Песня, которую ты ещё не знаешь

Вэй Усяню снилось, что он падает. Не сразу в Луаньцзан. Сначала просто — вниз. Так странно устроена память: она не всегда приходит с именами, датами и объяснениями. Иногда она возвращает только ощущение, а остальное тело додумывает само. Воздух вырывается из лёгких. Мир становится слишком большим и слишком далёким. Небо уходит вверх так быстро, будто никогда не принадлежало тебе. Камни, тьма, чужие голоса, кровь во рту — всё неясно, рвано, без начала. Потом приходит понимание. Он падает долго. Так долго, что успевает сначала испугаться, потом разозлиться, потом понять, что помощь не опаздывает. Её просто не будет. Эта мысль была страшнее падения. Потому что к боли можно привыкнуть. К страху тоже. Даже к темноте, если она достаточно долго окружает со всех сторон. Но к этому — нет. К тому, что никто не придёт. Что сверху останется мир, в котором люди будут спорить, кто виноват, кто прав, кто должен был сделать иначе, кто заслужил, а кто нет. А внизу будет он. Тело, боль, мёртвая энергия и пустота, которая не спрашивает, готов ли человек стать чудовищем, если иначе не выживет. Вэй Усянь пытался вдохнуть. Не мог. Пытался позвать. Не знал кого. Цзян Чэн? Шицзе? Лань Чжань? Нет. В том времени он ещё не имел права звать Лань Чжаня так, будто тот придёт. И всё равно где-то в темноте имя стояло на языке. Не произнесённое. Слишком позднее. Слишком невозможное. Потом тьма ударила снизу. И Вэй Усянь проснулся. Домик был тихим. Слишком тихим. Так тихим, что первое мгновение Вэй Усянь не понял, где находится. Не Луаньцзан. Не пещера. Не чужая комната Мо Сюаньюя. Не берег после Водной бездны. Деревянная стена. Окно. Летняя ночь за ним. Слабый запах трав, бумаги и тёплой воды. За тонкой перегородкой — ровное дыхание Цзян Чэна, который упрямо остался ночевать поблизости, хотя весь день делал вид, что не собирается «караулить какого-то идиота». Рядом — Лань Ванцзи. Не спал. Конечно, не спал. Он сидел у низкого стола, как будто просто медитировал. Белые одежды в ночной полутьме казались почти серыми. На столе лежали листы: карта двух линий, список неизвестного, правила, которые уже начинали раздражать самим фактом существования. Не действовать одному. Не скрывать ухудшение состояния. Одиночная жертва — не решение. Постепенно — не значит одному. Лань Чжань тоже спит. Последняя строка была написана криво. Его рукой. Вэй Усянь помнил, как пальцы дрожали, когда он выводил её. Помнил взгляд Лань Ванцзи. Помнил своё собственное «ты обязан мне». Тогда это казалось почти смелым. Сейчас — невыносимым. Потому что Лань Чжань всё равно не спал. Потому что Вэй Усянь проснулся после Луаньцзана и первое, что увидел, — человека, который снова сидит рядом, прямой и неподвижный, будто если он моргнёт, мир отнимет Вэй Усяня обратно. Домик вдруг стал тесным. Не маленьким. Тесным. Одеяло казалось тяжёлым. Воздух — слишком мягким, слишком неподвижным. Забота вокруг — не спасением, а стенами, которые вот-вот сомкнутся над головой, как земля над могилой. Вэй Усянь закрыл глаза. Вдох. Выдох. Ещё. Не помогло. Тело всё ещё падало. Не здесь. Не сейчас. Но где-то внутри оно всё ещё падало, и каждый тихий предмет в комнате казался доказательством, что это падение никто не увидит. Он не собирался сбегать. Правда. Он просто хотел сесть. Потом — убрать одеяло. Потом — поставить ноги на пол. Потом — вдохнуть не этот воздух, а