Песня, которую ты ещё не знаешь

К началу лета Вэй Усянь начал носить верхнюю одежду так, будто Облачные Глубины внезапно решили стать зимней резиденцией. Сначала это было почти незаметно. Лишний слой утром — ничего странного. В горах Гусу даже в тёплые дни рассветы оставались прохладными, а после дождей камни долго держали в себе сырость. Вэй Усянь мог отмахнуться, сказать, что ланьский климат коварен, как Лань Цижэнь с хорошей памятью, и никто, кроме тех, кто уже смотрел слишком внимательно, не задержал бы взгляд. Потом он начал кутаться днём. Не сильно. Просто рукава чуть плотнее вокруг ладоней. Ворот одежды подтянут выше. Плечи иногда подняты так, будто он пытался спрятаться от ветра, хотя ветра не было. На занятиях он всё чаще сидел, сложив руки в рукавах, и если Цзян Чэн пихал его локтем, Вэй Усянь возмущался громче обычного, но руку наружу вытаскивал не сразу. Потом он стал растирать пальцы. Быстро, почти незаметно, будто это была просто привычка. Провести большим пальцем по костяшкам. Сжать ладонь. Спрятать снова. Поднести к губам, словно собирался зевнуть, и на миг выдохнуть в кулак тёплый воздух. