Дело семейное

Тактическое отступление ощущается, как тревога. Как ощущение чего-то неотвратимого. Мегуми никогда не был тактильным, но с Дзэнином его всегда слишком много. Его губы, руки, пальцы, дыхание... на нём, в нём. Везде. Он делает так, чтобы Наоя, некогда сопротивляющийся, брыкающийся, постепенно привыкал, адаптировался, ломался внутри, подстраиваясь под Фушигуро и его тепло. А, потом, он это тепло намеренно забирал, провоцируя в нём синдром отмены. В такие моменты, Дзэнин ловил состояние перманентной паники, словно его мозг страдал от гипоксии. И, тогда, когда уже становилось совсем невыносимо жить эту жизнь, Наоя, как бы невзначай, написывал Годжо и Гето, пытаясь выявить крупицы информации о том, где там потерялся этот чёртов щенок. Сугуру ему отвечал: «А ты у Мегуми спрашивал? Нет? Тогда напиши, сначала, ему.» С Гето разговор всегда сухой и короткий. По делу, без рассусоливаний. С Годжо же всё иначе: «Я знаю, где и с кем он проводит каждую пятницу. Могу показать, если хочешь.» Уголок губы дёрнулся вверх: «А, покажи, даже интересно, где пропадает мой мальчик.» ☆ Из закрытого, замкнутого ребёнка, Мегуми вырос в сдержанного, но коммуникабельного парня. Сатору пристально наблюдал за тем, как сын свободно общается с одногруппниками и вспоминал себя в его возрасте. В те давние годы, он уже называл себя мужчиной, взявшим ответственность и работал нон-стопом. Детство закончилось ровно в тот момент, когда Аманай перестала дышать, тогда-то он понял, что надо брать себя в руки. И не только себя. Но на Мегуми он смотрел с гордостью. Фушигуро в свои годы не только брался за задания но и стремился получить высшее образование, дабы в будущем уповать лишь на собственные силы. – Мой мальчик так вырос. – Тихо ты, – прошипел Наоя. – Делай вид, что не замечаешь. – Но это бред, он же чувствует нашу проклятую энергию, – выгнул бровь Сатору. – Годжо, просто заткнись. Сатору пожал плечами, периодически поглядывая на сына и докладывая Дзэнину, чем тот занимается: – Флиртует с какой-то красоткой, наверное, на пары вместе ходят. Наоя напрягся. – Что, боишься, что он променяет тебя на человечка, также, как это сделал его отец? – Сатору приподнял очки и подсел поближе. Дзэнин принял правила игры и придвинулся к нему поближе. – Ты думаешь, меня это пугает? – Думаю, что тебя это определённо задевает. Наоя поставил острый локоть на барную стойку и тоскливо уронил подбородок на сжатый кулак. – Допустим. – Я вижу тебя насквозь, меня не обманешь, – Сатору издевательски улыбнулся. – Это невыносимо, просто ёбни меня уже «фиолетовым» и прекрати мои страдания, – Дзэнин с трудом сдерживал сардонический смех. – Да хоть всеми цветами, что есть в моём арсенале, уж как тебе отказать, – Сатору приблизил своё лицо к его лицу. – Только не отворачивайся, он сейчас подойдёт. – Ты так близко, что меня сейчас стошнит, – Наоя еле держался, чтобы не отвернуться. – Я понимаю, потерпи. Сатору усмехнулся и неторопливо подался вперёд, без резких движений, замерев напротив его губ. С ракурса Мегуми это должно было выглядеть однозначно. – Ну, как? – шёпотом поинтересовался Дзэнин. – Если после этого перфоманса, он сломает твою смазливую рожу, то, считай, мы хорошо отыграли, – улыбнулся Сатору, плавно отстраняясь. – Кстати, ты платишь, помнишь, да? – пригубив пиво из кружки, сказал Годжо. – Обойдёшься. Ладонь Фушигуро мягко опустилась на плечо Наои, но сжала его довольно болезненно. – И чем вы тут занимаетесь? – холодно поинтересовался маг с тенями. Наое хотелось бы ответить, что не его собачье дело, чем они промышляют, но, в итоге, просто тупо улыбался, чувствуя, как парня распирает от ревности. – Чего тебе, племянничек? – язвительно протянул Наоя. – Не видишь, я отдыхаю... с другом. Сатору стыдливо заслонил лицо стаканом, на что Мегуми громко хмыкнул. – Мы уходим, – твёрдо сказал