Песня, которую ты ещё не знаешь

Ночью Вэй Усянь снова проснулся от воды. Это уже начинало казаться личной враждой. Вода могла быть где угодно: в ручье за стеной, в каменных желобах после вечерней сырости, в маленьких лужицах между плитами, в чаше у дорожки, в капле, которая слишком долго держалась на краю крыши, прежде чем упасть. Она могла быть даже там, где её не было вовсе: на сухой бумаге, в чужом отражении, в темноте под веками, в голосах, которые звучали так, будто пришли из глубины. И каждый раз она находила его. Сегодня дождя не было. Вечером воздух стоял тяжёлый, летний, влажный, но небо так и не разразилось новой грозой. Облачные Глубины к ночи затихли, камни успели остыть, в комнате было сухо, тихо и почти тепло. Вэй Усянь всё равно проснулся с ощущением, что лежит на дне. Не в воде даже. Под ней. Как будто вода уже прошла сверху, закрылась, приняла форму мира, а он остался ниже, в месте, где звуки приходят поздно, имена искажаются, а собственное дыхание нужно вспоминать отдельно. Он открыл глаза. Потолок. Тёмные балки. Слабый лунный свет. Гостевая комната Гусу Лань, где всё было слишком аккуратно для того, чтобы в ней можно было красиво умереть от отсутствия сна. — Нет, — сказал Вэй Усянь потолку. Потолок промолчал. — Вот именно, — пробормотал он. — Сегодня мы не тонем. Он сел. Голова немедленно напомнила, что такое было плохой идеей. В висках разошлась тупая боль, не резкая, но настойчивая, будто кто-то всю ночь держал внутри черепа мокрый камень и теперь решил перевернуть его другой стороной. Вэй Усянь зажмурился, переждал, потом осторожно вдохнул. Холодно. Опять. Лето, поздняя ночь, комната без сквозняка — а руки холодные так, будто он держал их в ручье до онемения. Он спрятал пальцы в рукава. Потом рассердился и вытащил обратно. Потом снова спрятал. — Прекрасно, — сказал он себе тихо. — Очень мужественная борьба с рукавами. Если кто-нибудь увидит, пусть обязательно сложит об этом балладу. Смеяться не хотелось. И это было плохим знаком. Обычно Вэй Усянь мог рассмешить хотя бы себя. Даже если никого больше. Даже если Цзян Чэн стоял рядом с лицом человека, которому Небо выдало худшего старшего брата в обмен на какие-то прошлые грехи. Даже если Лань Цижэнь смотрел так, будто Вэй Усянь был не учеником, а живым доказательством необходимости новых правил. Даже если Лань Ванцзи молчал рядом так глубоко, что хотелось бросить в это молчание камень и посмотреть, пойдут ли круги. Но сейчас внутри было слишком тихо. И в этой тишине всё ещё дрожал сон. Он почти не помнил его. Только фрагменты. Белая лента в воде. Чужое лицо — нет, не чужое, просто не его, и от этого хуже. Мальчик в золоте, стоящий далеко, с колючими глазами, которые почему-то были похожи на Цзян Чэна в худшие моменты и на шицзе в самые больные. Детский голос: *Ты опять уходишь? * И другой голос. Мягче. Старше. Не детский. Тёплый. С лёгкой, почти доброй насмешкой: *Старший Вэй снова делает вид, что всё хорошо? * Вэй Усянь резко поднял голову. В комнате никого не было. Разумеется. Но от этого стало не легче. Потому что он помнил этот голос яснее остальных. Не слово в воде. Не крик. Не обрывок. Именно голос — спокойный, молодой, сдержанный, но живой. Он звучал так, как, наверное, должен был звучать хороший ученик Гусу Лань, если бы в нём оставили достаточно тепла, чтобы не превратиться в ходячее правило. И почему-то этот голос не пугал. В этом была главная проблема. Если бы он пугал, Вэй Усянь мог бы отмахнуться. Сказать: проклятие, нечисть, плохой сон, голова решила окончательно стать самостоятельной и завела себе хор. Страшное — это удобно. Со страшным можно драться. Но этот голос… От него стало больно. Не от угрозы. От нежности. Как будто незнакомый