другой. Потом — выйти на минуту. Каждый шаг был маленьким и почти разумным. Вместе они назывались побегом. Вэй Усянь двигался тихо. Настолько тихо, насколько мог после смерти, воды, слабости и слишком многих людей, которые теперь почему-то решили, что имеют право замечать его дыхание. Лань Ванцзи не повернулся. Это было почти обидно. Потом Вэй Усянь понял: Лань Чжань не повернулся не потому, что не заметил. А потому что, возможно, сам на миг закрыл глаза. Не спал. Просто позволил себе один вдох не смотреть. Вэй Усянь должен был остановиться. Вернуться. Сесть на постель и сказать: «Лань Чжань, мне снился Луаньцзан». Он почти сделал это. Почти. Потом в памяти снова исчезла земля под ногами. И он вышел. Ночь в Облачных Глубинах была слишком красивой. Это тоже раздражало. Луна висела над крышами бледная, чистая, почти правильная. Дорожки лежали светлыми полосами. Бамбук шептал так мягко, будто никогда не слышал криков. Правила на камнях молчали, но даже молчание у них было осуждающим. Вэй Усянь шёл медленно. Не потому, что хотел быть осторожным. Потому что быстрее не получалось. Слабость всё ещё сидела в костях, как холодная вода. Память оставляла тело не совсем его собственным. После сна каждый шаг казался проверкой: земля есть? держит? не исчезнет? Держала. Пока. Он не думал, куда идёт. То есть думал, конечно. Вэй Усянь всегда думал, даже когда делал вид, что нет. Но думал не головой, а какой-то старой, упрямой частью себя, которая знала: если не можешь дышать в комнате — найди крышу. Если в груди слишком много мёртвого — найди вино. Если кто-то смотрит слишком бережно — уйди раньше, чем эта бережность станет ещё одной потерей. Ноги сами привели его к стене. К той самой. Вэй Усянь остановился внизу и посмотрел вверх. Первая встреча. Нет. Для него — первая встреча этого времени. Для Лань Чжаня — повторение, которое, наверное, било под рёбра с самой первой ночи. Стена. Луна. Вино. Юный Вэй Усянь, который не помнил и потому смеялся свободнее. Лань Ванцзи, который помнил всё и не мог назвать его по имени. Вэй Усянь вдруг почти разозлился. На стену. На луну. На время, которое так нагло расставляло старые вещи на старые места. На себя — за то, что пришёл именно сюда. Он всё равно поднялся. Медленно. Слишком медленно для Вэй Усяня, который когда-то мог взлететь на крышу так легко, будто гравитация была просто ещё одним правилом Гусу Лань, которое он не признавал. Теперь пришлось держаться за край, переждать головокружение, стиснуть зубы, пока мир не перестал качаться. — Позорно, — прошептал он самому себе. Ночь не ответила. Зато у стены, в тени выступа, что-то блеснуло. Вэй Усянь замер. Потом нагнулся и вытащил бутылку. Небольшую. Хорошо спрятанную. Слишком хорошо, чтобы её оставил случайный ученик, и слишком плохо, чтобы её не нашёл человек, который знал, где искать незаконные радости в законопослушном месте. Он посмотрел на печать. «Улыбка Императора». Вэй Усянь тихо рассмеялся. — Не-сюн, — пробормотал он, глядя на бутылку, — если это твоя забота, она незаконная. Бутылка ничего не ответила. Что было мудро. Вэй Усянь сел на стену, спиной к деревянной опоре, и некоторое время просто держал её в руках. Он знал. Конечно, знал. Вино не поможет. Даже хуже: вино могло размягчить края и без того разорванной памяти. Могло сделать «сейчас» и «тогда» опасно близкими. Могло вытащить из сна то, что он едва запер обратно. Он должен был