Между молитвой и грехом

Его собственное тело было напряжено от возбуждения, но в этот момент его волновала только я и мои ощущения. — Чувствуешь? Это только начало, — тихо произнёс Каин.

***

Каин. Только тогда я отстранился, тяжело дыша. Моё собственное тело горело, а в паху стояла тупая, ноющая боль от возбуждения. Я посмотрел на неё — её глаза были закрыты, губы приоткрыты, грудь быстро поднималась и опускалась. Я лёг рядом, обнял её, притянув к себе. Мои губы коснулись её виска. — Это было только для тебя, — прошептал я хрипло, и в голосе звучала смесь триумфа и глубокого понимания. Я лежал рядом, чувствуя, как её сердцебиение постепенно замедляется, синхронизируясь с моим собственным. Моя рука лежала на её животе, большой палец нежно водил по коже. В тишине чердака было слышно только наше дыхание. Через несколько минут Ева открыла глаза. Она повернула голову и посмотрела на меня. В её взгляде не было стыда — только глубокая, спокойная усталость и ещё что-то… наверное… осознание того, что произошло между нами. — А ты? — её голос был тихим, хриплым от недавних криков. — Тебе… тоже нужно… Я на мгновение закрыл глаза, стиснув челюсти. Да, нужно. Моё тело требовало разрядки с такой силой, что это было почти больно. Ряса не скрывала мою эрекцию. — Не сейчас, — выдохнул я, открыв глаза. — Не здесь. Не так. Я повернулся на бок, чтобы смотреть на неё. — Этот раз был про тебя. Только про тебя. Чтобы ты знала, каким это может быть. Каким это должно быть — без спешки, без страха, — я провёл рукой по её щеке. Я приподнялся на локте, моя тень упала на неё. — Запомни это чувство, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Запомни, каково это — быть желанной. Быть любимой. Это твоё. Когда-нибудь мы уйдём отсюда, я смогу давать тебе это снова и снова. Сначала она молчала, и я уже подумал, что она жалеет о том, что между нами произошло. Вдруг я услышал неожиданный вопрос: — Правда, что оральный секс считается особым грехом? — почти шёпотом спросила Ева. Вопрос повис в воздухе чердака — резкий и странный. Я медленно повернулся к ней, и в моих усталых глазах мелькнула тень — не стыда, а горькой иронии. — В катехизисах и уставах об этом прямо не сказано, — ответил я тихо, голос был низким и ровным. — Но отцы-аскеты рассуждали так: они считали, что любое семяизвержение вне лона женщины и без цели зачатия — это бесплодная растрата жизни. Грех онанизма. А то, что было между нами… они бы назвали это извращением. Искажением естественного порядка. Грехом против природы и против скромности. — Мои губы искривились в безрадостной улыбке. — Но они считают грехом и то, что я хочу сбросить эту рясу, и то, что я просто дышу рядом с тобой. Я протянул к ней руку и коснулся щеки, пальцы провели линию её скулы. — Ты спрашиваешь о грехе, Ева? Весь этот чердак, каждый наш вздох, каждый стон — для них это адское пламя. Но я… — я наклонился ближе, моё дыхание смешалось с её. — Я чувствовал себя ближе к Богу, когда целовал тебя, больше чем за все годы в этой каменной клетке. В твоей невинности есть святость, которую они никогда не поймут. Я резко отстранился, в глазах читалась решимость, выкованная из стали и боли. — Пусть называют это грехом. Я уже давно выбрал свою исповедь, и она не перед ними. Ева долго молчала, просто слушая мою речь. Я уже почти привык к этой её тишине — не холодной, а напряжённой, будто слова стояли где-то совсем рядом, но не могли вырваться. — Ты когда-то спрашивал… о моём прошлом, — тихо сказала Ева, не глядя на меня. — Почему я не люблю, когда ко мне прикасаются без предупреждения. Почему я всегда прислушиваюсь, когда кто-то входит в комнату. Она сжала пальцы, будто сдерживая что-то внутри. — Он не всегда хотел меня продать, — начала она тихо, её голос звучал странно спокойно на фоне нашего тяжёлого дыхания и тишины. Она подняла с пола тяжёлое покрывало и накинула его на