Дело семейное

Сначала Тоджи пытался от него отделаться: брал на руки и возвращал отцу, швыряя его, чуть ли не как мусор. Потом, он стал делать это мягче. Просто ставил на землю или передавал учителям, нянькам, отцу, да кому угодно, лишь бы избавиться от навязчивого сопляка. Затем смирился и только вздыхал, стоило ему услышать шорох за своей спиной. Обернётся, а там мальчишка с широкой улыбкой, приподнимающей круглые, алые щёки, ещё больше суживая выразительные глаза с вытянутыми уголками. Тоджи старался минимизировать столкновения с этим ребёнком, но тот всегда был рядом. Из-за того, что у него не было проклятой энергии, наследник не чувствовал его, поэтому мальчишке всё время бегло, как сове, приходилось вращать головой, дабы зацепиться за него взглядом. – И что ты за мной всё ходишь, как щенок? – как-то прямо поинтересовался Тоджи. А Наоя также прямо ответил: – Потому что хочу! Он же мог просто хотеть. Имел на это право. Он же наследник, избалованный, любимый ребёнок, которому можно всё, даже доставать того, кого все сторонились, как прокажённого и, вместе с этим, боялись, поэтому лишний раз рты не разевали. По крайней мере не тогда, когда он был где-то поблизости, а почувствовать его было невозможно, поэтому его было приятно обсуждать исключительно за закрытыми дверьми. Наоя часто слышал, как о нём шептались, но никто ничего не мог сделать. Только шушукаться, как крысы в норах, а при столкновении, сразу роняли взгляды. Наое хотелось бы производить на родню такое же мощное впечатление, чтобы они тоже его боялись. – Глупое дитя, – беззлобно осадил его Тоджи. Детям положено быть глупыми. – Я так не считаю, – Наоя обиженно выпятил губу. – Я здесь мудрее всех! И Тоджи развернулся к нему, так плавно, как акула, внезапно почувствовавшая кровь. – Правда, что ли? Какое поразительное высокомерие. С чего ты, ребёнок, взял, что ты «мудрее»? – С того, что они все глупцы и не хотят тебя видеть, а я – хочу, значит я мудрее, – кратко изложил юный Дзэнин. Тогда Тоджи впервые не нашлось, что ответить. Наоя слишком рано научился смотреть на людей с презрением: сначала его слабо ругали за поднятие неудобных тем и вопросов, потом стали изнурять тренировками, дабы у него не было времени бегать за выродком и донимать взрослых своими ненужными разговорами. В тот день, дождь лил стеной, а он оттачивал свои техники, потому что он же будущий глава клана, он д о л ж е н быть выносливым. Но, в какой-то момент, наследник просто понял, что семье проще от него избавиться, чем говорить с ним, как со взрослым. Тогда-то Наоя и заболел. Свалился с лёгкой простудой, а потом, оказалось, что в лёгких булькала жидкость и лечение заняло непозволительно много времени, потому что его организм никак не хотел восстанавливаться. Но, однажды, он всё же вышел в сад. Весь белый и слабый. Казалось бы, краска сошла даже с губ, зато вокруг глаз цвели тёмные, как у трупа, пятна. В груди всё ещё пекло и доставл противный, изнуряющий кашель из-за чего он выглядел таким уставшим, будто сражался с сотней проклятий без перерыва на сон. Наоя не хотел умирать. Он присел на циновку и слушал, как поёт соловей, шуршит кронами ветер и плеск карпов в воде. Эта обыденность вне стен его комнаты напомнила ему о том, что он всё ещё жив и не собирается вот так просто сдохнуть. В те минуты, что он находился на улице, Наоя увидел Его. И Тоджи впервые подошёл к нему сам. ☆ Сатору сорвался с порога и сгрёб Сугуру в