Дело семейное

Мегуми умеет обходить расставленные капканы, избегать дикого зверя в лесной чаще. Зверь нападает, если чувствует страх, для зверя страх – триггер. Также и с Дзэнином. Он любит, когда его боятся, но, больше всего, ему нравится испытывать страх самому. Он просыпается и видит перед собой два жёлтых, как лимонная цедра, глаза, хищно прищуренных, вытянутой формы, разрез которых стремился к вискам. – Доброе утро, племянничек. Мегуми кривится и роняет его не лопатки, а сам расставляет ладони по обе стороны от его головы и говорит: – Так-то лучше. – Не спорю, – слабо улыбнулся мужчина. – Тебе виднее. Мегуми бегло взглянул на часы. – Что, тебя подвезти? – язвительно спросил Наоя и потянулся к его губам. Он редко целовал его первым и, чаще, делалось для того, чтобы позлить. Мегуми положил ладонь между его лапоток, мягко придерживая за спину. И тут Дзэнин осёкся и поцелуй резко превратился в укус за нижнюю, но Мегуми не отстранился, раз эта тварь голодна, он не против накормить её своей кровью. Наоя отстраняется первым. На его вывернутых, блестящих от слюны губах, стыла кровь Фушигуро. – Вкусно? – на полном серьёзе интересуется Мегуми, вытирая красный след большим пальцем. Наоя, кажется, забыл, кто из них двоих – акула. Перед тем, как сделать пробный укус, морская хищница какое-то время навязчиво кружит, подплывая и тактически отступая от брыкающейся жертвы, прицениваясь и... Прицеливаясь. Атака должна быть молниеносной, но укус не обязательно должен быть смертоносным. Фушигуро распахивает на нём домашнюю юкату, обнажая кожу, где-то пестрящюю сине-фиолетовым, где-то – лазурную, желтеющую. Вся шея, особенно возле артерии, как одна сплошная внутренняя рана, гематомы цвели на плечах и ключицах. Дальше и дальше. – Больно? – безучастно спрашивает Фушигуро, будто его это, действительно, интересует. Он знает, что недостаточно. Достаточно будет лишь тогда, когда это тело под ним перестанет подавать признаки жизни. Наоя говорит: – Опоздаешь. Но Мегуми его уже не слышит. Он слышит только себя и свою потребность. Хлопковая юката почти трещит по шву, от чего Дзэнин дёргается так, будто рвётся его собственная кожа. Всё, что видит Мегуми – зачаровывает, но он никогда не думал, что может быть таким агрессивным, будто не любит, а срывает злобу, будто целенаправленно пытаясь вызвать в нём воспоминания об отце и получить этот долгожданный, долгий и тёплый взгляд в ответ. Его отца любило не дикое животное, не человек с шипастым капканом вместо сердца, который схлопнется, только почувствовав вторжение на свою территорию кого-то постороннего. Его отца любила ручная кошка, любила так, словно её разум был разбит кошачьей мятой. Но Наоя видит в Мегуми – Мегуми. Это не хорошо и не плохо. Это просто есть и ничего с этим не сделаешь. Пока. – Я, честно, уже не фильтрую, кто ты для меня. Ты – Фушигуро. Этого достаточно. – Ты сам то в это веришь, дядя? Его тело испытывало взаимное влечение, в то время, как мозги в черепе агонизировали, потому что запылили в ядерной смеси дофамина и кортизола. Он ненавидел себя за предательство, потому что клялся не предавать. Ненавидел за проявленную слабость, потому что хотелось видеть, как растёт Его сын. И его сын вырос и заявил о своих правах, но не на статус, наследство и другие материальные блага, а на него, потому что Наоя был для него тем самым единственным материальным благом, который, почему-то ко всему остальному не прилагался. – Предупреди, если соберёшься умереть, – просит Наоя. Мегуми выгибает бровь. – Я буду улыбаться на твоих похоронах. ☆ Сатору сообщил о гибели Май так буднично, будто рассказал о прогнозе погоды. У него проф.