Песня, которую ты ещё не знаешь

Утром Вэй Усянь выглядел почти хорошо. Это было подозрительно. Цзян Чэн понял это первым, потому что обладал многолетним опытом наблюдения за Вэй Усянем в состояниях «всё прекрасно», «я ничего не натворил», «это не моя кровь» и «если улыбаться достаточно ярко, никто не заметит, что я сейчас упаду». Сегодня лицо у Вэй Усяня было как раз из последней категории. Он сидел у окна, завернувшись в верхнюю одежду чуть теплее, чем требовала летняя погода, и рассказывал кролику за окном, что тот стал свидетелем незаконной конфискации вина и теперь обязан дать показания против Лань Ванцзи. Кролик жевал траву. Вэй Усянь, видимо, счёл это согласием. — Видишь, Лань Чжань, — сказал он, не оборачиваясь. — Даже кролик считает, что изымать чужую «Улыбку Императора» без письменного протокола — злоупотребление полномочиями. Лань Ванцзи сидел за столом и переписывал часть заметок с таким спокойным видом, будто не он вчера ночью нашёл Вэй Усяня на стене с вином, лицом после Луаньцзана и руками, которые дрожали слишком мелко, чтобы это можно было назвать просто холодом. — Вино запрещено, — сказал он. — Душевное лечение разрешено. — Не лекарство. — Это мнение, а не доказанный факт. Лань Ванцзи поднял взгляд. Вэй Усянь тут же поднял руки. — Всё, молчу. Вино плохое, Лань Чжань хороший, Не-сюн подозрительный, кролики невиновны. Цзян Чэн, стоявший у двери, мрачно сказал: — Ты забыл «Вэй Усянь идиот». — Это не правило, это клевета. — Это наблюдение. — Цзян Чэн, ты сегодня особенно злой. Ночь плохо спал? Цзян Чэн медленно посмотрел на него. Вэй Усянь понял ошибку примерно на середине фразы. Потому что ночь плохо спали все. Лань Чжань — потому что слишком долго не спал до этого. Цзян Чэн — потому что делал вид, что не караулит. Сам Вэй Усянь — потому что если человеку снится падение в Луаньцзан, то формально сон был, а отдыха не было. Он улыбнулся. Чуть мягче. — Ладно. Плохая шутка. Цзян Чэн фыркнул. — Учится. — Не радуйся слишком сильно, это может быть временно. Лань Ванцзи тихо сказал: — Завтрак. — Лань Чжань, ты превращаешься в человека, который говорит только «ешь», «спи» и «нет». — Достаточно. — Для счастья? — Для тебя. Вэй Усянь замолчал на половину вдоха. Цзян Чэн сделал вид, что не слышал. Кролик за окном тоже сделал вид, что не слышал, хотя Вэй Усянь был почти уверен: этот пушистый лекарь всё слышал и потом доложит остальным. На столе всё ещё лежал лист со вчерашними строками. **Если снится Луаньцзан — будить.** **Если плохо — не сбегать.** **Вино не лекарство.** **Проверить тайники у стены.** **Лань Чжань тоже спит. Это не просьба.** Последняя строка была обведена Цзян Чэном очень некрасиво и очень зло, потому что, по его словам, «у некоторых людей зрение работает только на чужие проблемы». Лань Ванцзи не возразил. Это было почти чудо. Вэй Усянь смотрел на лист дольше, чем хотел. После вчерашней ночи мир должен был стать честнее. Не стал. Он просто стал теснее: теперь каждая шутка проходила мимо трёх пар глаз, каждая пауза становилась подозрительной, каждое «я в порядке» звучало так, будто его немедленно запишут в раздел «ложь, требующая проверки». И хуже всего — это работало. Он действительно ел чуть больше. Действительно не вставал резко. Действительно несколько раз почти сказал, когда стало плохо. Почти. Человек не меняется за одну ночь только потому, что его поймали на крыше с вином и кошмаром. Но иногда, видимо, начинает понимать, что за ним теперь будут