человек посмотрел на него и сразу простил за то, чего Вэй Усянь ещё не совершал. Это было невыносимо. Он поднялся. На этот раз медленнее. Оделся, накинул верхний слой одежды, потом ещё один, потому что гордость гордостью, а мёрзнуть среди ночи без зрителей было глупо. Всё равно никто не увидит. А если увидит, Вэй Усянь скажет, что в Гусу Лань правила такие холодные, что им нужна дополнительная ткань. Он вышел в коридор. Облачные Глубины ночью были почти красивыми. Почти — потому что Вэй Усянь был всё ещё недоволен этим местом из принципа. Но если забыть про правила, лекции, наказания и еду, которую можно было использовать как метод духовного смирения, оставались белые стены в лунном свете, мокрая после вечерней росы трава, тёмные сосны, лёгкий запах воды и камня. Он не пошёл к ручью. Очень благоразумно. Он сказал себе это три раза. Не к ручью. Не к воде. Не туда, где голоса становятся громче. Поэтому ноги сами привели его к кроликам. Это было лучше. Кролики, по крайней мере, были настоящими. Вэй Усянь проверял это уже несколько раз. Они оставляли шерсть на рукавах, пытались жевать ткань, толкались носами в пальцы, выглядели недовольными, если трава была недостаточно свежей, и однажды один из них укусил Вэй Усяня за край пояса с таким выражением, будто исполнял волю Неба. Галлюцинации, насколько он знал, редко обладали настолько практичным аппетитом. Он сел у ограждения, подтянул колени к груди и спрятал руки в рукавах. Один кролик спал. Второй бодрствовал, как настоящий страж Облачных Глубин, только мягче и с более разумным отношением к жизни. Он подошёл ближе, обнюхал подол Вэй Усяня и, видимо, решил, что тот достаточно безвреден для ночного сосуществования. — Спасибо за доверие, — прошептал Вэй Усянь. — Я тоже считаю, что из всех присутствующих ты самый здравомыслящий. Кролик сел рядом. Вэй Усянь осторожно коснулся его шерсти. Тёплый. Живой. Маленький. Он закрыл глаза. Не для сна. Просто чтобы на секунду меньше держать лицо. Ночью, рядом с кроликом, без Цзян Чэна, Не Хуайсана, Лань Сичэня и Лань Ванцзи, можно было позволить себе быть чуть менее прекрасным, чуть менее громким, чуть менее уверенным, что всё это — просто усталость. Иногда казалось, что он не один в собственной голове. Вот так. Если сказать просто, без красивостей. Не «я слышу голоса», потому что это звучит как начало очень плохой истории. Не «у меня видения», потому что видения должны быть у пророков, мудрецов или людей, у которых достаточно свободного времени, чтобы сидеть в пещере и говорить загадками. Не «я схожу с ума», потому что это звучало слишком окончательно. А именно так: Иногда кажется, что я не один в своей голове. И самое страшное было не в том, что кто-то там есть. А в том, что иногда этот кто-то казался ближе, чем он сам. Вэй Усянь открыл глаза. Перед ним, по ту сторону ограждения, стоял юноша в белом. Не Лань Ванцзи. Не Лань Сичэнь. Не кто-то из учеников, которых Вэй Усянь уже успел запомнить и мысленно распределить по степени скучности. Этот был другим. На вид — чуть старше нынешних учеников, но не взрослый так, как взрослым был Лань Цижэнь, и не спокойный так, как Лань Сичэнь. В нём было что-то мягкое и собранное одновременно. Белые одежды, лобная лента, спокойная осанка. Лицо доброе, открытое, слишком светлое для ночи. И глаза… Вэй Усянь не знал эти глаза. Но сердце отозвалось так, будто знало. Юноша смотрел на него с тёплой, почти виноватой улыбкой. — Старший Вэй, — сказал он мягко, — вы опять сидите ночью на холодном камне и делаете вид, что это хороший план? Вэй Усянь не вскочил. Не закричал. Не потянулся за Суйбянем. И это было самым странным. Он просто сидел, смотрел на незнакомого Ланя, которого не могло быть здесь, и почему-то не