Дуэлянты

Гнедой орловец по кличке Фриц послушно ждал хозяина. Бывший владелец, германофил, назвал его в честь «старины Фрица» — Фридриха Великого. Что конь вообще был здесь, было большой удачей. Павел Петрович хотел ехать на дрожках, но в последнюю минуту отказался из-за боязни, что брат заметит их отсутствие. Он приказал седлать Фрица и отправился на место встречи, в чем был, не меняя костюма. Базаров и злосчастный Петр дошли пешком, хоть до поляны у сломанной сосны было не близко. Послышались неровные шаги. Фриц, уставши от безделья, нетерпеливо вбил в землю копыто. Дрожащая, вся красная рука потянулась к поводьям и сняла их с ветки. Схватившись за седло, Павел Петрович медленно, почти гротескно влез на коня. Его чуть повело, и он скользнул по волосам, оставив на них кровь. Фриц волновался, чувствуя беду. Павел Петрович свистнул и, что есть сил, вбил каблуки в его бока. Сорвавшись с места, Фриц вошел в галоп. Страшная боль пронзила правый бок и руку. Полуослепший, оглушенный, Павел Петрович намертво вцепился в гриву. Его держала только выучка. Вокруг подскакивали сосны и петляла узкая тропа; каждый поворот казался рывком к гибели. Сбрось его Фриц, и все будет кончено. Кончено, кончено... Он слышал это слово в бешеном перестуке копыт. Ветви, налитые слепящим солнцем, били в лицо — и превращались в свечи ослепительного зала в Петербурге. Шептались барышни за веерами, кивая на тонкого, подтянутого корнета с серо-прозрачными глазами, подернутыми дымкой. Нежная девичья рука ложилась на его мундир, и он кружил красотку в венском вальсе. Зеркала вторили им — и лгали: ничто не длится вечно, ни музыка, ни молодость... Он пролетел через деревню, словно призрак. Наперерез ему никто не бросился, и хорошо — остановить коня он бы не смог. На самых подъездах к усадьбе его ждало препятствие. Путь преградила телега с провизией. Скучала кляча, а крестьянин, развалившись на облучке, беспечно предавался отдыху. — Дорогу! — срывая голос, крикнул Павел Петрович. Крестьянин обернулся — и натурально обомлел. Барин, весь белый и в крови, несся к нему на взмыленной лошади. Схватив хлыст, бедняга вогнал его в бока клячи. — Пошла! Пошла!.. Но было поздно. Фриц, не замедляясь, нырнул в сторону. Вылетев из седла, Павел Петрович повис на поводьях и одной ноге. Стук копыт гремел над самым ухом, как расстрельный барабан. Домчавшись до парадных ступеней, Фриц взвился на дыбы и сбросил его. Шум, крики доносились до Павла Петровича сквозь пелену. Слуги пытались сладить с Фрицем и отвести подальше. Сам он ничего не чувствовал — ни боли, ни того, что еще жив. — Павел!.. Брат в распахнутом халате, со взбитой шевелюрой бросился к нему и подхватил под шею. — Боже мой! Ты ранен?.. Павел Петрович покосился на себя. Багровое пятно расплылось по животу, бедру, спине. С каждым ударом сердца из раны выходила кровь — живая, теплая. Он хотел зажать бок, но рука уже не слушалась. Потрясенный Николай Петрович словно не замечал его беды — или не мог оторваться от глаз брата, застланных туманом. Их окружили слуги, но никто не решался говорить; так глубоко все были испуганы. — Помоги... мне, — одними губами произнес Павел Петрович. Николай Петрович пришел в себя и, наконец, прижал ладонь к пульсирующей ране. Делал он это неловко, как растерянный мальчишка. — Базаров... — выдохнул Павел Петрович, чувствуя, что надолго его не хватит. — Что Базаров? — машинально повторил Николай Петрович; он, кажется, не слушал. — У нас была... дуэль... — Господи! Брат! — Я ранил его... в лесу... там, где разбита молнией... сосна... Спаси его... Николай Петрович уставился на брата с ужасом. Только сейчас он понял, что ради спасения человека, ненавистного ему, тот рисковал жизнью. Понял он также, что обе раны — огнестрельные. Здесь нужен врач из города — и срочно. — Не так уж я и... бесполезен... — вдруг произнес Павел Петрович сквозь улыбку. — Ради всего святого, прекрати! Отвернувшись, Николай Петрович зажал лицо ладонью. — Отнести б его наверх, — подсказал кто-то из слуг. — Да, отнесите... И пошлите за Базаровым. А ты — к врачу! Скажи, дело жизни и... Слово застряло в горле Николая Петровича, и он закашлялся. Павла Петровича подняли в несколько рук и снесли в спальню. Николай Петрович не отпускал его успевшей похолодеть ладони.