Дело семейное

Сугуру Гето знает, что такое «распад». Знает про ощущения нарастающей тревоги, когда, казалось бы, ничего не происходит. Когда до него дошла информация о том, что Май «покинула их ряды», ему стало тоскливо. Нет, не потому, что ему необходимо было страдать, просто её смерть напомнила ему обо всех потерянных при его жизни магах. Маги – это скоропортящиеся люди с самым быстроистекающим сроком годности. Потеря Май – это напоминание, что все они более, чем смертны, потому что каждое задание – лотерея. Информация может быть не точной, маг может быть недостаточно квалифицированный и происходит трагедия. – Сугуру, ты как? Сатору снова начал курить. То бросает, то начинает. Этакий круговорот вредных привычек. – Нормально, – бросает то, что всегда первым вертелось на языке каждый раз, стоило хоть кому-нибудь спросить «в порядке ли он». Нет, блять, не в порядке, отъебитесь. Вслух он этого, конечно, не скажет. Сугуру и без этого инцидента с Май периодически отбрасывало во тьму. В состояние, из которого было сложно вернуться обратно и, вот, он снова здесь. В своих воспалённых мыслях, исцелить которые в силах исключительно лоботомия. Сугуру звонил Цумики, навещал её, ходил с ней вместе по магазинам. Он баловал её, как маленькую девочку, с теплотой напоминания себе, что она уже и не девочка вовсе. Не ребёнок. – Ты какой-то грустный, что-то случилось? – Фушигуро не стала добавлять рвущееся наружу «опять», просто мысленно зафиксировала, что боль снова стала такой сильной, что отражается в чертах лица, в общей атмосфере между ними... Взяв с собой кофе в картонных стаканчиках, Цумики заметила, как после заданного вопроса, он изменился, словно ещё глубже ушёл в себя. Гето в тот момент думал лишь о том, как же сильно его состояние бросается в глаза, почему он не может его контролировать. Почему спустя столько лет, его снова возвращает в тот мыслительный ад из которого он с таким трудом вырывался все эти годы, но всегда, хотя бы одной ногой, был там. В этой клетке с самим с собой. С бесконечными щелчками, хлюпаньем невинной крови и аплодисментами, шумными, как непрерывный дождь. – Всё в порядке, – он выдавил из себя улыбку. Цумики недоверчиво сдвинула брови. В какой-то момент, Сугуру понял, что больше так не может. Что эта стабильность больше не вызывает чувство безопасности, а выглядит, как затишье перед бурей, словно что-то должно случится. Словно пророчество Годжо, когда-то им озвученное, сбывалось и наступили те самые «ещё более чёрные времена». Но наступили они не глобально, они наступили в Сугуру. Мир, как и прежде, жил дальше. Время не ускорялось, не замедлялось, оно просто текло и каждая минута, как сквозь пальцы просачивалась. Он ощущал своё состояние, как отбывание срока в тюрьме в ожидании смертной казни. Когда же закончится его время... Дома, он обнаруживает Сатору, отсыпающегося после командировки. Ложится рядом. Он рассматривает белые ресницы, пушистые, как слипшиеся друг с другом снежники. Мягко отводит упавшие на его светлое лицо отросшие пряди, в дневном свете отливающие лиловым. Сатору – его стабильность. То, что удерживает руками и ногами в этом вялотекущем мире, созданном для потерь. Сугуру не справился. Он не справлялся уже очень давно. Много лет. И вся его жизнь – это отложенная смерть. Он брал время взаймы, хотя естественный отбор одолел его. Он сломался не телом, он сломался мозгом, став непригодным для существования. – Самое прекрасное, что случалось со мной – ты, – Гето бережно обнимает его, боясь, что даже сильнейший из них, магов, может просто взять, однажды, и не вернуться. Сугуру бы не хотел дожидаться того момента, когда это случится. Он не может себе позволить жить дольше, чем Годжо. Не может. Тогда он принял решение вернутся к работе, от которой он столько лет укрывался и решил, что пусть он уйдёт с достоинством, помогая своим товарищам, чем будет бестолково раскачиваться под потолком. Если он уйдёт вот так бездарно, то это безусловно ранит Сатору, а если погибнет, как герой, то это, считай, смерть по естественным причинам. ☆ – Я снова в деле, – роняет Сугуру и долго, пытливо смотрит на Годжо. Тот нервно сглатывает и спрашивает: – С чего бы это? Сатору сосредотачивается. Заметно меняется. Его крепкие