хотел, чтобы тот исчез. — Ты кто? — спросил он хрипло. Юноша улыбнулся чуть сильнее. Не насмешливо. По-доброму. Будто вопрос был больным, но не неожиданным. — Тот, кто должен был спросить это первым. Вэй Усянь нахмурился. — Что? — Ничего, — сказал юноша и опустил взгляд на кролика у его колена. — Они всё ещё любят вас. «Всё ещё.» Вэй Усянь почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. — Ты меня знаешь? Юноша не ответил сразу. Ветер прошёл по траве. Лунный свет на миг стал ярче, и Вэй Усянь вдруг заметил: край белых одежд юноши не касается травы. Не совсем. Будто он стоит здесь и не стоит. Будто мир не решил, можно ли ему иметь вес. — Знаю, — сказал юноша наконец. — Но, возможно, не так, как вы думаете. — А я, по-твоему, сейчас много думаю? Тёплый смешок. Тихий. Ужасно знакомый, хотя быть знакомым не мог. — Вы всегда много думаете. Просто предпочитаете, чтобы все считали наоборот. Вэй Усянь замолчал. Это было нечестно. Так с ним мог говорить человек, который видел его не один день. Не два. Не неделю странных переписываний правил. Человек, который знал, где заканчивается шутка и начинается спрятанное. Лань Ванцзи говорил так иногда. Коротко. Резко. Словно пытался не сказать слишком много. Этот юноша говорил мягче. Но тоже знал. — Ты из ордена Лань? — спросил Вэй Усянь. Юноша опустил глаза на свою одежду с лёгкой улыбкой. — Похоже на то. — Не шути со мной. Это моя работа. — Простите. Он сказал это так искренне, что Вэй Усянь почти растерялся. — И ещё вежливый, — пробормотал он. — Конечно. Моя голова решила выдать мне самого воспитанного призрака в мире. Юноша посмотрел на него с такой внезапной нежностью, что Вэй Усянь стало трудно дышать. — Вы не сходите с ума, — сказал он. Вэй Усянь замер. Кролик у его колена шевельнулся. Где-то далеко капнула вода. — Я это сказал вслух? — спросил Вэй Усянь. — Нет. — Тогда это невежливо. — Простите, — снова сказал юноша. — Прекрати извиняться. От этого хуже. — Хорошо. Он стоял перед ним, мягкий и невозможный, и Вэй Усянь вдруг понял: он не боится. Ему холодно. Голова болит. Сердце бьётся слишком быстро. Где-то внутри всё ещё живёт вопрос мальчика в золоте, обида, детский плач, чужое лицо в воде. Но этого юношу он не боится. От него больно. Но не страшно. — Почему ты так на меня смотришь? — спросил Вэй Усянь. Юноша чуть наклонил голову. — Как? — Как будто… — Вэй Усянь запнулся. Как будто рад меня видеть. Как будто скучал. Как будто я сделал что-то хорошее. Как будто уже простил. Он не смог сказать. Юноша, кажется, понял всё равно. — Потому что вы здесь, — сказал он просто. Вэй Усянь сжал пальцы в рукавах. — Где «здесь»? Юноша посмотрел на него, и улыбка стала грустнее. — В своём теле. Холод прошёл по спине Вэй Усяня так резко, что он почти перестал чувствовать руки. — Что это значит? Юноша открыл рот. И в этот момент где-то за стеной вода в желобе тихо сорвалась вниз. Кап. Звук оказался слишком громким. Мир дрогнул. Лицо юноши размылось, как отражение в воде. — Стой, — выдохнул Вэй Усянь. — Подожди. Как тебя зовут? Юноша попытался ответить. Вэй Усянь видел движение губ. Сы… Нет. Звук не дошёл. Или дошёл, но вода забрала его раньше, чем разум успел понять. Сы… чж… Лунный свет дрогнул. Кролик у колена Вэй Усяня толкнулся носом в его руку. Юноша исчез. Просто исчез. Как будто его никогда не было. Вэй Усянь сидел неподвижно. Долго. Очень долго. Потом медленно выдохнул и понял, что всё это время почти не дышал. — Нет, — сказал он. Не юноше. Не воде. Себе. — Нет, ты не можешь просто так появиться, сказать такое и исчезнуть. Это невежливо даже для галлюцинации. Кролик шевельнул ушами. — Не смотри на меня так. Ты тоже видел. Кролик, к сожалению, не подтвердил. И не опроверг. Вэй Усянь хотел