вернуться. Должен был разбудить Лань Чжаня. Должен был написать на листе: если снится Луаньцзан — будить. Должен был быть разумным, потому что в комнате теперь было слишком много людей, которые почему-то решили, что его жизнь — не мелочь. Он сорвал печать. Запах вина ударил в нос — резкий, знакомый, почти весёлый. Не кровь. Не сырость Луаньцзана. Не лекарственные травы. Не вода. Вино. Нарушение. Юность. Горло обожгло первым глотком, и тело, предательское, благодарное, живое тело, сразу вспомнило: вот так тоже можно быть собой. Не больным. Не мёртвым. Не человеком с двумя линиями времени на бумаге. Просто Вэй Усянем, который сидит на стене Облачных Глубин и пьёт запрещённое вино под полной луной. Он сделал второй глоток. Совсем маленький. Почти. Где-то внизу послышался звук. Вэй Усянь не обернулся сразу. Улыбка сама легла на лицо. Слишком яркая. Слишком привычная. Слишком готовая защищаться. — Облачные Глубины запрещают алкоголь, — сказал Лань Ванцзи. Голос был ровным. Почти. Вэй Усянь поднял бутылку. — О, значит, хоть что-то не изменилось. Лань Ванцзи стоял у стены. В белом, с распущенной только наполовину ночной неподвижностью, без гуциня, без меча в руке, но таким видом, будто вся ночь сейчас держится на одном его дыхании. Луна освещала его лицо. И Вэй Усянь сразу понял: Лань Чжань не злится. Было бы легче, если бы злился. Если бы он сказал про правила. Про наказание. Про безрассудство. Про то, что Вэй Усянь опять делает глупости. С этим можно было бы играть. С этим можно было бы спорить. Лань Ванцзи смотрел не на бутылку. На край стены. На ноги Вэй Усяня. На расстояние до падения. — Сойди, — сказал он. Вэй Усянь улыбнулся шире. — Лань Чжань, ты уже однажды не смог забрать у меня «Улыбку Императора». Хочешь повторить? — Нет. — Нет? — Не повторить. Улыбка дрогнула. Вэй Усянь хотел сказать: «Ты стал совсем скучным». Хотел сказать: «Это же наша сцена, Лань Чжань». Хотел сказать что-нибудь глупое, чтобы луна снова стала луной, стена — стеной, вино — вином, а не очередным повторением, у которого под кожей прячется нож. Но Лань Ванцзи уже поднялся. Быстро. Слишком быстро. И остановился всего в нескольких шагах. — Вэй Ин, — сказал он. Имя ударило мягче, чем вода. Но точнее вина. — Я здесь, — сказал Вэй Усянь автоматически. И только потом понял, что это был ответ не на вопрос. Лань Ванцзи протянул руку. — Сойди. — Я не собирался падать. — Сойди. — Лань Чжань… — Прошу. Вот нечестное слово. Вэй Усянь закрыл глаза. Ещё миг он сидел на стене, с бутылкой в руке, с горечью вина на языке, с Луаньцзаном под кожей и лунным светом на ресницах. Потом протянул бутылку. Лань Ванцзи взял её. — Конфискуешь? — спросил Вэй Усянь. — Да. — По правилам? — Нет. Вэй Усянь открыл глаза. — Тогда почему? Лань Ванцзи смотрел прямо. — Потому что не лекарство. Вэй Усянь хотел рассмеяться. Не смог. Слишком честно. Он осторожно спустился со стены. Лань Ванцзи не помогал, пока Вэй Усянь сам не поставил ногу на выступ. Только тогда его рука сомкнулась на запястье. Резко. Не больно — почти. Но слишком быстро. Слишком испуганно. Вэй Усянь замер. Лань Ванцзи тоже. Пальцы на его запястье дрожали. Едва. Почти незаметно. Но Вэй Усянь видел. Конечно, видел. Он сразу хотел пошутить. — Лань Чжань, если хотел подержаться за руку, мог сказать. Слова уже почти вышли. Почти. Потом Лань Ванцзи сказал: — Я не знал, куда ты ушёл. И всё сломалось. Не громко. Просто вся