деформация на генетическом уровне. Ему от того ни грустно, ни радостно. Никак. Наоя сначала долго молчит, затем отвечает. – Не удивительно. Что и следовало ожидать от бесполезной девчонки. Маки же эта новость ломает. Публично. Словно ей на хребет свалилось что-то тяжёлое. На неё озираются, как на прокажённую, брезгуя её скорбью. Она снова столкнулась с отвращением. С апогеем жестокости и цинизма, когда родной отец даже не смог сцедить из себя, хотя бы лицемерную слезу. Это не про сдержанность, не про гордость. Это равнодушие и безразличие к судьбе своей дочери. Наоя шипит ей: – Не показушничай, жалеть себя потом будешь. Она убегает, потому что его слова для неё, как пощёчина. Принеся свои неискренние соболезнования Оги и его супруге, Наоя выходит в сад и находит Маки, сидящую под деревом-ниваки. Она не стеснялась выть и скулить и мужчине бы хотелось её осадить, но он, зачем-то, остановил себя. – Чего тебе? Позлорадствовать пришёл? – огрызнулась девушка, готовая защищать честь сестры. – Какая ты громкая, – глумливо протянул он, обхватив ладонью локоть и прислонив кулак ко рту. – Ну, жалей себя, Маки-чан, жалей, а я буду безмолвным свидетелем твоей слабости. – Да что с тобой не так? Почему не проявить хотя бы каплю сочувствия, она же и твоя сестра! – Маки отбрасывает свои очки в сторону и утыкается лбом в колени. – Почему вы все такие мрази жестокие?.. Наоя задумался. Действительно, почему? – Если тебя это успокоит, то, не переживай, по мне плакать тоже не будут. Она взглянула на него замыленным от слёз взглядом, а тот ухмылялся и было непонятно, говорил он серьёзно или издевался. – У нас тут не принято никого оплакивать, если ты ещё не поняла, – продолжил он с той же язвительной интонацией. – Думаешь, ты одна такая особенная, переживающая потерю? Потеря – это не повод вести себя вызывающе. – Говоришь так, будто знаешь, какого это. Да откуда тебе знать? Его взгляд стал жёстче, он наклонил голову и сложил руки, сцепив пальцы на животе. – Да ну, знаешь? – всхлипнула она. – О нём не принято вспоминать. – Но ты вспоминаешь. Наоя слабо кивает и подсаживается к сестре. Маки прислоняется затылком к коре дерева и говорит: – Ого, а я думала, что ты бревно чёрствое. – Забыла, с кем разговариваешь? – фыркнул он и толкнул её плечом в плечо. Справедливее, конечно, было бы снести ей бошку, но сегодня он, пожалуй, поиграет в добренького старшего братика. Оба синхронно вздыхают. ☆ Она приходит к нему жить. Вот так просто. Полностью опустошённая, всеми гонимая, с единственной дорожной сумкой в руках. Он встречает её в домашней юкате, как на зло, сползающем с плеча и у неё застревают в горле вопросы, грозя посыпаться бестактным потоком. – И надолго ты? Они сидят на энгаве и не смотрят друг на друга. Маки боится увидеть очередные сомнительные следы на теле старшего и, в итоге, смотрит куда угодно, лишь бы не на него, а то, вдруг, обозлится и выгонит её среди ночи в никуда. Он-то может. – Уповаю на наши братско-сестренские взаимоотношения и, надеюсь, что ты дождёшься, когда я сниму квартиру, а не выгонишь меня раньше. Он присвистнул. – Слушай, мы единожды поговорили по душам, это не делает нас, ну... ближе? Я просто из солидарности заговорил. Ничего личного. Она промолчала. Наоя вздохнул и спросил: – Чай будешь? – Буду, – вяло откинулась Дзэнин. – Так иди и завари, женщина, – велел он. Маки хотелось его ударить, но она вовремя себя остановила. Вернувшись на веранду с двумя чашами, она подсела поближе и прямо спросила: – Это тебя проклятья так потрепали? Выглядишь, как жертва изнасиловния. – Какая внимательная, – усмехнулся он, облизав в миг пересохшие губы. – Почему ты лезешь не в своё дело? Родители не учили тебя помалкивать? Она покачала головой из стороны в сторону. – Так, ты ответишь? – Воздержусь, но ты сама вскоре всё поймёшь, раз собиралась здесь жить. Когда на телефон брата провибрировал, Маки не обратила внимания. Но, спустя время, он провибрировал ещё раз. – Ты не ответишь? – как бы невзначай поинтересовалась она. – Зачем? – ухмыльнулся он, заслонив улыбку чашей с остывшим чаем. – Я же занят. Спустя какое-то время, раздаётся звонок. Наоя нехотя, но всё же, отвечает на вызов: – Чего тебе, Годжо? – Там Мегуми в ярости спрашивал, где ты опять шляешься. – Я дома, – скучающе протянул Дзэнин. – И я не