Tiger in a Mansion

      Своевременно уцепившись за успех недавней коллаборации, уверенно закрепившей себя в чартах, Тэхен собрал оркестр из информационного шума и умело им дирижировал. Его «ансамбль» насчитывал команду из пятидесяти человек: первая группа поддевала смычками струны алгоритмов социальных сетей, вторая группа – «дудочники» – анализировали постепенно нарастающую аудиторию и углубляли ее интерес с помощью стриминговых сервисов, третья же, подобно медным духовым, ответственным за яркость и силу общего звучания, занималась рекламной кампанией, и, наконец, четвертая – расставляла финальные акценты в проекте путем кропотливого оттачивания визуального стиля восходящей звезды.       А что звезда? Звезда, не желая тянуть времени, проводила свободное время в студии, одной рукой сочиняя мелодию на клавишах и придерживая коробку с азитским фастфудом в другой – продюсер разрешил музыканту побаловать себя за счет полученных в результате коллаборации денег.       Юнги, ожидаемо, не был допущен к прямому взаимодействию с аудиторией, но социальные сети и ему самому не были интересны. При этом у него была возможность наблюдать за происходящим там, и иногда, большей частью от желания сделать увлекательнее очередной перекур у домашнего бассейна, он пользовался этим. Так, музыкант понял, что ранее не отдавал должного своим внешним данным.       Работавшие с ним фотографы были достаточно опытными, чтобы отличаться своим почерком среди прочих, но Мин Юнги оставался по-честному неизменен даже на снимках, независимо от света и тени, макияжа и одежды, позы и композиции. Молодой человек гармонично сочетал в себе внешнюю невозмутимость мужчины и внутренную хрупкость женщины, представляясь людям по ту сторону экрана томным, мягким созданием, лишенным при этом демонстративной вульгарности и наигранной беспомощности, и в то же время неким неуловимым явлением, скажем, затишья перед бурей – опасным, но таким привлекательным. На фото он часто выглядел до ленивого расслабленным, немного усталым, выражение его глаз выражало поэтического рода меланхолию, а строгий изгиб бровей выдавал человека с идеей, планом и целью. Мин заметил по комментариям, что больше всего комплиментов доставалось его проникновенному взгляду, стройным ногам и «снежной» коже.       На логичные, последовательные мысли с адекватным посылом музыкант в секции комментариев практически не натыкался. Конечно, были те, кто остался в восторге от их совместного трека с Чонгуком, заинтригованные также и недавно выложенными сниппетами предыдущих песен в альбоме, пророча талантливому юноше блестящую музыкальную карьеру, однако чаще Юнги вынужден был наблюдать с трудом поддающиеся расшифровке наборы эмодзи, обрывки напечатанных капсом фраз и просто странные послания в стиле: «пожалуйста, ответь на мои сообщения», «женись на мне», «у меня так много грязных мыслей из-за его ног».       — Полная хуйня, — заключает Мин после прочтения свежей порции любезностей, небрежно бросая телефон на кофейный столик, а окурок – прямо в бассейн.       Тэхен в последнее время прощал ему небрежности, поскольку был слишком занят работой, чтобы придавать значение напряжению в их личных отношениях, к тому же, Юнги вел себя довольно хорошо на совместных интервью, а именно: молчал, либо же отделывался фразой о том, что ждет правильного вопроса. Поскольку беседы эти были без исключения заказными, Ким сам распорядился о списке вопросов, заранее нивелируя возможные провокации как в свою сторону, так и в сторону своего протеже, сыграв Билла Флинна в момент разгула прессы в «Чикаго».       — Мистер Ким, как Вы можете прокомментировать слухи касальтельно прошлого Вашего нового исполнителя? Говорят, он занимался проституцией.       — Я не могу опровергнуть или подвердить их, однако могу сказать с уверенностью, что уникальный бэкграунд Юнги оказал бесспорно позитивное влияние на его способы самовыражения. Потому, я считаю, нам стоило бы сосредоточиться в большей степени на его музыке, нежели сплетнях о нем.       — А что на счет предыдущих музыкантов под Вашим руководством, мистер Ким? Известно, что многие из них плохо кончили, а Вам приписывают ответственность за их проблемы с наркотиками.       — Это самое безосновательное обвинение, которое мне приходилось слышать в свой адрес. Да, некоторые из моих исполнителей действительно погибли в результате злоупотребления веществами, но винить в этом меня – нелепо. Я глубоко переживал за них как в профессиональном, так и в личном плане, стараясь всячески поддержать их карьеру и дух.       В общем, при крайне обстоятельных ответах продюсер не давал интервьюерам никакой конкретики, намекая таким образом на свое нежелание поддерживать спекуляции. Провокационная обложка альбома? Намеренный ход для привлечения внимания. Проблемы его звезд с наркотиками? Личная трагедия юных дарований, не выдержавших натиска гламурной жизни. Неприглядная биография Юнги? Ничто иное, как удобрение для плодов его творчества – только вот у самого Тэхена здесь возникало множество вопросов.       