шутка внутри Вэй Усяня стала пеплом. Он хотел сказать: «Я бы вернулся». Не сказал. Потому что однажды уже не вернулся. Не сразу. Не к Лань Чжаню. Не живым. Рука Лань Ванцзи всё ещё держала его запястье. Пальцы стояли на пульсе. Вэй Усянь понял, что Лань Чжань не просто держит — проверяет. Слишком жадно, слишком молча, словно пульс может исчезнуть от одного неверного вдоха. — Лань Чжань, — сказал он тихо. Лань Ванцзи не отпустил. — Я проснулся, — начал Вэй Усянь. И замолчал. Ночь вокруг была слишком похожа на прошлую. Полная луна. Стена. Вино. Они двое. Только теперь слова были другими. — Мне снилось, что я падаю, — сказал он. Пальцы Лань Ванцзи на его запястье сжались. — Куда? Вэй Усянь улыбнулся. Плохо. Криво. — Вниз. Обычно падают туда. — Вэй Ин. Имя не позволило спрятаться. Улыбка треснула. — В Луаньцзан. Лань Ванцзи побледнел. Даже в лунном свете это было видно. Он не спросил «что ты видел». Не спросил «когда». Не спросил «как». Потому что знал. Или знал достаточно. Вэй Усянь сглотнул. Вино теперь казалось слишком резким во рту. — Там никто не пришёл, — сказал он очень тихо. — Я проснулся и подумал, что если останусь в домике, меня снова закопает. Лань Ванцзи не двигался. — Здесь? — спросил он. Вэй Усянь смотрел на их руки. На пальцы, всё ещё стоящие на пульсе. — В себе. Это признание оказалось самым трудным. Не «мне страшно». Не «мне больно». А именно это: что иногда он сам внутри себя становится местом, где можно задохнуться. Лань Ванцзи закрыл глаза. Вэй Усянь вдруг увидел не Ханьгуан-цзюня, не непоколебимого Ланя, не тихую опору. Человека. Который месяц боялся сказать имя. Который вытаскивал его из воды. Который не спал. Который сидел рядом каждую ночь и, видимо, каждый раз думал: если я закрою глаза, он уйдёт туда, откуда я не успею позвать. — Когда ты спал? — спросил Вэй Усянь. Лань Ванцзи открыл глаза. — Спал. — Не ври. Я только что пил незаконное вино на крыше, но даже я лгу лучше. — Вэй Ин. — Когда? Тишина. Лань Ванцзи посмотрел в сторону. И это было таким явным ответом, что Вэй Усянь почти разозлился. Не на него. На себя. На Луаньцзан. На тринадцать лет. На воду. На всех, кто когда-то оставил Лань Чжаня выживать так, будто выживание — это просто продолжать стоять. — Ты не можешь спасать меня так, будто сам не обязан выжить, — сказал Вэй Усянь. Лань Ванцзи посмотрел на него. — Обязан? Слово было тихим. Почти детским в своей прямоте. Вэй Усянь почувствовал, как грудь сжалась. — Да, — сказал он. — Мне. Лань Ванцзи ничего не ответил. Но пальцы на его запястье наконец чуть ослабли. Не отпустили. Просто перестали проверять так, будто смерть уже стоит между ними. Вэй Усянь осторожно повернул руку и сам коснулся его запястья в ответ. Там тоже бился пульс. Ровный. Нет. Не ровный. Лань Чжань тоже был живой. Не каменный. Не непобедимый. Не созданный, чтобы бесконечно удерживать чужое падение. — Я здесь, — сказал Вэй Усянь. — Мм. — Нет. Не «мгм». Повтори. Лань Ванцзи замер. Вэй Усянь смотрел на него упрямо. — Повтори, Лань Чжань. Пауза. — Ты здесь, — сказал Лань Ванцзи. — Да. И ты тоже. Лань Ванцзи закрыл глаза. Вэй Усянь стоял рядом с ним на той самой стене, где всё когда-то началось заново и неправильно, и впервые за эту ночь чувствовал не падение, а землю под ногами. Не потому, что страх ушёл. Не ушёл. Потому что рядом с ним был человек, который тоже боялся. И это почему-то делало страх менее похожим на