плечи, будто искала защиты не от холода, а от воспоминаний. Я открыл глаза, мой взгляд был затуманен, но теперь в нём читалось пристальное внимание. Я не перебивал, только поправил одежду — движения были медленными, усталыми. — Сначала у нас была обычная семья. Папа работал в офисе маркетологом, мама — консультантом в магазине. Я помню запах её духов — дешёвых, сладких. И то, как папа катал меня на своих плечах. Она села, обхватив колени руками. — Потом он начал играть. В карты, на тотализаторе, в автоматы. Сначала по мелочи, «из интереса». Потом… больше. Он потерял работу. Мама плакала по ночам. А потом однажды… она просто ушла. Утром я проснулась, а её вещей уже не было. Ни записки, ничего. Как будто её и не существовало. Ева замолчала, глядя на пыльные лучи света, пробивавшиеся сквозь щели в ставнях. — После этого он сломался. Играл всё больше. Денег не было. Долги росли. А потом… пришли они. Она обняла себя крепче, будто от холода. — Один из них, тот, кому папа был должен больше всего… он увидел меня. Мне было пятнадцать. Он сказал отцу, что долг можно… списать. Частично. Если… Её голос сорвался. Она сглотнула, заставляя себя продолжить. — Отец сначала кричал, ругался. Потом… замолчал. А на следующую ночь пришёл пьяный. Сказал, что у него нет выбора. Что это единственный способ. Что я должна понять… что я должна помочь семье. Я сидел рядом неподвижно, как статуя. Моё лицо было каменным, но в глазах бушевала буря — ярость, боль, беспомощность. — Он не изнасиловал меня тогда, — прошептала она, и это прозвучало ещё страшнее. — Наверное, мне просто повезло… если так можно сказать. Он… ждал, пока я повзрослею. Уже через два года отец силой тащил меня по улице к его машине, крича только, что «время пришло»… Она подняла на меня глаза, в них дрожали слёзы, но она не дала им упасть. — Когда он проигрывал — он бил меня. Не всегда сильно… иногда просто, чтобы… выпустить злость. Будто я была причиной всего. Я напрягся, но не двигался. — Самое страшное было не это, — прошептала она. — Он приводил людей. Пьяных. Шумных. Они смотрели… так, будто меня там не было как человека. Она глубоко вдохнула. — Несколько раз… они пытались. Я пряталась, закрывалась, убегала. Я научилась быть тихой. Невидимой. Научилась слышать шаги ещё до того, как открывается дверь. Я больше не мог это слушать. Я сдвинулся с места и опустился перед ней на колени, мои движения были лишены всякой нежности — только злость кипела во мне. Я взял её руки в свои большие ладони, покрытые старыми шрамами, сжал её маленькие, холодные пальцы. — Ева, — мой голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. — Ты самая храбрая душа, которую я когда-либо встречал. Я поднёс её руки к своим губам и поцеловал костяшки, одну за другой, медленно, почти благоговейно. — Твой отец… он не имел права. Никто не имеет права. В моих глазах вспыхнуло что-то тёмное и опасное. — Если бы я знал… если бы он был сейчас здесь… — Не надо, — перебила она, положив пальцы мне на губы. Её прикосновение всё ещё дрожало. — Он… сломанный человек. Просто у него не нашлось… чердака. Или сада. — Она посмотрела мне прямо в глаза. — Ты спас меня. Не тогда, на улице, а здесь. Сейчас. Ты показал мне, что… прикосновение может быть не болью. Что близость может быть не грязной сделкой. Я закрыл глаза, прижав её ладонь к своей щеке. Чувствовал, как по коже бегут мурашки. — Я не святой, Ева. Я грешник. И то, что мы делаем… это тоже грех в глазах церкви, в глазах мира. — А в твоих глазах? — тихо спросила она. Я открыл глаза. — В моих глазах это единственное, что когда-либо имело смысл. Единственная настоящая молитва. Снаружи раздался далёкий звон колокола — первый удар перед службой. Мы оба вздрогнули, будто нас облили ледяной водой. Реальность — холодная и неумолимая — ворвалась в наше хрупкое убежище. Я резко поднялся на ноги. — Теперь точно нужно идти. Сейчас.