свои объятья, зарывшись лицом в его чёрные, волнистые волосы. Сугуру обнял его в ответ, скрестив руки за его спиной. Так и стояли. Наоя посмотрел на часы и закатил глаза: – Ну, я пошёл. – Спасибо, Дзэнин, – не отрываясь от мужчины, произнёс Сатору. – Ага, – вяло отмахнулся Наоя. – В следующий раз, когда у него будут такие мысли, просто скажи ему, что останешься со мной. Поверь, его это отрезвит. Годжо нехотя оторвался от Гето и вопросительно взглянул на махнувшего им на прощание Дзэнина. – О чём это он? – выгнул бровь Сатору. – Забей, – Сугуру снова привлёк его к себе, вспоминая глумливый блеск в глазах Наои, когда тот описывал свои эмоции, фантазируя о страданиях Сатору. И Сатору забил. Забил лишь потому, что сейчас его об этом попросил Сугуру. – Чем занимались? – Он не докладывал? – усмехнулся Сугуру. – Не вдавался в детали, – пожал плечами Сатору. – Мы пили и спали. Вместе. – Вот так новости, – усмехнулся Годжо, заправляя волосы Сугуру ему за уши. – И кто кого завалил? – Я его, – хитро улыбнулся темноволосый маг. – Сугуру, блять! – Годжо раздражённо толкнул его в грудь. – Как лего ты мне поверил, – Гето удержал его за кисти рук, прижал мага к себе и, удерживая его за талию, прислонился к его губам. Сатору не вырвался, с жадность отвечал, будто и не было этой глупой «шутки», а может и не шутки вовсе. Сатору слишком сильно боялся его потерять. Он не мог сейчас позволить себе сделать что-то не так, сказать ему что-то не то. Он не хотел однажды проснуться и понять, что он – один. Что он без Сугуру. Что Сугуру решил так жестоко поступить с ними обоими. Сатору скользит по его рукам и плечам ладонями, сначала гладит его сквозь футболку, затем под футболкой, присваивая его тепло, взамен отдавая своё. Они, казалось бы, так и не сдвинулись с места, но Годжо вдруг почувствовал, как его уронили на диван, придавив сверху. Куда-то полетела одежда. Чёрные волосы прохладно скользнули по белой, отталкивающей солнце коже. «Это, возможно, в последний раз?..» Теперь ему жить с мыслью, что каждый раз – последний. И от этого, все чувства обострились сильнее, но сам он испытал состояние отслойки разума, от тела. Когда всё происходит на автомате, а ты, либо падаешь в бесконечную пропасть своего подсознания и паришь в невесомости, как Алиса из страны чудес. Либо смотришь на всё со стороны. Одними словами, здесь, но не здесь. Сугуру шепнул ему: – Мне никто не нужен, кроме тебя. И Сатору верил ему. Он знал, что будет у него последним. Может, он сейчас получит свой последний в жизни оргазм, зайдёт в ванную и больше не выйдет. Может, он выйдет на улицу, ляжет на рельсы и Сатору не узнает о его смерти первым. Это может произойти, когда угодно. Хоть через пару минут, хоть через пару часов... И когда Сугуру, подготовив его, сделав всё, для того чтобы ему было не больно, протиснул в узкое отверстие сначала головку, подождал, чтобы Сатору привык и качнулся вперёд, плавно толкнувшись внутрь. Тогда Сатору не сдержался и на глаза набежали слёзы, которые он не мог контролировать, но старался их не показывать, резко отворачивая лицо. – Я хочу лечь на живот. И он лёг. Его тело дрожало, а с губ срывались стоны, когда Гето двигался в нём, придерживая за бедро, за рёбра, а смуглая грудь давила на спину. Чёрные, уже совсем длинные волосы, текли по белой коже, будто вода. Сатору было хорошо и плохо одновременно, но он наделялся, что Сугуру сейчас хорошо и он передумает. Лучше же уходить