бездну. — Пойдём, — сказал Вэй Усянь. Лань Ванцзи открыл глаза. — Мм. — И бутылку не выбрасывай. Взгляд стал строгим. — Вэй Ин. — Не пить! — поспешно сказал Вэй Усянь. — Улика. Против Не-сюна. Пауза. — Мм. — Ты согласен? — Возможно. — Лань Чжань, иногда ты страшнее всех. — Пойдём. Цзян Чэн ждал у двери домика. Конечно. Он стоял в ночной одежде, с накинутым поверх халатом, с растрёпанными волосами и лицом человека, который уже мысленно убил всех участников событий, но пока не решил порядок. Когда он увидел их, сначала открыл рот. Потом увидел бутылку в руке Лань Ванцзи. Потом лицо Вэй Усяня. Потом лицо Лань Ванцзи. И закрыл рот. Это было нехорошо. Если Цзян Чэн молчал до крика, значит, крик будет большой. — Ты пил, — сказал он наконец. Вэй Усянь попытался улыбнуться. — Немного. — Немного. — Совсем чуть-чуть. — У тебя душа держится на честном слове, а ты решил залить её вином? Вэй Усянь поморщился. — Если формулировать так, звучит неудачно. — Потому что это и было неудачно! — Тише, — сказал Лань Ванцзи. Цзян Чэн резко повернулся к нему. — А ты. Когда ты вообще спал? Лань Ванцзи замолчал. Вэй Усянь почти гордо посмотрел на Цзян Чэна. — Вот. — Не «вот»! — Цзян Чэн ткнул пальцем сначала в него, потом в Лань Ванцзи. — Один сбегает пить после кошмара, второй делает вид, что он каменная статуя и сон ему не нужен. Отлично. Просто прекрасно. У нас не один пациент, а два. — Я не пациент, — сказал Лань Ванцзи. — Конечно. Ты просто выглядишь так, будто тебя тоже надо положить рядом и запретить двигаться. Вэй Усянь не удержался: — Цзян Чэн, если ты сейчас уложишь Лань Чжаня, я запомню этот день как лучший. — Ты сейчас сам ляжешь. — Уже иду. — Не шутить! Вэй Усянь замолчал. Потому что Цзян Чэн сказал это не раздражённо. Испуганно. Лань Ванцзи тоже услышал. Ночь вдруг стала слишком тесной уже в дверях. Цзян Чэн выдохнул, провёл рукой по лицу и сказал тише: — Что случилось? Вэй Усянь посмотрел в сторону. — Сон. — Какой? — Луаньцзан, — сказал Лань Ванцзи. Цзян Чэн застыл. Он ещё не знал всех деталей. Не знал, что именно случилось там. Не знал, чем Луаньцзан станет для Вэй Усяня. Но слово уже было на карте. В закрытых строках. В тех местах, куда Вэй Усянь не давал смотреть. И этого было достаточно, чтобы Цзян Чэн понял: это не просто кошмар. — И ты пошёл пить, — сказал он. Вэй Усянь тихо ответил: — Я пошёл не думать. Цзян Чэн сжал челюсть. — Помогло? Пауза. — Нет. — Хорошо. Вэй Усянь поднял глаза. — Хорошо? — Значит, в следующий раз не будешь делать вид, что это лекарство. Лань Ванцзи поднял бутылку. — Не лекарство. — Вот, — сказал Цзян Чэн. — Хоть одна разумная мысль. Вэй Усянь пробормотал: — Вы оба сегодня особенно дружны против меня. — Привыкай, — сказал Цзян Чэн. — Кто вообще оставляет вино в Облачных Глубинах? Вэй Усянь и Лань Ванцзи одновременно замолчали. Цзян Чэн медленно прищурился. — Кто? Вэй Усянь вздохнул. — Человек с плохим чувством направления. — Не Хуайсан, — сказал Цзян Чэн сразу. Лань Ванцзи: — Мм. Цзян Чэн коротко, зло рассмеялся. — Я его тоже найду. — В очередь, — сказал Вэй Усянь. — Ты не в том положении, чтобы занимать очередь на убийство. — Я хотел только поговорить. — Ты всегда так говоришь. Лань Ванцзи посмотрел на бутылку. — Завтра. Вэй Усянь повернулся к нему. — Ты собираешься говорить с Не-сюном? — Мм. — Лань Чжань, если ты молча покажешь ему бутылку, он признаётся во всех грехах, даже которых не совершал. — Хорошо. Цзян