плечи напрягаются, но Гето спешит его успокоить. – Мне нужна смена деятельности. – Это не смена, это – возвращение. Годжо перестал нравится этот разговор сразу, как они начали. – Сатору... – Не делай из меня идиота, что ты, блять, задумал? Сугуру не может ответить честно на этот вопрос. Он отвечает на него только в своей голове. У м е р е т ь. Такой его замысел. Уйти, как полезный маг, союзник, друг и товарищ. Уйти, как все те, кто верил, что они занимаются благими делами. Но Сугуру уже не был подростком и ни в какое благо он уже не верил. Единственное, во что он верил, что сильнейший должен помочь слабому. Он бы окончательно разочаровался и в этой философии, если бы не Сатору, который в свои юные годы приютил двоих детей, подарив им семью. Подарив им будущее. Сатору подарил будущее и ему. Те долгие, благополучные годы, когда он мог заботиться о детях, наблюдать, как они растут, меняются, формируются, как личности. И, самое главное, сам Сугуру мог принимать участие в их становлении. Это было хорошее, тёплое время, насквозь пропитанное детским смехом и благодарностью. – Я просто хочу помочь, – твёрдо сказал Гето. – Из строя вышли трое: Май, Маки, Мегуми... – Маки уже восстановилась и вернулась к работе, – холодно осадил Годжо. — Мегуми тоже скоро стабилизируется, ничего серьёзного не произошло. Гето промолчал. Видимо, всё же, ему придётся висеть под потолком... – Скажи мне правду, – попросил Сатору. Но Гето молчал. И находится рядом с ним таким – это безусловная боль. Но Сатору держался, хоть и нижняя губа предательски тряслась, а в голубых глазах дрожали слёзы. Скоро ему опять уезжать и Сугуру останется один на один с собой. Закрывшись с телефоном в ванной, Сатору написал Дзэнину: «Присмотри за Сугуру, пока меня не будет. Делай, что хочешь, лишь бы я вернулся и он был жив.» Наоя ответил: «Годжо, я по-твоему нянька? Да и у меня своя работа есть, почему я должен всё бросать?» «Ты же маг. Ты хотя бы помешать ему сможешь. И я компенсирую убытки.» Тогда Наоя сдался. «Ладно. Присмотрю, но ничего не обещаю.» На этот раз, он действительно делал одолжение. ☆ Вообще-то Наоя не умел утешать. У него эмпатия была на уровне мишки гризли, то есть – никакая. Он мог ткнуть локтём в рёбра и сказать, мол, ну чего ты, как д е в к а себя ведёшь. Ещё и с презрением подчеркнуть голосом «д е в к а». Потому что для любого уважающего себя мужчины – это высшая степень оскорбления. – Дзэнин, отъебись, – максимально искренне просит Сугуру. Но Наоя приёбывается. Он умеет утешать, но только не эмоционально, не через слова, потому что он не понимает и знает потребностей человеческих душ. Он сам испытал настоящую боль лишь единожды, но не знает, как она проявляется у других. Он не знает, что значит хотеть «покончить с собой», но знает, какого это сдохнуть внутри и жить, как функция. Функцией он и был. – У вас выпить есть? Твою постную рожу на трезвую голову не вынести. – Так, уходи, – просит его Гето срывающимся шёпотом. – Чтобы «что»? Чтобы Годжо вернулся и отправил меня вслед за тобой? Обойдёшься. Нашарив в закромах припасённую бутылку саке, Наоя рявкнул: – Сядь, блять, уже и успокойся. И Сугуру сел. Опрокинул в себя рюмку и уставился на Дзэнина. – Я тебя не понимаю, Гето. – Тебе не нужно меня понимать. Наоя наливает ещё. – А ты о Годжо подумал? – Мне не придётся больше думать о Сатору. – Эгоистично, мне нравится, – Наоя незаметно его спаивал. – Знаешь, если ты решишься реализовать свою задумку, то останавливать тебя не буду. Я буду смотреть в глаза безутешному Годжо, думать о том что именно эта мразь убила Тоджи и с удовлетворением осознавать, что я приложил руку к твоей кончине. Точнее, буду наблюдать, как ты корчишься в муках и не делать ничего, чтобы облегчить твои страдания, но твои закончатся быстро, а бедный господин Годжо будет жить до конца дней своих с разбитым сердцем. Таким же разбитым, как и моё собственное. И я буду рядом. И я буду наслаждаться. Гето запустил пальцы в свои волосы и сказал: – Какая же ты злопамятная сука. – Такое не прощают, – пожал плечами Наоя. Сугуру сложил руки на груди и поджал губы. Нет, если и уходить, то надо забрать эту дрянь с собой, дабы не смела отравлять жизнь его близким. – И что Мегуми в тебе зацепило? – Просто я