Когда они заранее обсуждали, что будут говорить на интервью, будто это какая-то очная ставка, Ким не мог отделаться от странного, тревожного чувства, контрастирующего с непоколебимым поведением Юнги и противоречащего его образу до предела честного парня. Тот заверял, будто положил на ноты всю свою короткую жизнь, и ту боль, что читалась в его текстах, нельзя было придумать – только прожить самому. И все же, продюсер не мог не ощущать легкого щемления внутри. Что-то здесь не сходилось. То Мин говорил, что родители выгнали его из дома, то рассказывал, как сам сбежал из консервативного маленького городка на пути к своей ослепительной мечте; третий его трек, «Кровь на асфальте», весьма подробно излагал перенесенный пианистом опыт сексуального насилия – правда, некоторым временем позже, во время пьяного разговора, изначально незнакомый насильник стал уже его дальним родственником; вспывало в его признаниях и множество неупомянутых ранее деталей, например, подростковые конфликты с полицейскими, мелкие кражи и даже короткие транзакционные отношения с некими высокопоставленными лицами.       Мин Юнги был виртуозным рассказчиком-музыкантом. Но впервые за все время их сотрудничества Тэхен задался вопросом: а насколько надежен этот самый рассказчик?       В конечном итоге мужчина решил, что сейчас не время для сомнений. Какая разница, если Мин слегка привирает для драматизма произведения или просто забыл пару деталей по прошествии времени? Да и в конце концов, у него сейчас есть дела поважнее, чем допросы с пристрастием.       Юнги принимал в спектакле Тэхена крайне пассивное участие. Пусть контроль промоушена формально и принадлежит Киму, творческий процесс по-прежнему двигает именно он, и сейчас все его мысли и чувства были сосредоточены на «Ледоколе».       «Ледокол» числился пятым и самым экспериментальным треком в его альбоме, что несколько претило плану продюсера. Несмотря на незамысловастость предыдущей песни, вышла она крайне эмоциональной, поэтому, по мнению Кима, слушатель должен был отойти от напряжения перед финалом. И все же, Юнги настоял на «Ледоколе» – ему нужно было выплеснуть в нем свою агрессию; завершение альбома в свою очередь должно будет ощущаться и аудиторией, и им самим как некое прояснение. Тэхен нехотя пошел на уступки.       Интро «Ледокола» начиналось в традициях поп-музыки девяностых с наплывом нью-джек-свинга, ленивый звук синтезатора придавал ему нечто глянцевое и изысканное, легкое, воздушное. Начинкой же стал вокал Юнги: горячим шепотом он навязчиво повторял «не жалей» и «не задумывайся», а после намеренно дурачился с модуляциями, переходя от злобного бормотания к не менее дерзким крикам. Если в предыдущих своих текстах Мин откровенно себя жалел, то сейчас он манифестировал тем, кому жалость, на самом деле, будто и не знакома вовсе. Здесь было и пренебрежение к возможной критике, и высмеивание индустрии, в которую он только-только вступил, одержимость предстояющим успехом и даже настойчивое его требование. Манифест его отражался маршем барабанной дроби, хаотичным инструменталом и вокалом, сырой самобытностью текста – это был поток сознания с жесткой подачей, запечатанный в агрессивный аудиошифр с цикличной структурой. Пятый трек практически не был похож на предыдущие, и в то же время здесь задевались идеи каждого из них, но лишь за тем, чтобы декларировать: никакого больше монотонного созерцания пригородной жизни, никакой скуки на грани насилия и преследования нищетой, никаких ограниченных, навязанных другими грез. Мин больше не мечтает, потому что убежден, будто мир уже принадлежит ему.       Инструментальная композиция «Ледокола» была прекрасна в своей незавершенности. Конец еще не настал – во всяком случае, не для Юнги. Когда-то, быть может, Мин пребывал на грани рассудка и помутнения, но теперь? Теперь это было расщепление между развитием и декадансом в обертке мейнстримного хип-хопа.       Тэхен же при прослушивании финальной записи улавливал здесь ничто иное, как подкрадывающуюся звездную болезнь и холодный рассчет, а потому впервые стал смотреть на молодого человека с толикой уважения. Лишь с толикой уважения, не более – Ким знал эту историю о славе наизусть, и конец у нее всегда был один.       — И все-таки, — закончив прослушивание конечного варианта трека, Ким снимает наушники и опускает ладони на свои колени, отбивая пальцами только что изученный ритм, — при чем здесь ледокол?       Музыкант, сидевший подле мужчины, поднимается со своего места, глядя на продюсера сверху вниз.       — Это послание.       Не получив ответа, удовлетворившего бы его любопытство, Тэхен пренебрежительно хмыкает, поверженно отводя взгляд в сторону.