Мегуми. Наоя взглянул на Фушигуро чуть ли не с вызовом в потемневших глазах. – Уходи. – Я сказал «мы», – с нажимом повторил Фушигуро и рывком заставил подняться. – Ну же, племянничек, уведи меня. Наоя не прикасался к нему в ответ, потому что воспитание не позволяло публично проявлять свои истинные чувства. Но, молодёжь была более открытой, в отличии от него, воспитанного в строгости, поэтому Дзэнин просто позволил Мегуми подхватить себя на руки. Заглянув через плечо парня, он глумливо помахал Сатору ладонью. ☆ Маки бралась за любую работу. Тяжёлую – не тяжёлую, плевать, лишь бы платили и она могла поскорее снять жильё. Она могла подолгу пропадать на заданиях, но, возвращаясь, всегда обнаруживала лишнюю порцию еды. – Это для Мегуми? – осторожно интересовалась Дзэнин, на что брат отвечал ей: – Для тебя, дура, Мегуми здесь не живёт, а ты – да. Однажды, она свернулась в клубок на футоне и очень долго не выходила из выделенной для неё спальни, тем самым озадачив брата, который заглянул к ней, чтобы проверить, всё ли нормально. Но, нормально не было, потому что он быстро осознал, что происходит с сестрой. – У тебя что э т и дни?! – говорил он, чуть ли не хватаясь за голову. – Да, они. Принеси, пожалуйста, обезболивающее, – кривилась девушка. – А, ещё, у меня очень невовремя закончились прокладки. – Сука, ты на что намекаешь? Мне за ними сходить предлагаешь? – Если ты их купишь, то у тебя пизда не вырастет! – Да пошла ты! Наоя выскочил из её комнаты, как ошпаренный, будто эти её месячные были чем-то заразным. «Мегуми, срочно, ты можешь привезти прокладки, те самые... Сейчас!» Беспомощно написал он, словно эта просьба забрала у него честь и достоинство. «Смешно. А в следующий раз что попросишь? Тест на беременность?» «Это не мне, а для Маки!» «Я так и понял. Просто прикалываюсь. Скоро буду.» Наоя вздохнул с облегчением и вернулся в комнату девушки со стаканом воды и таблетками. – Держи. Твои гигиенические приблуды скоро подвезут. – Спасибо. Наоя вздрогнул, словно был не достоин её благодарности, ведь самое сложное исполнит Мегуми. Эта современная молодёжь не так чурается всяких женских причуд. – Побудешь со мной? – попросила она. – Просто я не могу отделаться от мысли, что всё, что мы с Май пережили – такая ерунда, что не нужно было ругаться попусту, обижаться. Надо было ценить. Я не ценила. Сестра, тем-более близнец, воспринимается, как данность. Наоя сказал ей: – Я не смог присутствовать на похоронах... одного человека. Ты хотя бы попрощалась. Это важно. У нас, знаешь ли, если ты ведёшь себя, как истеричка, то это порицается. Это же неприлично. Поэтому я не смог. – Плевать на приличия, – небрежно протянула она. – Плевать, – согласился он. Когда объявился Фушигуро, Наоя, шурша одеждой, метнулся к нему, будто с цепи сорвался. Мегуми шагнул ему навстречу и, взяв в ладони его лицо, впился в губы требовательным поцелуем. Наоя цеплялся пальцами за его запястья и улыбался сквозь поцелуй, потому что Мегуми всегда приносил с собой воздух, которым он дышал. – Постой, – нехотя отворачиваясь, произнёс Дзэнин слабым голосом. – Ты про Маки не забыл? Фушигуро покачал головой. Извлёк из студенческой сумки упаковку прокладок и отнёс девушке. ☆ Если кровоточишь в океане – значит привлекаешь других хищников, которые, в скором времени, растащат тебя по кускам. К таким хищникам Наоя относит свою семью. Блядские падальщики, только и ждут возможность обглодать чьи-то кости. В клане всем было известно про его связь с Тоджи. Сначала его, будучи сопляком, учили презирать это клановое недоразумение, а потом, когда поняли, что бесполезно — возненавидели его тихой, скрытой, практически крысиной ненавистью. – Ты позоришь нас, – говорил Джиничи, возвышаясь над ним. Он был старше и авторитетнее, Наоя, должен был его слушать и он слушал, но не слышал. И эти слова, казалось