мою победу? — Шарль приподнимает бровь. — Ты? Человек, который только что проиграл мне на моей домашней трассе? Макс Ферстаппен пришёл праздновать чужую победу?       — Нет. Я пришёл, потому что ты единственный, с кем я могу помолчать, и это не будет неловко. — Макс замолкает на секунду. — Ну, может, немного неловко. Но я готов рискнуть.       Шарль смеётся. Искренне, легко. Отступает на шаг, пропуская его.       — Заходи. Но учти: если ты пришёл шпионить за настройками Ferrari, вино не поможет. Я пьянею, но не настолько.       — Чёрт, — говорит Макс абсолютно серьёзным голосом, заходя в номер. — План раскрыт.       Они садятся на балконе. Передают бутылку из рук в руки. Море внизу дышит мерно и глубоко. Огни порта мигают, как гирлянда. Где-то играет музыка — кажется, команда продолжает веселиться, и кто-то уже включил караоке.       — Почему ты это сказал? — спрашивает Шарль после долгой паузы. — На подиуме.       Макс долго не отвечает. Делает глоток. Смотрит на море.       — Потому что я осознаю, каково это — когда тебя понимают только те, кого уже нет, — говорит он наконец. — И я знаю, что никто тебе этого сегодня не скажет. «Он бы гордился». Все будут говорить о тебе, о твоём таланте, о твоей победе. Но ты ждал не этого.       Шарль опускает глаза. В горле — ком размером с Монако.       — Спасибо.       Макс кивает. Протягивает бутылку. Их пальцы соприкасаются на стекле — на секунду. Никто не отдёргивает руку.       — И всё-таки, — Шарль кашляет, прогоняя непрошеную хрипоту, — как ты узнал? Что я думал об отце?       — Ты смотрел на трибуну. Туда, где сидела твоя мать. И твой взгляд был такой, будто ты ищешь кого-то ещё.       — Ты следил за мной?       — Я слежу за всеми, — пожимает плечами Макс. — Это моя работа. И мой образ жизни. И моё проклятие, кажется.       — Звучит как начало исповеди.       — Звучит как начало пьянки. Давай ещё вина.       Шарль смеётся. Протягивает бутылку. И впервые за долгое время ему не хочется, чтобы вечер заканчивался.       Внизу орёт караоке. Судя по всему, Лоренцо нашёл микрофон. Кто-то пытается петь «We Are The Champions» с французским акцентом. Получается ужасно. Получается прекрасно.       На балконе тишина. Море. Звёзды. Два гонщика, которые завтра снова будут врагами, а сегодня — просто два парня, которые понимают друг друга без слов.       — Знаешь, что самое обидное? — вдруг говорит Макс.       — Что?       — Я проиграл тебе на твоей домашней трассе. А теперь ещё и праздную это. С тобой. С вином, которое купил в магазине у отеля за двенадцать евро.       — Двенадцать евро? — Шарль картинно хватается за сердце. — Макс Ферстаппен, трёхкратный чемпион мира, принёс вино за двенадцать евро?       — Я не разбираюсь в вине. Я попросил «что-нибудь красное и не отравленное». Продавец поржал.       — Боже мой. — Шарль качает головой. — Завтра я отвезу тебя в нормальный винный погреб. Это позор.       — Завтра я тебя обгоню на трассе, и ты сразу передумаешь.       — Трасса завтра закрыта. Гонка была сегодня. Ты что, не заметил?       — Я заметил. Но план B должен быть всегда.       Шарль хохочет. Макс улыбается — не той наноулыбкой, а настоящей. И от этой улыбки у Шарля что-то тепло разливается внутри.       «Господи, — думает он. — Я смеюсь с Максом Ферстаппеном. На балконе. Над дешёвым вином. Мир сошёл с ума. Или ум сошёл с меня».       Но ему нравится этот сумасшедший мир.       Они допивают бутылку. Море шумит. Внизу Лоренцо, кажется, перешёл на итальянскую оперу. Или это кричит кто-то из механиков — не разобрать. Звёзды над Монако светят ярко, как будто сегодня и для них праздник.       — Останешься? — спрашивает Шарль, когда бутылка пустеет.       Макс смотрит на него долго.       — Здесь есть диван?       — Есть кровать. Огромная. Ты даже не заметишь, что я там есть.       — Рискованное предложение.       — Я выиграл Монако. Мне можно рисковать.       Макс качает головой, но не уходит.       Остаётся.       И этой ночью они засыпают на огромной кровати, на разных половинах, но ближе, чем за все годы соперничества.       И никто не говорит о том, что будет завтра.       Потому что сегодня — Монако. Сегодня — победа. Сегодня — звёзды.       И этого достаточно..