приходить. Даже если он сбежит. Особенно если сбежит. — Сегодня будут общие занятия, — сказал Цзян Чэн, будто между прочим. Вэй Усянь поднял голову. — С кем? — С Цзинь. Лань Ванцзи перестал писать. Совсем на миг. Но Вэй Усянь заметил. Цзян Чэн тоже. — Что? — спросил Цзян Чэн сразу. Вэй Усянь улыбнулся. — Ничего. — Ненавижу это слово. — Я знаю. — Особенно когда его говоришь ты. — Несправедливо. — Опыт. Лань Ванцзи посмотрел на Вэй Усяня. Не спрашивая. Просто смотрел. Вэй Усянь отвернулся к окну. Цзинь. Слово было не острым само по себе. В этом времени орден Цзинь был громким, богатым, самодовольным и неприятно блестящим — но ещё не тем клубком будущей крови, предательства, браков, похорон и маленького мальчика с колючим взглядом. Цзинь Цзысюань. Шицзе. Цзинь Лин. Имя Цзинь Лина прошло по нему тонкой болью. Не сейчас, сказал он себе. Не всё сразу. От этой фразы уже тошнило. — Я пойду, — сказал Вэй Усянь. Цзян Чэн сразу скривился. — Тебя никто не спрашивал. — Меня уже почти выпустили на улицу. Следующий этап восстановления — общество людей, которые меня раздражают. — Ты не готов. — К людям, которые меня раздражают? Цзян Чэн, это моя естественная среда. Лань Ванцзи тихо сказал: — Недолго. Вэй Усянь повернулся к нему. — То есть ты не запрещаешь? — Нет. — Ого. — Пойду с тобой. — А, вот оно. Цзян Чэн хмыкнул. — Конечно, пойдёт. После вчерашнего тебя даже кролик одного не отпустит. Вэй Усянь посмотрел на кролика за окном. Тот продолжал есть траву с отвратительно ответственным видом. — Предатель, — сказал Вэй Усянь. --- Общие занятия с учениками Цзинь были не занятием. Они были испытанием терпения, слуха и способности не смеяться в лицо людям, которые произносили «благородное происхождение» так, будто Небо лично выписало им грамоту на право занимать больше места. Гусу Лань, разумеется, пытались придать этому вид культурного обмена. Было обсуждение этикета на совместных охотах, обязанностей учеников при встрече с ночной тварью, правил распределения добычи между орденами и ещё несколько прекрасных тем, от которых Вэй Усянь начал скучать уже на втором предложении. Но скука была хорошей. Скука была живой. Скука означала, что сейчас никто не тонет, не падает в Луаньцзан, не говорит «душа несёт след смерти» и не пишет правила против его дурных привычек. Вэй Усянь сидел рядом с Цзян Чэном. Лань Ванцзи — на положенном месте среди учеников Лань, но достаточно близко, чтобы Вэй Усянь чувствовал его взгляд каждый раз, когда слишком резко двигался. Это раздражало. Это успокаивало. Это раздражало тем, что успокаивало. Лань Сичэнь присутствовал как представитель Гусу Лань и время от времени мягко сглаживал чужие острые фразы. Не Хуайсан сидел чуть дальше, прятался за веером и выглядел настолько невинным, что Вэй Усянь почти решил проверить, не спрятана ли под ближайшей лавкой ещё одна бутылка. На стороне Цзинь блестел Цзинь Цзысюань. Иначе это нельзя было назвать. Он сидел прямо, красиво, холодно. Слишком правильный ворот. Слишком дорогая ткань. Слишком ровное лицо человека, который с детства привык, что его присутствие само по себе уже аргумент. Вэй Усянь смотрел на него и пытался совместить. Этот Цзинь Цзысюань — гордый, раздражающий, ещё мальчишка. Будущий Цзинь Цзысюань — муж шицзе. Отец Цзинь Лина. Человек, который в итоге всё-таки научится любить достаточно явно, чтобы сделать шицзе счастливой хотя бы на короткое, болезненно короткое время. Мёртвый Цзинь Цзысюань. Нет. Вэй Усянь моргнул. Не