подняться. Не смог сразу. Слабость накатила внезапно, тяжёлая, липкая, как мокрая ткань. Голова закружилась, пальцы окончательно онемели, а в груди вдруг снова появилась та задержка — короткая, страшная пауза, как будто тело на мгновение забыло ответить душе. Он вцепился в край ограждения. — Нормально, — прошептал он. — Всё нормально. Просто ночной воспитанный Лань, который знает меня лучше, чем должен, и считает, что я в своём теле. Совершенно обычная ночь. — Вэй Усянь. Голос Лань Ванцзи прозвучал из темноты. На этот раз Вэй Усянь почти не удивился. Конечно. Кто ещё должен появиться после видения невозможного Ланя, если не самый невозможный Лань из всех настоящих? Он повернул голову. Лань Ванцзи стоял у дорожки. В белом. С распущенным вокруг него лунным светом. С лицом, которое сначала было тревогой, а потом, когда он увидел, как Вэй Усянь держится за ограждение, стало чем-то гораздо более глубоким. Болью. Виной. Страхом. Всем сразу. — Ты опять не спишь, — сказал Вэй Усянь, потому что так было проще. Лань Ванцзи подошёл. Не быстро. Очень осторожно. Как к раненому животному, которое может испугаться слишком резкого движения. Вэй Усянь почти рассердился. Почти. Но сил не хватило. — Ты дрожишь, — сказал Лань Ванцзи. — Ночь. Камни. Кролики не греют достаточно хорошо. Лань Ванцзи остановился рядом. — Что видел? Вэй Усянь поднял на него взгляд. И вдруг понял, что не хочет врать. Это было ужасно. Опасно. Почти так же страшно, как говорить правду. Но после юноши в белом, после его мягкого «вы не сходите с ума», ложь показалась слишком тяжёлой. Будто если он снова скажет «ничего», то окончательно останется один в собственной голове. А Лань Ванцзи однажды сказал: когда один — плохо. Вэй Усянь сглотнул. — Ланя, — сказал он. Лань Ванцзи замер. Не сильно. Но Вэй Усянь уже видел в нём такие мелочи. — Не тебя, — продолжил он. — И не Цзэу-цзюня. Молодого. Взрослого, но… молодого. Очень спокойного. Очень правильного. Но не скучного. Лань Ванцзи не дышал. Или дышал так тихо, что Вэй Усянь не слышал. — Он смеялся надо мной, — сказал Вэй Усянь. — По-доброму. Сказал, что я снова сижу ночью на холодном камне и делаю вид, что это хороший план. Губы Лань Ванцзи чуть дрогнули. Не улыбка. Ни в коем случае. Скорее боль, которая почти вспомнила улыбку и не смогла. Вэй Усянь смотрел на него. — Ты знаешь, кто это. Это не был вопрос. Лань Ванцзи закрыл глаза. На один вдох. Когда открыл, взгляд был ровным. Слишком ровным. — Возможно. Вэй Усянь тихо рассмеялся. — Опять «возможно». Ты невыносим. Лань Ванцзи молчал. — Он сказал, что знает меня, — продолжил Вэй Усянь уже тише. — И что я не схожу с ума. А потом… потом сказал, что я здесь. В своём теле. Слова прозвучали в ночи слишком громко. Лань Ванцзи побледнел. Вэй Усянь сам услышал, как это звучит. В своём теле. Как будто мог быть не в своём. Как будто это уже случалось. Как будто вся эта странность последних недель — не болезнь, не проклятие, не усталость, а что-то настолько неправильное, что даже мыслить о нём хотелось осторожно, с краю. Он сжал рукава. — Лань Ванцзи, — сказал он, и голос вдруг стал почти чужим, слишком тихим для него. — Иногда мне кажется, что я не один в своей голове. Лань Ванцзи не перебил. Не шагнул ближе. Не сказал «нет». И это помогло продолжить. — Не всё время. Не так, чтобы… — Вэй Усянь усмехнулся, но звук вышел слабым. — Не так, чтобы я уже начал вести собрания с невидимыми людьми. Хотя, если честно, один из них был бы очень плохим участником собрания, он всё время возмущается и, кажется, очень уважает какого-то Ханьгуан-цзюня. Лань Ванцзи закрыл пальцы в рукаве. — Ещё? Вэй Усянь посмотрел на кролика. Так было легче. — Ребёнок. Иногда маленький. Зовёт меня Сянь-гэ. Иногда я слышу