на пике страданий? Или – наоборот?.. – Я делаю тебе больно? – обеспокоенно поинтересовался у него Гето. «Блять, да!» Хотелось сказать ему, но Годжо просто помотал головой из стороны в сторону: – Мне хорошо, не останавливайся. И Сугуру не остановился, исключительно потому, что скучал по Сатору каждую долбаную минуту, прожитую без него. Время, проведённое без Сатору – это время, которое проходит зря. – Я всегда знаю, когда тебе хорошо. Ты мне сейчас врёшь. Сатору снова качает головой, но Гето обнимает ладонью его за горло и говорит возле уха, обжигая кожу горячим шёпотом: – Успокойся. Если падать в себя очень долго, можно не вернуться в реальность... Сатору вдруг подумал: сколько лет Сугуру падал? И можно ли его было как-то спасти? Почему же он недоглядел, ведь у него такое хорошее зрение и просто охуенное, блять, чутьё. Дальше он уже ничего не слышал, не чувствовал, будто находясь в вакууме, но пора было возвращаться в реальность. Он умел принимать происходящее, как есть. Мысленно намотав сопли на кулак, он расслабился, чувствуя, как Гето вбивается в него и сам провёл рукой по своему члену, водя вверх-вниз по стволу, не сдерживая рвущиеся из груди протяжные стоны. Он в конце-концов почувствовал, что Сугуру рядом. На нём. В нём. Он – везде. Его губы, прикосновения. Его рука, которая мягко накрыла его ладонь и помогла ему закончить. Его дыхание, опаляющее шею. Сугуру обнял его поперёк груди и они оба упали без сил. – Кажется, я всерьёз тебя напугал. Сугуру всё ещё был в нём, всё ещё держал его в своих руках, зарываясь лицом в белые волосы на затылке. – Я просто приревновал тебя к Дзэнину, в следующий раз не доверю тебя ему, – Сатору пытался вернуть голосу привычные легкомысленные нотки. Сугуру улыбнулся. – Конечно, приревновал он. Вообще-то, они никогда не были в ситуации, когда появилась необходимость ревновать или испытывать это чувство вопреки здравому смыслу, однако оба знали, что Дзэнин с Мегуми регулярно этим занимаются, но старательно избегают посторонних прикосновений, будто бояться испачкаться. – Ты заметил, что мы с тобой оба какие-то слишком, ну, нормальные? – вдруг спросил Сатору. – Мы даже никогда не ссоримся. – А есть повод? – Есть, – Сатору поднялся, наспех надел футболку, свою или Гето – неважно, затем потянулся за штанами. – Какого хрена? Ты меня, блять, кинуть хочешь! Сугуру уточнил: – Кинуть, в смысле, расстаться? – Ну, почти, ты меня понял, не делай вид, что не понял, – развёл руками Годжо. – Я хотел держаться и я всё ещё боюсь тебя спугнуть, подтолкнуть к... ты понял! Но у меня тупо уже нет сил держаться. У меня тоже есть чувства, прикинь? Они есть не только у тебя! Сугуру согласно кивнул: – Я не отрицаю этого. Мне жаль. Сатору прислонил ладони к лицу и, повысив тон, сказал: – Да ты можешь хотя бы наорать на меня? Мне нужно знать, что я делаю не так?! – Почему ты ищешь проблему в себе? – не понял Сугуру. А Сатору хотелось признаться, что всегда хотел быть его центром вселенной, а в итоге не стал. Не смог. Чёрт возьми, это обидно, когда прилагаешь все усилия, а в итоге человек, который находится рядом с тобой – не вдохновляется на жизнь, а мечтает о смерти. Он же держит всё в себе, сам себе на уме, его мысли постоянно приходится угадывать, потому что он никогда не скажет вслух правду о том, что происходит. – Потому что! – огрызнулся Сатору, аргументны не то, чтобы закончились, просто Гето не заводится, а психовать в одиночку было