сейчас. На столе перед ним лежала кисть. Он поймал себя на том, что сжал её слишком сильно. Цзян Чэн тихо сказал: — Что? — Ничего. — Вэй Усянь. — Я сказал не то слово? — Ты сказал самое подозрительное. Вэй Усянь склонил голову и улыбнулся. — Просто думаю, что у Цзинь Цзысюаня лицо человека, который никогда не падал в лотосовый пруд. Цзян Чэн фыркнул. — И что? — Это многое объясняет. Цзян Чэн закатил глаза. Но напряжение в его плечах не исчезло. Он тоже смотрел на Цзинь Цзысюаня. Не с будущей болью, конечно. С обычным настоящим раздражением человека, чью сестру связали помолвкой с этим слишком золотым, слишком холодным павлином. Потом обсуждение перешло к брачным союзам между орденами. Случайно. Конечно, случайно. В подобных собраниях такие темы всегда возникали «случайно» именно тогда, когда рядом были те, кого это касалось. Кто-то из учеников Цзинь, слишком довольный своим голосом, упомянул «давнюю добрую связь Ланьлин Цзинь и Юньмэн Цзян». Вэй Усянь не сразу поднял голову. Цзян Чэн напрягся сразу. Цзинь Цзысюань, кажется, едва заметно поморщился. Очень едва. Но Вэй Усянь увидел. Конечно, увидел. — Молодой господин Цзинь, — с улыбкой спросил кто-то, кому явно хотелось посмотреть, как чужая неловкость станет развлечением, — должно быть, вы особенно рады укреплению дружбы двух орденов? Цзинь Цзысюань молчал слишком долго. Затем сказал: — Брачные договорённости старших — дело старших. Голос был холодный. Не грубый ещё. Но уже достаточно. Вэй Усянь почувствовал, как внутри что-то сдвинулось. Цзян Чэн сжал кулак под столом. — Разумеется, — продолжил тот же ученик, будто не заметил, что наступил на край тонкого льда. — Но госпожа Цзян известна добротой и мягким нравом. Молодому господину Цзинь должно повезти. Цзинь Цзысюань сказал: — Везение здесь ни при чём. Тишина. Вот теперь услышали все. Вэй Усянь медленно поднял взгляд. Цзинь Цзысюань, возможно, понял, что сказал слишком резко. Возможно, нет. Его лицо оставалось гордым и закрытым, но в голосе появилась ещё более неприятная защита: — Я не обязан радоваться тому, чего не выбирал. Слова были не о шицзе. Формально. Они были о договорённости, о старших, о чужом решении. Но мир редко ранит формальностями. Он ранит тем, что стоит за ними. Вэй Усянь вдруг увидел шицзе. Не здесь. Там. Свадебные одежды. Мягкая улыбка. Голос, который всегда умел сделать мир тише. Руки, которые держали чашу супа. Янли, которая любила так, будто мягкость могла защитить всех, хотя мир снова и снова доказывал обратное. Потом — кровь. Нет. Не сейчас. Вэй Усянь вдохнул. Лань Ванцзи поднял голову. Цзян Чэн тихо сказал: — Вэй Усянь. Цзинь Цзысюань добавил, уже хуже, потому что гордость, почувствовав неловкость, часто пытается спастись новой жестокостью: — Если Юньмэн Цзян так дорожит этой помолвкой, это не значит, что я должен делать вид… Дальше Вэй Усянь не разобрал слов. Потому что за плечом Цзинь Цзысюаня вдруг стоял Цзинь Лин. Не ребёнок. Не младенец, которого шицзе держит на руках. А тот самый — подросток с колючим взглядом, с упрямым подбородком Цзян Чэна и глазами, от которых Вэй Усяню каждый раз хотелось одновременно улыбнуться и попросить прощения. Цзинь Лин стоял там, где никого не было, и смотрел на своего отца так, будто тот мог услышать. — Ну конечно, — зло сказал он. — Опять гордость важнее нормальных слов. Вэй Усянь замер. Кровь отхлынула от лица. Цзинь Цзысюань продолжал говорить в настоящем, но слова путались с голосом сына, которого он в этом