Чэн неожиданно кивнул. — Отличный план. — Вы оба ужасны, — сказал Вэй Усянь. — Лежать, — сказал Цзян Чэн. — Да-да. — Вэй Усянь. Он послушно вошёл внутрь. Это, возможно, окончательно убедило Цзян Чэна, что ночь была плохой. В домике было тепло. Уже не тесно. Или, может быть, Вэй Усянь просто слишком устал, чтобы сопротивляться стенам. Он сел на постель, но не лёг сразу. Лань Ванцзи поставил бутылку на стол, далеко от края. Цзян Чэн посмотрел на неё так, будто она сама была виновата во всех бедах, а потом достал чистый лист. — Пиши, — сказал он. Вэй Усянь моргнул. — Ты кому? — Ему. Лань Ванцзи посмотрел на Цзян Чэна. Цзян Чэн не дрогнул. — У тебя почерк ровнее. А у этого руки дрожат. — Цзян Чэн, — сказал Вэй Усянь, — какая нежность. — Молчи, пока я ещё не передумал и не написал сам. Будет некрасиво, но зло. — Иногда это лучше. — Я знаю. Лань Ванцзи взял кисть. Некоторое время они молчали. Потом Цзян Чэн сказал: — Первое. Если снится Луаньцзан — будить. Вэй Усянь дёрнулся. — Цзян Чэн… — Нет. Пиши. Лань Ванцзи смотрел на Вэй Усяня. Не писал. Ждал. Вот это было хуже. То, что они теперь ждали его согласия даже на правила против его побегов. Вэй Усянь закрыл глаза. Луаньцзан всё ещё стоял где-то внутри. Но теперь рядом с ним стояли Лань Чжань на стене и Цзян Чэн у двери. — Пиши, — сказал он. Лань Ванцзи написал: Если снится Луаньцзан — будить. Цзян Чэн продолжил: — Если плохо — не сбегать. Вэй Усянь слабо усмехнулся. — Общая формулировка. — Потому что ты найдёшь лазейку. — Несправедливо. — Правда. Лань Ванцзи написал: Если плохо — не сбегать. — Вино не лекарство, — сказал Лань Ванцзи сам. Вэй Усянь посмотрел на него. — Даже немного? Лань Ванцзи поднял глаза. Вэй Усянь поднял руки. — Понял. Плохая шутка. Кисть вывела: Вино не лекарство. Цзян Чэн хмыкнул. — Дописать: особенно украденное, спрятанное, найденное ночью и выпитое на крыше. — Это уже не правило, это обвинительный акт. — Хорошо звучит. Лань Ванцзи, к удивлению Вэй Усяня, не дописал. Но и не вычеркнул возможность. Вэй Усянь указал на бутылку. — Тогда ещё: Не Хуайсану не доверять стены. Цзян Чэн сразу сказал: — Пиши. Лань Ванцзи посмотрел на них обоих. — Не нужно. — Нужно, — сказал Цзян Чэн. — Очень нужно, — добавил Вэй Усянь. — Это практическое наблюдение. После долгой паузы Лань Ванцзи написал: Проверить тайники у стены. Вэй Усянь возмутился: — Это не то же самое! — Лучше, — сказал Лань Ванцзи. Цзян Чэн скривился. — Слишком вежливо, но ладно. Потом настала тишина. Вэй Усянь посмотрел на строку, которая уже была написана раньше. Лань Чжань тоже спит. И понял, что этого недостаточно. Потому что Лань Чжань мог «спать» сидя. Мог «пытаться». Мог закрыть глаза на один вдох и считать это выполненным обещанием. Лани опасно хорошо умели делать вид, что исполнили правило, сохранив его смысл нетронутым где-то далеко. Вэй Усянь тихо сказал: — Допиши. Лань Ванцзи поднял взгляд. — Что? — Лань Чжань тоже спит. Это не просьба. Цзян Чэн одобрительно кивнул. — Вот это хорошая формулировка. Лань Ванцзи не писал. Вэй Усянь смотрел на него. — Ты же сам видел. Я не могу… — Он запнулся. — Я не смогу удержаться, если ты будешь разрушаться рядом и говорить «мгм», будто это ответ. Лань Ванцзи молчал. — Ты хочешь, чтобы я будил тебя, если мне снится Луаньцзан? — Мм. — Тогда я хочу, чтобы ты спал, если ночь не требует от тебя держать мир руками. — Требует. Вэй Усянь почувствовал, как