***

      — Прервись, — низкий голос продюсера звучит как гром среди безмятежности вокруг уединившегося за роялем пианиста, незадолго до этого играючи перебиравшего клавиши.       Чуть заслышав чужой голос, Мин, выпрямив спину, поворачивает голову в сторону мужчины, его разведенные в локтях руки с полусогнутыми пальцами застывают над первой октавой. Юноша хмурит брови, пытаясь угадать, какую на этот раз претензию озвучит ему Тэхен и чем это будет чревато.       — В следующую среду нам придется появиться на мероприятии в поддержку начинающих исполнителей, вроде тебя... — объясняет тот без особого энтузиазма в отношении данной перспективы.       — Придется? — Юнги подается вперед, прильнув виском к золотым прутьям «клетки». — То есть это обязательно? — добавил он скучающе, изрядно утомленный бесчисленными предыдущими мероприятиями. Раньше он не знал, чего ждать от следующего дня, а теперь его жизнь была расписана на несколько месяцев вперед.       — Хосок устраивает этот праздник жизни каждый год, — вздыхает продюсер, принимаясь важно расхаживать по комнате со сложенными на груди руками. — Если я не притащу тебя туда, он подумает, будто мне снова нечего показать или я боюсь, что он уломает тебя переметнуться к нему. Но ты ведь не поступишь так, верно? — он застывает на месте, стоя боком к Юнги и пытаясь найти в лице напротив хотя бы намек на сомнение.       Своевременно отгадав ожидания Тэхена, его протеже мягко, но слегка лукаво улыбается в ответ.       — Ну что Вы, — мурлычет тот, и томность его голоса и интонации заставляет кровь в жилах Кима горячеть, устремляясь в область паха. — Стал бы я тогда посвящать Вам свою последнюю песню?       — Не знал, — мужчина чуть ослабевает галстук кремового цвета под воротником, медленно приближаясь к юноше.       Когда расстояние между ними остается совсем небольшим, Юнги утыкается подбородком в пресс Тэхена, закрытый голубой тканью хлопковой рубашки, и обнимает того за талию, притягивая еще ближе к себе. Ким чувствует некоторую растерянность, еще не привыкший к инициативе со стороны своего протеже, и как-то по-отцовски кладет ладонь на затылок мальчика, несильно сжимая в кулаке его волосы. Какой восхитительный контраст, думает он, разглядывая свои смуглые пальцы в чужих белесых локонах, их серебристый отлив на фоне его золотого фалангового кольца.       — Скажи, что не оставишь меня, — мужчина проклинает себя за то, что в этот момент его голос сорвался на высокую ноту; обе его ладони теперь обрамляют лицо пианиста, осторожно касаясь мраморной кожи.       — Не оставлю... — с придыханием заверяет Мин, расстегивая чужие брюки.       — Нет, — Тэхен перехватывает его запястья. — Ты не понимаешь, — он больно прикусывает щеку изнутри. — Или понимаешь, но... Нет, к черту это, — Ким резко вырывается из неги, исходившей от юношеского тела, и направляется прочь из «клетки».       — Стоит ли нам надеть красное в следующую среду, мистер Ким? — насмешливо бросает Юнги ему в спину.