бы, должны были его клеймить, но они добавляли ему уверенности, подкрепляя, усиливая его чувства к Тоджи, потому что только они казались ему правильными. – Вы позорите себя сами. Его бьют по лицу, разбивая в кровь губы и Наоя делает правильные для себя выводы: они ненавидят Тоджи, потому что втайне ему завидуют. Ему необязательно в и д е т ь, чтобы быть сильнейшим. Ему не обязательно чувствовать проклятую энергию для того, чтобы знать, кто из людей находится поблизости. У него развито всё остальное. Слепой в мире видящих, ориентирующийся в этом мире лучше любого зрячего. Когда он приходит к Тоджи в таком виде, он хватает его за лицо, чтобы не смел прятать и глаза его темнеют. Большой палец обводит его губы по контуру, намеренно избегая образовавшуюся рану. – Кого мне убить? У Тоджи низкий голос, предупреждающий тон. Но Наоя не отвечает, потому что клан не стоит его внимания, он льнёт к нему, как ручная кошка, признавшая одного единственного хозяина. Мужчина подхватывает его под бёдра, врезается вместе с ним в стену и толкается, ощущая тугое сопротивление юного тела, вжимая в себя, лишая кислорода, доводя до головокружительной гипоксии, когда юноша уже смотрит на него расфокусом, но всё ещё остаётся в сознании. Всё ещё тянется к нему и повторяет его имя дрожащим голосом, будто произносит молитву. – Я всегда буду только твоим, – обещает юноша, когда Тоджи укладывает его рядом с собой, накрывая своей рукой. Фушигуро ухмыляется, а Наоя прикасается указательным пальцем к его глубокому шраму. Мужчина ловит его выше запястья и целует расцветающие на коже фиолетовые пятна. Знал бы тогда Наоя, что нагло врёт в глаза своему Богу. – Я люблю тебя, – ему нужно, чтобы Тоджи знал это, пусть это никогда не будет взаимно. Ему всё равно, главное, что он рядом. Он говорит это своим ещё не сломавшимся голосом, но звучал он уже тихо и успокаивающе. Наоя хотел быть для него волшебной таблеткой, которая хоть на мгновение заставила бы Тоджи забыть о его невосполнимой утрате. Замедлить необратимый процесс распада. Пока он ещё есть. Пока он не потерял его окончательно. – Если не скажешь, кто сделал это, мне придётся убить их всех. Наоя останавливает его. Сейчас, как ему кажется, возможно, зря: – Они не стоят твоего внимания, думай обо мне. И Тоджи думает. Задевает ладонями птичьи лопатки, когда водит по спине. Обводит выступающие позвонки, видит, каким гибким, крепким и выносливым он вырос. Его тело было тренированным, но изящным, пластичным. Тоджи наваливался на него всем своим весом, а юный Дзэнин просил «ещё». И это «ещё» заставляло его думать только об этом мальчишке. Наследник, сын нынешнего главы, предложил себя ему и он взял. Взял, потому что хотел. Потому что ему было н а д о. А Наоя знал своё место. И место его было подле него. Неважно, любил он его или нет, он же не в жёны к нему набивался. Он хотел Тоджи и был счастлив от того, что хотя бы это взаимно. А потом. Новость, которая врезалась в него, как кувалда в висок, раздробив всё, что только можно было. Ни один мускул не дёрнулся на него лице, будто он в моменте зацементировался, а внутри что-то лопнуло, словно внутри него произошёл взрыв. Оболочка осталась невредимой. Осколки себя он бережно и любя собирал по крупицам и склеивал по принципу «кинцуги», свободно демонтируя шрамы своего разбитого сердца, напоминая семье, что они – не Он. Позорище, сброд. Все уроды, как на подбор, от которых даже бабы рожать не хотят. Он был волен говорить, что хочет, ведь он один унаследовал отцовскую технику, делающую его по значимости выше каждого в клане. Но, как оказалось, Мегуми тоже родился с редким даром и уникальность Наои поблёкла. Тогда-то он решил посмотреть на этого особенного ребёнка поближе, убедиться... Убедился. Он и не думал, что открыв охоту на мальчишку, годы спустя, сам окажется под прицелом.