внутри всё сжалось. — Нет. Лань Ванцзи посмотрел на него. Вэй Усянь повторил: — Нет. Не всё время. Не каждую ночь. Не каждый мой вдох. Цзян Чэн неожиданно сказал: — Если он исчезнет, пока ты спишь, я тебя разбужу. Оба повернулись к нему. Цзян Чэн выглядел злым, но не отвёл взгляда. — Что? Я всё равно здесь. И я тоже не хочу, чтобы он опять куда-то ушёл. Но если ты свалишься от бессонницы, пользы будет ещё меньше. Вэй Усянь тихо сказал: — Цзян Чэн… — Не смотри на меня так. Я всё ещё зол. — На кого? — На всех. — Справедливо. Лань Ванцзи очень медленно опустил кисть к бумаге. И написал: Лань Чжань тоже спит. Это не просьба. Строка получилась ровной. Слишком ровной. Вэй Усянь смотрел на неё, пока глаза не начали слипаться. Только тогда Лань Ванцзи сказал: — Ложись. — А ты? — Здесь. — Нет. Лань Ванцзи замер. Вэй Усянь похлопал рукой по краю постели. Потом, сообразив, что это может прозвучать слишком резко для Цзян Чэна и слишком много для нынешнего времени, добавил: — Или рядом. На циновке. Где угодно. Но не за столом. И не «медитировать». Спать. Цзян Чэн скрестил руки. — Я прослежу. — Ты наслаждаешься властью. — Очень. Лань Ванцзи выглядел так, будто весь мир объединился в неправильном направлении. Но спорить не стал. Это было настолько неожиданно, что Вэй Усянь сразу насторожился. — Ты правда согласился? — Мм. — Подозрительно. Цзян Чэн сказал: — Не спугни. Лань Ванцзи сел рядом. Не на постель — конечно, нет, для этого нынешний мир всё ещё был слишком сложен, слишком полон чужих глаз, даже если в комнате были только Цзян Чэн и кролики за окном. Но на циновку рядом, так близко, что Вэй Усянь мог видеть его профиль в ночной тени. Цзян Чэн задул лишнюю лампу. Осталась одна. Мягкая. Домик стал тише. Но теперь тишина была не землёй над могилой. Скорее одеялом, которое кто-то держит с другой стороны. Вэй Усянь лёг. Лань Ванцзи сидел ещё прямо. — Лань Чжань, — прошептал Вэй Усянь. — Мм. — Это не сон. Пауза. — Знаю. — Тогда ложись хотя бы спиной к стене. Ты выглядишь так, будто охраняешь императора. — Ты не император, — пробормотал Цзян Чэн из темноты. Вэй Усянь улыбнулся. — Но важный. Цзян Чэн не ответил. Лань Ванцзи наконец откинулся к стене, закрыл глаза. Не сон. Но попытка. Для начала сойдёт. Вэй Усянь лежал и слушал его дыхание. Сначала оно было слишком ровным — нарочно. Потом медленно стало настоящим. Не глубоким, не спокойным полностью, но уже не тем безупречным молчанием человека, который держит себя за горло, чтобы не выдать страх. Вэй Усянь вдруг понял, как это страшно. Слушать. Ждать, не собьётся ли дыхание. Не исчезнет ли. Не придётся ли звать. Он думал, что самое страшное — падать одному. Оказалось, почти так же страшно — стоять наверху, внизу, рядом, где угодно, и не знать, успеешь ли поймать того, кого любишь. Он чуть повернул голову. Лань Ванцзи сидел рядом с закрытыми глазами. Цзян Чэн у стены делал вид, что не караулит. На столе лежала конфискованная бутылка, улика против Не Хуайсана и плохого лечения. А на листе сохли новые строки: Если снится Луаньцзан — будить. Если плохо — не сбегать. Вино не лекарство. Проверить тайники у стены. Лань Чжань тоже спит. Это не просьба. Вэй Усянь закрыл глаза. В эту ночь он впервые понял: быть найденным — не конец заботы. Иногда после этого нужно ещё остаться. Дождаться, пока тот, кто нашёл, перестанет дрожать. И не уходить снова только потому, что сам испугался темноты.