неотразим, никто не устоит, – пьяно усмехнулся Дзэнин. – Даже твой гребаный Годжо. Спорим? – Годжо? – хмыкнул Сугуру. – Бери выше, я устою. Мне мало симпатичной рожи и сиюминутного влечения. – Ах, ты у нас романтик, – протянул светловолосый мужчина. – Как мило. – А ты разве бросаешься на всех подряд? – поинтересовался Сугуру. – Я же знаю, что ты много лет был один. Тоже, получается, романтик. На этот раз, Сугуру разлил алкоголь по рюмкам, желая добиться от него правды, которую тот прятал в себе годами. – Как видишь, я отдаюсь только людям с определённой фамилией, – Наою совсем развезло. Даже, как будто бы, раньше, чем Гето. — Так ты «отдаёшься», – слабо улыбнулся темноволосый маг. – Интересно. – Для тебя могу сделать исключение, – Наоя прикрыл ладонью рот, сдерживая сардонический смех. – Ты же у нас, как баба. – Ты нарываешься, Дзэнин, у тебя, походу, какие-то проблемы с женским полом, – Сугуру потянулся к нему через весь стол, заглядывая в мутные глаза. – Нарываюсь на что, Гето? – На пиздюли. – Вот как, – Наоя подался назад, поняв, что начал заходить слишком далеко и сейчас он сам себе не товарищ. Сугуру вдруг отклонился и, заправив волнистую чёлку за ухо, весело обронил: – Ты же чуть ли не на «слабо» берёшь, я даже не заметил, как мы сдвинулись. – Ты бы заметил, будь ты трезв, – Наоя спрятал руки в рукавах. – Что, побоялся, что твоя преданность обломится об меня? Так ты не бойся, я верю в искренность твоих чувств к Годжо. Это похвально, что вы столько лет вместе и даже ни разу не разбегались. Чисто из солидарности не буду продолжать. Гето хмыкнул и налил ещё. Это уже было чисто спортивное любопытство, насколько безупречно Дзэнин владеет своими желаниями в таком состоянии. – Давай, убьём что-нибудь, мне скучно, Гето, – протянул Наоя, обмахивая себя ладонью. – В таком состоянии, ты можешь убить только сам себя. – Так, никаких убийств себя, я думал, мы сместились с этой точки, – разочарованно протянул светловолосый маг. Он встал и нетвёрдой походкой приблизился к Сугуру, буквально падая ему в руки, которые маг вовремя успел протянуть, ловя мужчину на автоматизированном рефлексе, а лучше бы уронил нахрен. – Ой, простите. – Ничего, пойдёшь спать? – И оставить тебя одного, чтобы ты убился? Мне не нужны такие сюрпризы с утра пораньше, – Наоя запрокинул голову и рассмеялся практически до слёз. – Пойдёшь спать вместе со мной. Гето спорить не стал. Закинул руку мужчины на своё плечо и, придерживая его за талию, вдвоём отправились в бывшую спальню Мегуми. – Ненавижу кровати, – вяло прокомментировал Наоя. – Неудобно, почему вы заставили детей на них спать? – Потому что это удобно, ты просто не пробовал, – усмехнулся Гето, скидывая свою ношу. – Ложись уже, будем считать, что твоё гнидство вдохновило меня жить дальше. Почему-то эта земля спокойно носит таких, как ты. Но Наоя ему не поверил, схватил за руку и дёрнул на себя, да так, что разбалансированный от алкоголя Сугуру упал ему на грудь, но время подставил руку, чтобы не столкнуться с его лицом. – Я же сказал: мне не нужны сюрпризы, – и голос его звучал на удивление трезво. Сугуру скатился с него и лёг рядом. Жёлтые глаза во мраке комнаты светились, как у кошки, находившейся начеку. – Ты же хотел насолить Сатору так в чём дело? – хитро прищурился Сугуру. Наоя подтянулся к нему поближе и ткнулся лбом в его бок дабы слышать шум постороннего сердца и произнёс: – Вот не будет меня рядом, тогда и подыхай, говорю же, не хочу, чтобы Годжо отправил меня вслед за тобой, потому что я, видите ли, недосмотрел. И, ещё, Гето, я очень чутко сплю и быстро двигаюсь, так что если ты рискнешь сделать то, что задумал – знай, я тебя догоню и пеняй на себя. ☆ Наоя проснулся первым и заметил, как его пальцы комкают края чужой футболки. Он неуверенно поднимает глаза и беспомощно смотрит на Сугуру. Вскакивает с кровати, будто его кипятком облили и рассматривает себя. – Так, я одет и он одет... ничего же не было, всё прошло чинно и целомудренно, – успокаивал себя Дзэнин, хотя всё же сомневался, потому что совсем позабыл, куда и зачем его несло. Услышав голос Дзэнина, Сугуру приподнялся на локте и подмигнул ему: – А ты был хорош. У Наои всё рухнуло, будто его керамическое сердце, склееное золотым швом, снова