плач. Иногда… мальчик в золоте. Он злится на меня. Спрашивает, почему я опять ухожу. Голос сорвался на последнем слове. Вэй Усянь ненавидел это. Сразу же попытался улыбнуться. — Невоспитанные у меня галлюцинации. Один спорит, второй обвиняет, третий смеётся. Ни одного, который бы просто сказал: «Вэй-сюн, ты великолепен, продолжай». — Это не делает тебя опасным, — сказал Лань Ванцзи. Вэй Усянь перестал улыбаться. Сразу. Потому что Лань Ванцзи снова ответил не на шутку. А на страх под ней. — Ты не знаешь, — сказал Вэй Усянь. — Знаю достаточно. — Ты постоянно говоришь это. «Достаточно». Достаточно для чего? Лань Ванцзи смотрел на него. В лунном свете его лицо казалось почти неподвижным, но Вэй Усянь уже знал: это не отсутствие чувства. Это слишком много чувства, удержанного так крепко, что снаружи остаются только белые костяшки пальцев. — Чтобы не отступить, — сказал Лань Ванцзи. Вэй Усянь не ответил. Не смог. Где-то рядом кролик продолжил жевать траву с оскорбительным спокойствием. Ночь была тихой. Вода в желобах больше не капала. Луна лежала на белой стене, как тонкий слой инея, хотя лето уже стояло у дверей. Вэй Усянь снова почувствовал холод. Он не хотел, чтобы Лань Ванцзи заметил. Конечно, тот заметил. — Можно? — спросил Лань Ванцзи. Вэй Усянь поднял голову. — Что можно? — Проверить пульс. Вэй Усянь застыл. Не потому, что предложение было странным. Хотя оно было странным. Очень странным. Кто вообще посреди ночи у кроликов так вежливо спрашивает разрешения проверить пульс у человека, который только что признался, что слышит голоса? Нет. Дело было не в странности. Дело было в «можно». Лань Ванцзи не потянулся сам. Не схватил, не решил за него, не сделал из тревоги право. Просто спросил. И от этого Вэй Усяню стало почти больно. За последние дни слишком многое происходило с ним без разрешения. Голоса приходили, когда хотели. Вода показывала, что хотела. Тело мёрзло, слабело, отвечало с задержкой. Песня срывалась с губ раньше мысли. Даже собственные сны больше не спрашивали, хочет ли он видеть чужие лица. А Лань Ванцзи спросил. Можно? Вэй Усянь смотрел на его руку. Длинные пальцы. Белый рукав. Тишина, которая ждала ответа. Он хотел пошутить. Сказать: «Молодой господин Лань, у нас уже такие отношения?» Или: «Если ты найдёшь там правила, вытащи, пожалуйста.» Или: «Только не сообщай Цзян Чэну, он начнёт проверять второй рукой.» Но шутки не пришли сразу. Вместо них пришла усталость. И странное, почти пугающее желание позволить. — Можно, — сказал он. Очень тихо. Лань Ванцзи опустился рядом на одно колено, так осторожно, будто сам камень мог испугать Вэй Усяня, и протянул руку. Вэй Усянь вытянул запястье из рукава. Воздух сразу показался холоднее. Лань Ванцзи коснулся его пальцами. Тепло. Снова это невозможное тепло. Не жаркое, не навязчивое, просто живое. Уверенное. Достаточно сильное, чтобы Вэй Усянь вдруг понял, насколько холодной была его собственная кожа. Лань Ванцзи ничего не сказал. Только положил пальцы на пульс. И весь мир стал меньше. Не в плохом смысле. Просто на мгновение остались только лунный свет, кролики, холодная кожа, тёплые пальцы и этот странный, слишком внимательный человек, который слушал его пульс так, будто там могла быть записана вся правда. Вэй Усянь попытался дышать ровно. Не получилось. — Не надо делать такое лицо, — сказал он, не глядя на Лань Ванцзи. — Какое? — Будто мой пульс нарушил три тысячи правил. Лань Ванцзи молчал. Вот теперь Вэй Усянь посмотрел. И понял, что шутка была ближе к правде, чем он хотел. Лань Ванцзи слушал пульс, и лицо его оставалось спокойным, но взгляд… Взгляд стал таким, будто он услышал не одну мелодию, а две, которые пытаются звучать в одном теле и не всегда попадают в