времени ещё не имел. — Ты хоть понимаешь, что она всё равно будет тебя любить? — бросил Цзинь Лин. — Даже такого! Вэй Усянь не мог вдохнуть. Вот что было хуже всего. Не то, что Цзинь Цзысюань сейчас не хотел Янли. А то, что однажды захочет. По-настоящему. Поздно, неловко, живо, с этой же дурацкой гордостью, через которую всё равно пробьётся любовь. И всё равно умрёт. А Цзинь Лин останется. Злой. Одинокий. С глазами шицзе. С вопросами, на которые некому будет отвечать. — А-Нян была слишком хорошая для вас всех, — сказал призрак будущего. Вэй Усянь встал. Скамья скрипнула. Цзян Чэн резко поднялся следом. — Вэй Усянь. Лань Ванцзи уже двигался. Но Вэй Усянь был быстрее. Не потому, что тело было сильнее. Оно не было. Он всё ещё не восстановился. Голова всё ещё умела кружиться от слишком резкого подъёма. Но боль иногда быстрее тела. — Повтори, — сказал Вэй Усянь. Голос у него был слишком тихим. Цзинь Цзысюань нахмурился. — Что? — Повтори, что ты сказал о моей шицзе. — Вэй Усянь, — резко сказал Цзян Чэн. Он тоже был зол. Конечно, зол. Но в его голосе уже был страх. Потому что Вэй Усянь смотрел не совсем на Цзинь Цзысюаня. Чуть мимо. Туда, где стоял Цзинь Лин. Туда, где не было никого. — Я сказал, — холодно начал Цзинь Цзысюань, — что не обязан… Удар пришёл быстрее конца фразы. Кулак Вэй Усяня врезался ему в лицо. Зал взорвался. Кто-то вскрикнул. Кто-то вскочил. Ученики Цзинь поднялись с мест, ученики Цзян тоже, Лань попытались восстановить порядок, что было почти смешно, потому что порядок уже лежал на полу вместе с Цзинь Цзысюанем и остатками достоинства дипломатического собрания. Вэй Усянь стоял над ним. Дышал тяжело. Кулак болел. Плохо. Слишком плохо — не для такого удара. Тело ещё было слабым, и удар отдался по всей руке, в грудь, в голову, будто он ударил не человека, а стену между настоящим и будущим. Цзинь Лин исчез. Нет. Не исчез. Никогда не существовал здесь. И от этого стало хуже. Лань Ванцзи оказался рядом, его рука легла на плечо Вэй Усяня — не удерживая силой, но достаточно твёрдо, чтобы остановить второй удар. Второй удар. Вэй Усянь вдруг понял, что хотел ударить снова. Не Цзинь Цзысюаня. Будущее. Смерть. Себя. Ту точку, где шицзе всё равно полюбит, Цзысюань всё равно умрёт, Цзинь Лин всё равно останется сиротой, а Вэй Усянь всё равно будет стоять где-то в центре чужой боли, пытаясь понять, в какой момент он снова не успел. — Вэй Ин, — сказал Лань Ванцзи. Имя. Резкое. Тихое. Удержало. Вэй Усянь моргнул. Перед ним снова был зал. Ученики. Цзинь Цзысюань, который поднимался, с кровью у губ, злой, униженный, живой. Живой. Ещё живой. Вэй Усянь почти рассмеялся. Это было бы ужасно. Он не рассмеялся. Цзян Чэн схватил его за другой рукав. — Ты что творишь?! Вэй Усянь повернулся к нему. Улыбка всё-таки появилась. Плохая. Слишком яркая. — Ну что, — сказал он, — зато теперь свадьбы точно не будет. Цзян Чэн побледнел. Не от смысла. От голоса. Потому что это прозвучало не как шутка и не как защита Янли. А как облегчение человека, который разбил единственную видимую нитку и на секунду поверил, что вместе с ней порвал всю сеть будущего. Лань Ванцзи сжал его плечо. — Вэй Ин. — Что? — Вэй Усянь повернулся к нему слишком резко. — Мне надо было стоять и слушать? — Нет. — Тогда что? Лань Ванцзи смотрел на него. Не отпуская. — Ты ударил не его одного. Вэй Усянь замер. Вот так. Просто. Без обвинения. Без оправдания Цзинь Цзысюаня. Без «нельзя было». Лань Чжань увидел. Цзян Чэн тоже увидел. Не понял, но увидел. Цзинь Цзысюань поднялся. — Вэй Усянь! Дальше всё стало громким. Слишком много голосов. Цзинь требовали наказания. Цзян Чэн ругался с ними так, будто сам не хотел ударить Цзысюаня минутой раньше. Лань Сичэнь быстро оказался рядом, голосом мягким, но уже не просто вежливым. Он не позволил ученикам Цзинь приблизиться, не позволил ученикам Цзян ответить, не позволил залу превратиться в драку орденов вместо одной драки двух идиотов. Не Хуайсан где-то в стороне выглядел так, будто очень хотел спрятаться за веером, но веер, к сожалению, не мог закрыть весь политический кризис. Лань Цижэнь был ужасен. Просто ужасен. Вэй Усянь, возможно, оценил бы это в другой день. Но сейчас в голове всё ещё звучал Цзинь Лин. *Ты хоть понимаешь, что она всё равно будет тебя любить? * Вэй Усянь опустил взгляд на свою руку. Костяшки покраснели. Болели. Это было хорошо. Боль в руке была простой. Не как память. Не как вина. Не как сын, которого ещё нет, ругающий отца, который ещё не стал отцом. Простая боль — ударил, получил отдачу. Если бы всё было таким честным, жить было бы легче. --- Разбирательство было долгим. И отвратительно официальным. Настолько официальным, что Вэй Усянь хотелось снова ударить кого-нибудь, просто чтобы вернуть событиям понятную форму. Цзинь Цзысюань требовал извинений. Ученики Цзинь говорили о неуважении к Ланьлин Цзинь. Кто-то из старших упомянул помолвку так осторожно, что стало ясно: она уже треснула. Цзян Чэн молчал только потому, что если бы открыл рот, стало бы хуже. Он стоял рядом с Вэй Усянем, злой, напряжённый, почти дрожащий от желания защищать Янли, Вэй Усяня и Юньмэн Цзян одновременно, хотя один из этих пунктов только что сам создал половину беды. Лань Ванцзи не отходил. Это заметили. Конечно, заметили. Вэй Усянь тоже заметил. И в какой-то момент от этого стало почти смешно: он ударил жениха своей сестры на глазах половины присутствующих, разрушил последние остатки приличия, спровоцировал политический скандал, а Лань Чжань всё равно стоял рядом так, будто главное нарушение здесь — если Вэй Усянь сейчас сделает вид, что ему не плохо. Лань Сичэнь говорил с представителями Цзинь. Мягко. Долго. Слишком спокойно для человека, которому теперь тоже придётся вписывать это в общую карту бедствий. Не Хуайсан поймал взгляд Вэй Усяня издалека. На одно мгновение. И не улыбнулся. Это было странно. Потом поднял веер. Всё вернулось на место. Почти. Когда их наконец отпустили из зала, Вэй Усянь держался ровно. Это было трудно. Голова гудела. В груди снова сидел холод, хотя день был тёплый. Рука болела, и Лань Ванцзи наверняка уже заметил, что он сжимает её не так, как надо. Цзян Чэн тащил его не за рукав только потому, что присутствие Лань Ванцзи вынуждало сохранять видимость достоинства. Видимость держалась плохо. Стоило им выйти в более тихий коридор, Цзян Чэн развернулся. — Ты совсем спятил?! Вэй Усянь устало улыбнулся. — Спорный вопрос. У нас же есть официальная версия про нестабильную душу. — Не смей. Улыбка исчезла. Цзян Чэн стоял перед ним, бледный от злости. — Не смей сейчас прикрываться этим. Ты ударил его не потому, что «душа нестабильна». — Он оскорбил шицзе. — Да! — взорвался Цзян Чэн. — И я тоже хотел его ударить! Но ты выглядел так, будто собираешься убить не его, а что-то за его спиной. Вэй Усянь замолчал. Лань Ванцзи тихо опустил взгляд. Цзян Чэн увидел. — Вот. Вот опять. Вы оба знаете, а я стою рядом как дурак. — Ты не дурак, — сказал Вэй