разбилось с характерным звуком. – Ты пиздишь, – твёрдо сказал Наоя. – Ничего не было и быть не могло. – Я шучу, расслабься. – Как же, я уже с тобой расслабился, теперь не могу отделаться от мыслей, что было или... могло бы быть, – Дзэнин обхватил себя за локти. – Всё, больше не пью. – Ты боишься изменить Мегуми? Наоя горько усмехнулся. Он не боялся изменить Мегуми. Это Мегуми был изменой. Предательством. Заменой, которой не должно было быть. Он был верен только одному человеку. Мегуми – это, безусловно, важно, но вторично. Жив Тоджи или же нет, он не может позволить себе идти против выбора своего мозга и тела. – Давай не будем, ладно? Алкоголь – это сильнейший депрессант и, утром, снова проснувшись с мыслью, что Тоджи больше нет, он сам не заметил, как тупо сполз по стенке. Он снова вспоминал всё. Как его подхватывают сильные руки, словно он нихрена не весит. И так было всегда. Он навязывался к нему с самого детства. Бегал хвостиком с каким-то щенячьим восторгом. Пока не вырос. Пока не научился уважать себя. Пока не обратился в нечто доступное исключительно для него одного... Как-то в детстве, он очень серьёзно разболелся, а когда, впервые за долгое время, вышел на улицу подышать воздухом и полюбоваться их тихим, гармоничным садом, Тоджи посадил его на своё плечо и они вместе слушали пение соловьёв в кронах и смотрели, как плещутся карпы в воде. Это была недолгая, безмолвная прогулка, в конце которой, Тоджи пожелал ему, наследнику, скорейшего выздоровления. – Дзэнин, всё нормально? – Сугуру быстро оказался возле него, но это его «быстро» – целая вечность. За это время, он успел вернуться туда, куда дороги уже не было. – Ага, просто перепил, – отмахнулся Наоя. – Только не трогай меня, ладно? Гето коротко кивнул, вдруг осознав, что Мегуми точно такой же не тактильный, сохраняющий дистанцию и границы. Видимо, эти двое утоляли тактильный голод исключительно друг другом. – Воды? – предложил Сугуру. – Ну, принеси, – вяло согласился Дзэнин. – Даю тебе полторы минут, если не вернёшься – я появлюсь и тебе пиздец. Мне похуй, честно, Гето, похуй, какие у тебя там причины свести счёты с жизнью, но если Годжо мне за тебя предъявит, я тебя в другой жизни найду и лично придушу. – Ты же знаешь, что Фушигуро убил девочку? – Гето внезапно захотелось сделать ему больно, увидеть хоть какое-то сочувствие. Хоть какой-то эмоциональный отклик, как у всех людей. – Девочку-подростка, школьницу, которая хотела жить, а он убил её одним точным выстрелом сюда, – Сугуру постучал указательным пальцем по своему виску, визуализируя эту картину снова. И снова, и снова, и снова... – А... я помню, – скучающе протянул Наоя. – Если уж быть откровенным, то мне похуй, скольких детей, женщин, девственниц и стариков он поубивал. И если бы он жил и убивал ещё, то мне также было бы похуй. У Сугуру глаза сузились. – Он же убийца магов, Дзэнин. Ты – маг, надоел бы ему и он бы избавился от тебя! – Ну и что? У Сугуру отвисла челюсть. – Это не нормально. – Ну и что? – повторил Наоя. – У тебя нет души, – констатировал Сугуру не просто, как факт, а как точку, разделяющую их обоих друг от друга. – Зачем мне этот рудимент? – кривая улыбка расчертила губы. – Душа есть у вас, слабаков, которым всех жалко. В итоге, лично ты, не жалеешь всех, а жалеешь себя. Кончай строить из себя святого, Гето, и принеси мне уже воды. Сугуру хотелось бы набрать воды из под крана и вылить её ему на голову, но он не стал так поступать, потому что это было ниже его достоинства. Когда Сугуру вышел, Наоя написал Сатору: «Всё под контролем.» Сатору ответил до того, как вернулся Гето: «Спасибо, Дзэнин, с тобой приятно иметь дело.» «Да, я в курсе. Правда есть нюанс: я нашёл твою алкозаначку.» Заметив, что Гето отсутствует больше, чем установленные полторы минуты, Наоя стал осматривать каждую комнату, пока не вышел на кухню. Сугуру стоял спиной к нему. Готовил завтрак. – Где моя вода, а? – капризно протянул Дзэнин. В этот момент, Сатору написал: «Так, блять, намекаешь на что-то?» «Да. На то, что в твоём доме теперь нет выпивки.» – Привык же ты к тому, что тебя обслуживают, – проворчал Сугуру и налил мужчине воды из кулера. – Держи, господин. – Наконец-то. Сугуру покосился на него и махнул рукой. Дзэнин неисправим.