***

      — Мы выглядим глупо, — в очередной раз жалуется Юнги, пристегивая ремень поверх своего красного джинсового комбинезона с акцентными белыми швами.       — Вообще-то это эксклюзивная коллекция молодого корейского бренда, — менторским тоном заявляет Тэхен, трепетно поправляя платок с традиционным орнаментом на чужой шее, после чего приглаживает лацканы своего пиджака в строгую белую полоску поверх цвета бургунди.       Посчитав тему закрытой, Ким выравнивает ногтем жирную дорожку кокаина на визитной карточке (лучше, чем у Пака) и жадно занюхивает ее. Не мог он появиться на вечеринке Хосока таким расклеенным, когда успех его музыканта идет в гору. Мину предлагает дорожку помельче и напоминает про шкалик виски в бардачке.       Оба откидываются на спинки своих сидений, надрывисто дыша, их сердцебиения ускоряются в унисон, зрачки расширяются, на коже выступает горячий пот. Рука мужчины покоится на колене молодого человека, пальцы непроизвольно сжимают джинсовую ткань. Пианист страстно приложился к бутылочке горячительного.       — Наездница? — спросил тот, облизывая терпкий напиток с губ.       — Мгм, — резко, но безжизненно отозвался Тэхен.       Быстрый бесчувственный секс на подземной парковке, а дальше – напряженная тишина за простаиванием в пробке. Уныло и немного горько.       В штаб-квартире враждующего с Кимом лейба было довольно людно, благо, прохладно за счет кондиционеров. Танцевальный эмбиент отражался от стен причудливым эхом, обволакивая всех присутствующих атмосферой транса. Под свечением абстракных неоновых рисунков незнакомые Юнги лица складывались в единый пазл, соединенный в медленном, вдумчивом танце. Их с Тэхеном никто не встретил; но глазами, конечно, провожали. Из-за медитативного настроения мероприятия ни продюсер, ни его менее искушенный протеже не могли взять в толк, каким образом здесь заводятся связи.       Так они и держались в стороне; Ким – прильнув к стене и высокомерно оценивая окружение, Мин – сидя с краю длинных ступеней на пути к пустой сцене, подперев голову обеими руками.       — Безалкогольное шампанское... — разочарованно тянет продюсер, отпив из своего флюта. — Такое же бессмысленное, как и эта вечеринка. Музыканты из прошлого сейчас бы сражались за внимание, выкинув какую-нибудь эпатажную выходку, а не вели толерантные разговоры и все в этом духе...       — Какой же Вы старый, мистер Ким... — зевнул пианист. — Старый и ворчливый.       — Прошу прощения? Я винтажный. А этот перфоманс молодых и завтрашним днем забых – сплошное уныние. Пойду нос припудрю.       Нервно теребя припрятанный в кармане брюк пакетик с остатками кокаина, Тэхен пропадает в толпе, оставляя Юнги наедине с собой. Порошка осталось только на одного.       Стоит мужчине покинуть помещение в поисках уборной, как к музыканту тут же подсаживается худощавый человек с маской экзальтации на вытянутом лице. Мин чуть было не вздрогнул при виде его широкой улыбки и пытливых глаз, машинально хватая предложенный им стакан с чем-то покрепче нежели безалкогольное шампанское.       — Слышал, ты предпочитаешь виски, — вкрадчиво делится мужчина с отдаленно знакомым Юнги голосом. — Видел, точнее. На тех фото, что Ким выкупил для обложки твоего альбома.       — Мы знакомы?..       — Чон Хосок, — мужчина лучезарно улыбнулся ему, протягивая свою жилистую руку для рукопожатия. Пианист принимает жест с некоторой осторожностью. — Ким, наверное, рассказывал обо мне.       — Да не особо, — честно ответил Мин, пожимая плечами с естественной для него невозмутимостью, хотя его руки слегка дрожали. — Говорил, что ты заимел себе пару его людей или типа того.       Переход на «ты» произошел естественно и непринужденно, незаметно для них обоих.       — Можно и так сказать, — Чон ответил ему в такой же простоватой, располагающей манере. — Но я знаю, что ты и не думал о том, чтобы переметнуться ко мне.       — То есть?       — Ты смышленный, и это видно. Зачем тебе комнатные условия проверенного лейбла, вроде моего, когда ты куда стремительнее взойдешь наверх за счет скандальной репутации Тэхена? Для многих моих коллег Ким Тэхен есть олицетворение антирекламы, вот только черный пиар – это тоже пиар, а твой талант – это то, что закрепит тебя на верхушке, когда шум после дебюта приутихнет.       — Мой талант, — настороженно повторил музыкант, глядя в глаза продюсеру, — но не его репутация, не так ли?       — Говорю же, ты смышленный, — усмехнулся тот, покачивая плавным движением руки шампанское в узком бокале. — Тебя не нужно направлять, наставлять и контролировать. Ким сойдет для начала, для продвижения, а дальше ты способен идти сам по себе. В конце концов, ты уже давно и упорно прогрызаешь себе путь на сцену, не так ли?       — Не понимаю, о чем ты, — пианист подозрительно щурит глаза, прекрасно понимая, что имеет в виду Чон.       — Ты талантлив не только в музыке, — хохотнул Хосок, — но и в том, что называется нарушением законодательства. У тебя внушительный послужной список для молодого пианиста из провинции: поджог, кражи, угон автомобиля... Я не предлагаю тебе сотрудничество и покровительство, Юнги. Я предлагаю приятельство, — Чон украдкой кладет в нагрудный карман музыканта записку со своим личным номером. — Звони, как возникнут проблемы. Точнее, когда нужен будет хороший адвокат.