Усянь. — Тогда не обращайся со мной как с ним. Это попало. Очень точно. Вэй Усянь открыл рот. Не нашёл слов. Цзян Чэн продолжил тише, но от этого хуже: — Ты кого видел? Вэй Усянь поднял голову слишком быстро. — Что? — Не делай из меня идиота. Ты смотрел не на него. — На его глупое лицо и смотрел. Очень вдохновляющее для кулака. — Вэй Усянь. Лань Ванцзи сказал: — Вэй Ин. Два имени. С двух сторон. Вэй Усянь вдруг почувствовал себя пойманным не как преступник, а как человек, которого не дают оставить одного в собственной лжи. Неприятное ощущение. Нужное. Он прислонился плечом к стене. — Я не могу сказать всё. Цзян Чэн закрыл глаза. — Ненавижу это. — Я знаю. — Но скажи хоть что-нибудь. Вэй Усянь посмотрел на свою руку. — Я видел человека, которого ещё нет. Цзян Чэн не двинулся. Лицо у него стало очень неподвижным. Лань Ванцзи тоже молчал, но его молчание было рядом. — Связанного с шицзе? — спросил Цзян Чэн. Вэй Усянь не хотел отвечать. Но вопрос был слишком точным. И Цзян Чэн слишком много уже выбил собственным упрямством, чтобы снова получить только закрытую дверь. — Да, — сказал Вэй Усянь. Цзян Чэн резко вдохнул. — Её ребёнок? Тишина. Вэй Усянь не успел подготовиться. Не успел защитить ни его, ни себя. Цзян Чэн сам дошёл. Как всегда, не туда, куда его ставили, а туда, куда не мог не прийти. Вэй Усянь закрыл глаза. — Цзян Чэн… — Её ребёнок? — повторил он. Голос уже был другим. Не злым. Страшным. Вэй Усянь подумал о Цзинь Лине. О его колючем «цзю-цзю». О том, как Цзян Чэн растил его так, будто держал в руках последнее, что осталось от шицзе, и поэтому не мог позволить себе быть мягким, хотя любил до боли. Сказать сейчас «да» — значит открыть дверь, за которой слишком много. Сказать «нет» — ложь. Сказать «позже» — снова оставить его за дверью, которую он только что сам нашёл. Вэй Усянь почти ненавидел его в этот момент. Не по-настоящему. Так, как ненавидят человека, который любит тебя достаточно, чтобы не позволить тебе быть трусом. — Да, — сказал он. Цзян Чэн побледнел. Лань Ванцзи закрыл глаза. Вэй Усянь поспешил: — Не сейчас. Не спрашивай сейчас больше. Пожалуйста. Цзян Чэн стоял очень тихо. Слишком тихо. — Шицзе… — начал он и не смог закончить. — Жива, — резко сказал Вэй Усянь. — Сейчас жива. Здесь жива. И это главное. — Но потом? — Цзян Чэн. — Потом? Вэй Усянь почувствовал, как начинает тонуть уже не в воде. В этом коридоре. В этом вопросе. В будущем, которое слишком быстро полезло наружу, потому что он не удержал кулак. Лань Ванцзи шагнул ближе. — Сейчас — нет. Цзян Чэн резко посмотрел на него. — Ты не имеешь права… — Имею, — сказал Лань Ванцзи тихо. Вот это заставило всех замолчать. Даже Вэй Усяня. Лань Ванцзи смотрел прямо на Цзян Чэна. — Если спросишь сейчас, он ответит. Потом сломается. Цзян Чэн сжал кулаки. — А если не спрошу? — Он всё равно скажет. Но не здесь. Не так. Цзян Чэн дрожал. От злости. От страха. От того, что уже понял слишком много и слишком мало одновременно. — Вы все решаете, что я могу выдержать. Вэй Усянь тихо сказал: — Нет. Я пытаюсь решить, что могу выдержать сам. Цзян Чэн посмотрел на него. И, кажется, впервые услышал. Не полностью простил. Не смирился. Но услышал разницу. Долгое молчание. Потом Цзян Чэн резко отвернулся. — Хорошо. Вэй Усянь не поверил. — Хорошо? — Не здесь. Не сейчас. Но ты скажешь. — Да. — Про ребёнка шицзе. Вэй Усянь закрыл глаза. — Да. — И про Юньмэн. Грудь сжалась. — Да. — И если ты опять скажешь «позже» так, будто это стена… — Не