уже странно. Запал пропал. Раздражённо хлопнув дверью в ванной, он стояла под душем и думал, какого хрена это всё с ним происходит? Почему это снова происходит с Сугуру? Почему тьма не отступает и отступит ли она когда-нибудь? Выйдя из ванной, обернувшись полотенцем, он лёг на кровать с телефоном и написал Мегуми: «Привет. Ты, вроде, у нас спокойный, как удав, но с Дзэнином ты прям отрываешься. Почему?» Мегуми ответил. «Потому что он меня бесит.» Сатору вдруг подумал, как же сложно выуживать что-то у этих эмоциональных инвалидов. «А как он тебя бесит.» Мегуми ответил. «Сильно бесит.» Сатору тяжело вздохнул и, переслав эти сообщения Наое, спросил: «Как у тебя получается разводить Мегуми на эмоции? От него ответа не добьёшься » «В смысле? Он говорит, что я его бешу? Охуел? Я ему устрою! Он у меня в слезах захлебнётся и соплями блевать будет.» «Остановись и ответь мне, как ты собираешься добиваться слёз и соплей?» Наоя написал: «А тебе зачем? Решил самостоятельно довести своего благоверного до петли?» «Нет, просто подумал, что нам нужна смена формата в отношениях.» «Прекрасно, я теперь консультант по отношениям. Напомню: я в подростковом возрасте ебался с братом, а сейчас – с его сыном. Ты уверен, что я достаточно квалифицированный специалист?» «Твоя инцест-девиация меня не интересует, меня интересует: какого хрена ты – это ты, а Мегуми от тебя за уши не оторвать.» «Хороший вопрос. Задай ему.» «Ты смеёшься? И он ответит что-то в стиле: ну, просто он меня бесит. Ладно, хорошо, опустим Мегуми. Какого хрена его батя тебя терпел?» «Мне твой номер заблокировать? Не нарывайся, Годжо. Я люблю его, как себя. А это значит – очень сильно.» Сатору закатил глаза. «Извини. Просто мне это нужно. Я заебался быть ответственным и эмпатичным. Тебе этого не понять.» «О, я значит безответственный и не эмпатичный? Ну и в рот ебал я вашу эмпатию. Хотя, даже без неё я понимаю, что всё индивидуально и то, что зашло Мегуми, может не зайти твоему Гето. Так что если ты заебался – расстанься и не еби мне мозги. Ну и Гето тоже.» Отложив телефон, Сатору протёр лицо ладонями и всерьёз задумался, как для них обоих будет лучше жить эту жизнь дальше. Расстаться и переживать потерю бывшего. Или не расставаться и переживать его потерю, будучи в отношениях. Это как выбирать между двумя сортами говна. Оба варианта – отдают безысходностью. И он сразу отмёл их. Он слишком любил Сугуру, о каком расставании шла речь?.. Сугуру постучал в дверь. – Долго ты собрался один сидеть? Идём ужинать. Сатору вышел из спальни. Заварил кофе, от ужина вежливо отказался, обулся и шагнул за дверь. Присев на ступеньку, он зажал губами и сигарету, щёлкнул зажигалкой и глубоко затянулся, затем взял сигарету большим и указательным пальцами и глотнул кофе. Крепкий такой, без молока и сахара. Мозги сразу взбодрились. Сугуру вышел к нему спустя пару минут и сел, прислонившись спиной к его спине. – Будешь? – не оборачиваясь на мужчину, спросил Сатору, протягивая ему сигарету. И Сугуру взял. Выдохнув густой дым, он вернул её Годжо. – Я боюсь, – повторил Сатору, но тихим, будничным тоном, словно в нём отключили эмоции. – Мне казалось, что время лечит всё, а, оказывается, не лечит оно нихрена. Какая-то наёбка, да? – Да, – согласился Гето. – Ты ничего не сделаешь. Ничего не исправишь. Надо просто жить и я хочу. Хочу быть с тобой, но я не могу. Это сидит во мне. Сатору понимающе кивнул. – Просто ты очень добрый и всё