один. Сатору на другом конце очень громко вздохнул. – Серьёзно? Годами никого к себе не подпускал, а тут раз и... ну ты и... – Кто? – Сам знаешь «кто», – ответил Сатору и сбросил. Наоя отложил телефон, подтянул одно колено к груди и уронил на него предплечье. Маки обратилась к нему взглядом, надеясь, что он что-то скажет, но слова Годжо снова растревожили его чувство вины. Вина – не проходящая рана, которая не смеет даже зарубцеваться в шрам. Она всё ещё свежая и болит так, будто нанесли её только что. «Сам знаешь кто...» Связавшись с Мегуми, он и стал этим «сам знаешь кем». Беспринципной, тупой сукой, нашедшей замену. Тоджи был не хозяином, он был владельцем. Он не подчинял его, не ломал, не пытался приручить, он просто был и Наоя, с горящими глазами, следовал за ним добровольно. Ему дозволено было всё: хоть бить, хоть убить. Но он не делал ни того, ни другого. ☆ Мегуми напарывается на Маки. Она выглядит удивлённой, а он – приглушённо-злым, сдерживающим свою ярость. – Фушигуро, ты что здесь забыл? Прежде, чем начинать разборки, маг поклонился и выразил своё сочувствие. Мегуми был Дзэнином по крови, но не по духу, поэтому он был ей ближе всех прочих. – Решил навестить дядю. – И часто ты его навещаешь? – она поправила очки, словно начала о чём-то догадываться. – Постоянно. Вот тогда-то всё и сошлось. – Твою... – Повежливее, Дзэнин, – попросил Мегуми, выразительно взглянув на неё исподлобья. – Видимо, я пропустила тот момент, когда ты научился давать ему отпор не только ментально, а решил перейти черту. Давно у тебя... с ним? – Давно, – ответ был однозначный, односложный. Мегуми не старался уклониться, но и не добавлял красок. Старался говорить строго по-существу. – Семью эта новость, мягко скажем, расстроит... Наоя вышел на звук чужих голосов мягкой, чуть разбалансированной после сна походкой и встал за её спиной. Чуть наклонившись, он прошептал прямо над самым ухом. – Но ты же никому не скажешь, сестрёнка? – Я не собираюсь больше поддерживать отношения с этими людьми, – отрезала девушка. – Так что в этом можешь на меня положиться. Сохраню твой маленький, грязный секретик. – В одном ты ошибаешься, Маки-чан, – Наоя обошёл её и приблизился парню, чуть ли не сталкиваясь с ним лбами. – Секретик у меня далеко не маленький. Теперь ей предстояло периодически сосуществовать вместе с ними и наблюдать за тем, как Фушигуро, изредка выпускает наружу нечто тёплое. Несвойственное тому, что она видела на теле брата. Он может осторожно привлечь его к себе и коснуться лица так, будто он фарфоровый. Наою ласки раздражали, он реагировал так, как если бы был кошкой, которой провели ладонью против шерсти, дабы намеренно раздразнить, чтоб она выпустила когти и скрутилась в кольцо вокруг потревожившей её руки. Тогда Маки понимает, что у него нет потребности в чьей-то заботе, в тёплых, человеческих взаимоотношениях. И когда Мегуми нет рядом, она спрашивает: – А ты его, вообще, любишь? – Нет, – отчает он слишком быстро, потому что это выверенный и самый правильный ответ на этот вопрос. Он не может любить Мегуми, потому что он любит его отца. – Это похоже на правду, – отвечает девушка и идёт в ванную. В зеркале, она видит себя полупустой, истощённой, будто Май забрала с собой пятьдесят процентов её личности, но, взамен, как будто бы что-то отдала. Маки достаёт ножницы, кладёт их бортик чашеобразной раковины и разглядывает своё унылое лицо. Распустив волосы, она взбила их повыше, затем собрала в кулак и стала резать. Убрав часть длинны, она открыла шею и состригла остатки. Получилось неровно, небрежно, но собрав зелёные локоны с пола, она выбросила их, как мусор. Убрав с пола и раковины остатки волос, девушка сняла одежду, засунула её в стиралку и шагнула в душ под прохладные струи воды. Наоя постучался и сказал: – Там Оокоцу звонит. – Бога ради, его мне не хватало, – крикнула она в ответ. – Мне его отшить? – смеясь, предложил Дзэнин. – Сама разберусь! Не хватало ещё, чтобы ещё и Юта видел её сломленной.