стена, — перебил Вэй Усянь. — Дверь. Пока закрытая. Не запертая. Цзян Чэн молчал. Потом сказал: — Смотри, чтобы я не выбил. Вэй Усянь слабо улыбнулся. — У тебя получится. — Знаю. Лань Ванцзи тихо выдохнул. Не облегчённо. Просто будто тоже всё это время держал воздух. --- К вечеру стало ясно: помолвка не выдержит. Официально всё ещё требовались письма, решения старших, приличные формулировки, взаимные извинения и красивые слова о «несовпадении характеров молодых людей» или «уважении к воле сторон». Но все уже понимали. Один удар не создал трещину. Он просто сделал её видимой. Цзинь Цзысюань был унижен и зол. Представители Цзинь — оскорблены. Юньмэн Цзян — поставлен в положение, где защищать честь Янли стало важнее сохранения шаткого союза. Цзян Чэн ходил как грозовая туча. Вэй Усянь сидел в домике и смотрел на свою руку, которую Лань Ванцзи молча обработал мазью. — Больно? — спросил Лань Ванцзи. — Ему больнее. — Вэй Ин. — Мне тоже. Лань Ванцзи аккуратно перевязал костяшки. — Это была не только защита Янли. — Я знаю. Признание вышло легче, чем ожидалось. Наверное, потому что сил спорить уже не осталось. Лань Ванцзи поднял взгляд. Вэй Усянь смотрел не на него, а на свою перевязанную руку. — Я увидел Цзинь Лина, — сказал он. — Он злился на него. На Цзысюаня. Говорил… что шицзе всё равно будет его любить. Лань Ванцзи молчал. — Это ужасно, Лань Чжань. Не то, что он сейчас не хочет. А то, что потом захочет. И она будет счастлива. И он будет не таким уж плохим. И у них будет ребёнок. Голос дрогнул. — А потом всё равно… Он не договорил. Лань Ванцзи перевязал последний виток ткани. — Сейчас они живы. — Ты говоришь как я вчера. — Мм. — Это нечестно. — Правда. Вэй Усянь усмехнулся. — Ужасно, когда твои собственные слова возвращаются к тебе в таком аккуратном голосе. Лань Ванцзи посмотрел на него очень внимательно. — Ты хотел отменить всё одним ударом. Вэй Усянь вздрогнул. Потом закрыл глаза. — Да. Вот оно. Грязное, некрасивое, неприглядное. Не «я защитил шицзе». Не «я не выдержал оскорбления». А именно это: на одно мгновение он подумал, что если сломать помолвку сейчас, то никакого Цзинь Лина не будет сиротой, никакой свадьбы, никакой смерти Цзинь Цзысюаня, никакой шицзе в крови, ничего. Удар — и будущее рассыпется. Как будто будущее такое простое. Как будто люди в нём — не живые, а узлы, которые можно разрезать чужой рукой. — Плохая привычка, — сказал он. — Мм. — Решать за всех. — Мм. — Ты мог бы поспорить. — Нет. Вэй Усянь открыл глаза. — Почему? — Сам сказал. Вэй Усянь тихо рассмеялся. Смех вышел усталым. — Я иногда очень неприятный человек. Лань Ванцзи ответил не сразу. Потом сказал: — Живой. Вэй Усянь поднял на него взгляд. — Это не оправдание. — Нет. — Но? — Можно остановить. Вэй Усянь смотрел на него. Лань Чжань не сказал: «ты хороший». Не сказал: «ты не виноват». Не сказал: «ничего страшного». Он сказал: можно остановить. Не прошлое. Его. И это почему-то было лучше. — Тогда останавливай, — сказал Вэй Усянь. — Мм. — Даже если я буду злиться. — Будешь. — Уверен? — Мм. — Невыносимый. — Мм. У двери послышались шаги. Цзян Чэн вошёл без стука, как человек, которому дверь в этот домик уже давно надоела как формальность. — Собирайся, — сказал он. Вэй Усянь поднял голову. — Куда? — Домой. Слово упало в комнату так тяжело, что Вэй Усянь на мгновение перестал понимать язык. Домой. Юньмэн. Пристань Лотоса. Шицзе. Мадам Юй. Цзян Фэнмянь. Вода, лотосы, летний жар, собаки где-то далеко, знакомые