принимаешь близко к сердцу. – Не льсти мне, ладно? Сатору снова затянулся, подержал дым в лёгких и выпустил его, разомкнув нежно-розовые губы. – Не собирался, – фыркнул Сатору. – Давай ты сходишь к психотерапевту? Психотерапевт – это, как клеймо, когда люди перешёптываются друг с другом и говорят: о, с ним точно что-то не так, он же был у психотерапевта. А делиться своими проблемами – это как заниматься эксгибиционзмом. Если ты дееспособный, значит проблемы с головой от лени. Если больше работать – то не будет времени думать о... всяком. ☆ – Он что, ходит к психотерапевту? Он больной на голову? – ахнул Наоя, пригубив успокаивающий, зелёный чай из пиалы. – Нет же, он просто рассказывает, что его беспокоит и принимает таблеточки, которые купируют его состояние, – объяснил Сатору. – Он рассказывает о своих проблемах с головой постороннему человеку? Это же... неприлично, – выражение лица Наои стало максимально скептическим. – Неприлично – это хотеть сдохнуть рядом со мной, вот что неприлично, – выразительно взглянув на мужчину, сказал Сатору. – Современное поколение сейчас более осознанное и уже не видит в этом ничего зазорного, вот и я не вижу. – Но это же для шизофреников. У него шизофрения? – предположил Наоя. – Нет у него никакой шизофрении! – рявкнул Сатору. Он был готов отчаянно защищать Сугуру и метод борьбы, который они выбрали. – У него депрессия. – А, депрессия, – отмахнулся Наоя, прислонив к губам пиалу, а его кошачьи глаза глумливо сощурились. – Так это от безделья, он просто мало работает, пусть на задания ходит и сразу вылечится. У Годжо нервно задёргалось веко и раздражение прострелило висок. – Много ты понимаешь, тебе бы тоже сходить не помешало. – Я не слабак, у меня нет депрессии, – последнее слово он выплюнул чуть ли не с отвращением. – Надеюсь она не заразна, не хочу потом тоже ходить и ныть, выпрашивая жалость у посторонних. Сатору испытал острую необходимость придушить его здесь и сейчас. – Депрессия, ха, тоже мне... выдумки. И вспомнил. Вспомнил, каким обесцвеченным выглядел Тоджи в их первую встречу после его ухода из клана. Он выглядел , как абсолютная, абсорбирующая пустота, образовавшаяся после потери жены. Наоя не умел утешать людей. Но мог быть утешительной функцией. Наоя пропустил вдох, отставив пиалу с чаем и повторил уже глубоким, задумчивым голосом: – «Депрессия», значит. Вот оно что. Сатору сдвинул брови, увидев значительные изменения в настроении Дзэнина. Выражение глубокой печали, заострили черты его лица и от прежней насмешки не осталось и следа. ☆ Когда звонил Юта, Маки всегда игнорировала, переворачивала телефон экраном вниз, отключала звук, не читала смски. Наоя говорил ей: – Ну и правильно. Этот Оокоцу — жутковатый тип, я бы тоже его динамил. Маки отвечала: – Это не твоё дело. Сейчас ей было не до Юты. Если бы он узнал, что она навсегда ушла из клана, ещё и лишилась глаза, то прибежал бы со своей помощью. А она хотела пережить этот эпизод самостоятельно. Снять уже собственное жильё и жить, как хочет. А хотела она работать и... работать. Пока есть силы, она посвятит их своей деятельности, а дальше, найдя в себе достаточно мотивации, возьмёт и избавится от ублюдочных родственничков, сломавших жизнь ей и сестре. – Конечно моё, я твой брат, – напомнил Наоя, пряча лукавую улыбку тыльной стороной ладони. – Я твоя сестра, но не твоя вещь, – фыркнула девушка. – Я думал, что это одно и то же, – его глаза враждебно