ритм. — Плохой? — спросил Вэй Усянь. Лань Ванцзи поднял глаза. — Живой. Вэй Усянь моргнул. Потом тихо усмехнулся. — Это теперь твой любимый диагноз? — Самый важный. Ответ пришёл сразу. Без паузы. Без защиты. Вэй Усянь не смог отшутиться. Пальцы Лань Ванцзи всё ещё лежали на его запястье. Пульс под ними бился неровно — не сильно, не опасно, но странно. Вэй Усянь сам начал это чувствовать: удар, удар, почти задержка, удар. Как будто тело иногда прислушивалось к другому ритму, прежде чем вспомнить свой. Лань Ванцзи тоже слышал. Конечно. — Если я начну отвечать голосам вслух, — сказал Вэй Усянь, стараясь звучать легко и проваливаясь уже на втором слове, — остановишь? — Услышу. — Это не ответ. — Остановлю, если попросишь. Вэй Усянь посмотрел на него. — А если не пойму, что нужно просить? Лань Ванцзи не сразу ответил. Пальцы на его запястье чуть сильнее прижались к коже. Не больно. Только достаточно, чтобы Вэй Усянь почувствовал: здесь. — Позову, — сказал Лань Ванцзи. Вэй Усянь почти спросил: как? Как ты позовёшь меня, если я сам не пойму, куда ухожу? Имя? Песня? Голос? Почему мне кажется, что ты уже знаешь? Но не спросил. Потому что Лань Ванцзи смотрел так, будто сам стоит на краю этого слова. И удерживает его. Вэй Усянь вдруг понял: у него есть имя, которое Лань Ванцзи не произносит. Не «Вэй Усянь». Не то имя, которое знают все. Другое. Он не знал, откуда взялась эта уверенность. Она пришла тихо, как лунный свет на воду. Лань Ванцзи смотрел на него и каждый раз называл не полностью. Не неправильно. Но не до конца. — Лань Ванцзи, — сказал Вэй Усянь. — Мм. — Ты когда-нибудь скажешь мне, почему всё время будто держишь что-то за зубами? Лань Ванцзи опустил взгляд на его пульс. — Когда можно будет. — А кто решит, когда можно? — Не знаю. Вэй Усянь тихо вздохнул. — Ты ужасно раздражающий человек. — Мм. — И очень честный в самых неудобных местах. — Мм. — Это тоже раздражает. — Мм. Кролик у ноги Вэй Усяня шевельнулся, потянулся к его рукаву и попытался снова его пожевать. Вэй Усянь посмотрел вниз. — Видишь? Даже кролик считает, что разговор слишком серьёзный. Лань Ванцзи убрал пальцы с его запястья не сразу. Сначала словно убедился ещё раз. Живой. Здесь. Потом отпустил. И Вэй Усянь почему-то почувствовал не облегчение, а потерю тепла. Это было очень плохим знаком. Он спрятал руку обратно в рукав, будто так можно было скрыть, что заметил. — Лань Ванцзи. — Мм. — Тот Лань… которого я видел. Лань Ванцзи стал неподвижным. Вэй Усянь смотрел на кроликов. — Я не знаю его, — сказал он. — Но почему-то мне показалось, что я по нему скучал. Тишина. Не пустая. Страшная. Лань Ванцзи закрыл глаза. Очень медленно. Как человек, который получил и рану, и доказательство того, что сердце ещё бьётся, в одном слове. Сычжуй. Имя не прозвучало. Но Лань Ванцзи услышал его внутри так ясно, будто юноша в белом стоял между ними, мягко улыбаясь и не решаясь подойти ближе, чтобы не сломать того, что ещё только пытается вернуться. Сычжуй тянулся к Вэй Ину. Не А-Юань, маленький, плачущий, потерянный. А взрослый Лань Сычжуй — их ребёнок, их ученик, их тихое продолжение, та часть будущего, которая была создана из боли, но выросла доброй. Вэй Усянь не помнил. И всё равно скучал. Лань Ванцзи сжал пальцы в рукаве. Он хотел сказать: он тоже скучает. Хотел сказать: ты любил его. Хотел сказать: он наш сын, хотя мир не дал нам назвать это просто. Хотел сказать: не бойся этой тоски, она от любви. Но нельзя. Рано. Слишком много. Слишком больно. Вместо этого он сказал: — Это не плохо. Вэй Усянь повернул к нему голову. — Скучать по незнакомому человеку? — Мм. — У тебя очень мягкие критерии плохого. — Нет. — Нет? — Не по незнакомому. Вэй Усянь замер. Слова уже прозвучали. Лань Ванцзи