мостки, запах супа, крики учеников, смех, который ещё не знает, что станет пеплом. Домой. Не значит безопасно. Лань Ванцзи медленно повернул голову к Цзян Чэну. — Когда? — Как только решат формальности. Завтра или послезавтра. После такого отец точно заберёт его из Гусу. Помолвку будут разрывать старшие. Вэй Усянь сглотнул. — Цзян Чэн… — Что? — резко спросил тот. — Скажешь, не ехать? После того, как сам устроил это? Нет. Не скажет. Потому что канон снова двигался. Потому что один удар уже сдвинул их с места. Потому что теперь дорога в Юньмэн открылась не как облегчение, а как путь к живому дому, который он уже видел мёртвым. Лань Ванцзи сказал: — Я поеду. Цзян Чэн резко поднял голову. — В Юньмэн? — Мм. — С чего вдруг? Лань Ванцзи посмотрел на Вэй Усяня. — Состояние Вэй Ина нестабильно. — О, — сказал Вэй Усянь слишком легко. — Теперь я официально опасный груз? — Да, — сказал Цзян Чэн. — Ты должен был возразить. — Не буду. Лань Ванцзи продолжил: — Нужен наблюдающий. — Лекарь? — язвительно спросил Цзян Чэн. — Якорь, — сказал Лань Ванцзи. Цзян Чэн замолчал. Вэй Усянь тоже. Потому что слово было слишком честным для обычного объяснения. Лань Ванцзи не смягчил его. — Брат поможет оформить. Цзян Чэн смотрел на него долго. В другое время он бы спорил. Сказал бы, что Юньмэн Цзян сам справится со своим учеником. Что им не нужен Лань, который будет ходить рядом и смотреть так, будто Вэй Усянь принадлежит его тревоге. Что это неприлично, неудобно, подозрительно и вообще раздражает. Но после сегодняшнего удара. После вопроса о ребёнке шицзе. После того, как Лань Ванцзи сказал «если спросишь сейчас, он ответит, потом сломается». Цзян Чэн только резко выдохнул. — Делайте что хотите. Вэй Усянь моргнул. — Это согласие? — Это не согласие. Это отсутствие сил спорить с двумя идиотами, которые всё равно сделают по-своему. — Очень похоже на согласие. — Замолчи. Лань Ванцзи кивнул. — Благодарю. Цзян Чэн поморщился. — Не благодарите меня. Мне от этого хуже. Вэй Усянь хотел пошутить. Очень хотел. Что его теперь сопровождают как редкую больную вазу. Что Лань Чжань едет в Юньмэн контролировать, чтобы он не бил больше женихов шицзе. Что Цзян Чэн просто боится остаться с ним один на один без ланьского успокоительного. Но слова не вышли. Потому что возвращение домой внезапно стало слишком большим. В Гусу были правила, кролики, домик без ручья, Лань Сичэнь с чистыми листами, Лань Чжань рядом, Цзян Чэн у двери. Всё ещё больно, всё ещё страшно — но здесь они хотя бы успели построить маленькое место, где боль можно было записывать. Юньмэн был домом. А дом он помнил в огне. Вэй Усянь посмотрел на Лань Ванцзи. Тот смотрел в ответ. Без обещания, что всё будет хорошо. Без лжи. Только рядом. — Ладно, — сказал Вэй Усянь тихо. — Домой так домой. Цзян Чэн сжал пальцы. Кажется, услышал в этом что-то неправильное. — Домой, — повторил он жёстче. — Не на казнь. Вэй Усянь улыбнулся. Мягко. Плохо. — Конечно. Лань Ванцзи не отвёл взгляда. И Вэй Усянь понял: Лань Чжань услышал тоже. Домой не значит безопасно. Но теперь он не поедет один. За окном кролики копошились в траве, совершенно не понимая, что их лекарский дворик скоро останется без самого проблемного пациента. На столе сохли правила. На руке Вэй Усяня белела свежая повязка. Где-то далеко, в другом ордене, шицзе ещё не знала, что один удар уже начал менять её жизнь. А впереди была Пристань Лотоса — живая, тёплая, полная голосов. И потому страшнее любой руины.