сверкнули, когда он заметил, как сестра дёрнулась в его сторону. Быстрее, чем он привык и её кулак замер напротив его лица. – Братик, впредь следи за своими словами, – бросила она, разжимая пальцы. Наоя фальшивым ласковым жестом убрал её зависшую в воздухе ладонь и обошёл её, детально рассматривая. – Это новая причёска тебе силёнок прибавила? Маки пожала плечами: – Сама не знаю, как так вышло. – Но ты не можешь быть быстрее меня. – Проверим? – она шагнула ему навстречу, чуть склонив голову. Её единственный глаз зловеще переливался. Только сейчас он заметил, что упёрся лопатками в стену, оказавшись зажат какой-то мелкой девчонкой, которую он мог поднять одной рукой, как новорождённого ягнёнка. И она угрожала Ему? – Серьёзно, Маки? Постояв так какое-то время, она отстранилась, давая ему пространство и безобидно улыбнулась. – Расслабься, братик, я тебя не обижу. Пока. – Какой позор, меня загнала в угол женщина, никому об этом не распространяйся, а то меня наследства лишат, – уязвлённая гордость болела так, как если бы была настоящей раной. – После такого, разумеется, следует совершить сэппуку, но я не стану, здесь некому отрубить мне голову. – Я отрублю, – предложила свою кандидатуру Маки. – И опозоришь меня дважды, – раздосадованно протянул маг. – Ещё и посмертно. Дзэнин тонко улыбнулась, наконец осадив его и указав на его м е с т о. Хоть она и знала, что братец так быстро не сломается и будет упираться, но, главное, не показывать страх и агрессию. Надпочечники имеют свойство выделять особые гормоны, которые заставляют хищников в дикой среде нападать в двух случаях: когда видят жертву и когда видят агрессора. В первом случае – будет нападение, для того, чтобы сожрать. Во втором – чтобы защититься. Избежать борьбы можно в уравновешенном состоянии. – Не собираюсь я тебя позорить. Он метнул в неё недоверчивый взгляд: – Ты же меня ненавидишь. Он привык, что в их семье можно исподтишка тыкать друг в друга ножами. – Я не хочу расстраивать Фушигуро, – протянула девушка скучающим тоном. – Он – наш, но он хороший. Будет жалко, если он потеряет кого-то, кто ему дорог. Наоя отвёл взгляд, вспомнив о Мегуми. Если он не ревновал Тоджи, не метил в отношениях, а относился к брату, как к снизошедшему до него Богу, то с Мегуми всё было иначе: Мегуми – его мальчик и ему была ненавистна мысль, что, однажды, он очнётся, как от долгого сна и всё закончится. Он знал, что Мегуми привязался к нему исключительно потому, что он регулярно попадал в его поле зрения. Адаптировался к нему. Не видел в нём постороннего. И, конечно, вспомнил, как однажды видел Наою со своим отцом. Мегуми не считал дядю своим Богом. Он считал его просто своим, как то, что должно передаваться, как наследство. От отца, к сыну. – Поэтому, если я узнаю, что ты его обижаешь, то тебе конец, – предупредила Маки с улыбкой. – Не смей лепить из него очередного травмированного человека, пусть хоть кто-то из нашей семьи будет нормальным. – Звучит, как вызов, – тихо сказал Наоя. – Можешь его принять, – Маки мягко шагнула к нему и чуть задрала голову. – Правда в том, что если ты принципиально сломаешь его, то сам же об этом вскоре пожалеешь. Дзэнин сник. Но ломать же можно и аккуратно, особенно если чинишь. Собираешь все кусочки и заново склеиваешь. Наою очаровывают трещины, которые он сам же и оставляет. Это то ещё искусство, когда из образовавшихся осколков можно заново сделать то, чем можно пользоваться снова и снова.