понял, что сказал слишком много. Но не мог забрать обратно. Вэй Усянь смотрел на него долго, очень долго, и в этом взгляде было столько вопросов, что Лань Ванцзи почувствовал себя почти жестоким. — Значит, я его знаю? — спросил Вэй Усянь. Пауза. — Возможно. — Лань Ванцзи. — Не могу сказать. Вэй Усянь закрыл глаза. На этот раз не от боли. От усталости. От того, как много дверей стояло вокруг него закрытыми, и за каждой кто-то тихо дышал. — Ладно, — сказал он наконец. — Не сегодня. Лань Ванцзи смотрел на него. — Не сегодня, — повторил Вэй Усянь, уже чуть легче, будто сам установил правило, и от этого стало проще. — Сегодня я устал, у меня мерзнут руки, кролик ест мой рукав, ты проверял мой пульс как древний артефакт, и я видел воспитанного Ланя, по которому, кажется, скучаю. Для одной ночи достаточно. — Мм. — Согласен? — Мм. — Вот и хорошо. Завтра я, возможно, снова буду отрицать всё это. — Не поверю сразу. Вэй Усянь открыл глаза. Посмотрел на него. И вдруг улыбнулся. Маленькой, усталой, почти благодарной улыбкой. — Хорошо. Он не встал. Лань Ванцзи тоже. Они сидели рядом у кроликов, не слишком близко, но уже не так далеко, как в первую ночь на стене. Луна медленно сдвигалась над крышами. Вода где-то в каменных желобах молчала. Трава пахла летом. Холод в руках Вэй Усяня не прошёл полностью, но стал терпимее. Через некоторое время Лань Ванцзи снял верхний слой своей одежды и протянул ему. Вэй Усянь посмотрел. — Опять? — Мёрзнешь. — Ты скоро останешься без одежды, если я продолжу так страдать. — Не останусь. — Очень уверенно. — Мм. Вэй Усянь взял одежду. Не стал спорить. Просто накинул на плечи и устроился удобнее. Это было почти сдачей. Но не неприятной. Ткань была тёплой. Пахла Лань Ванцзи. Он уже узнавал этот запах, и это тоже было опасно, но сейчас Вэй Усянь позволил себе не думать. Кролик у его колена наконец оставил рукав в покое и устроился рядом. — Если я засну здесь, — сказал Вэй Усянь сонно, — не давай Цзян Чэну меня убить. — Не дам. — И Лань Цижэню. — Мм. — И кролику. — Кролик не убьёт. — Ты его плохо знаешь. — Мм. Вэй Усянь тихо фыркнул. Потом замолчал. Дыхание его постепенно стало ровнее. Не сон ещё. Но близко. Лань Ванцзи сидел рядом и слушал. Пульс Вэй Усяня всё ещё звучал в памяти его пальцев: живой, сбивающийся, упрямый. Неустойчивый, но здесь. Не тот ровный ритм юного здорового тела, каким должен был быть. И не тот, который он помнил из будущего. Две мелодии в одном теле. Одна ещё не знала дороги. Другая, возможно, искала её через воду, голоса, детей, песни и боль. Лань Ванцзи посмотрел на Вэй Усяня. На его бледное лицо. На тени под глазами. На руки, спрятанные в чужой тёплой одежде. На юность, которую время уже тронуло холодными пальцами. — Вэй Усянь, — сказал он тихо. Тот не открыл глаз. — Мм? Лань Ванцзи почти не дышал. Имя «Вэй Ин» поднялось в горле. Близко. Так близко. Он мог позвать. Сейчас Вэй Усянь полусонный, усталый, раскрытый после правды. Может быть, услышит. Может быть, отзовётся. Может быть, душа внутри узнает и сделает шаг ближе. А может быть, это будет слишком рано. Может быть, он испугает его. Может быть, имя, сказанное не вовремя, станет не якорем, а крючком. Лань Ванцзи удержал. Пока. — Я рядом, — сказал он вместо этого. Вэй Усянь не улыбнулся. Но его плечи чуть расслабились. — Знаю, — пробормотал он. И в этот раз это прозвучало не как ответ на странность. А как маленькое доверие. Лань Ванцзи остался рядом, пока дыхание Вэй Усяня не стало ровным. Кролики спали у их ног. Облачные Глубины молчали. И только далеко-далеко, за стенами, где ручей уходил вниз по склону, вода на мгновение прозвучала почти как зов. Лань Ванцзи поднял голову. Вэй Усянь не проснулся. Вода снова стала просто водой. Пока.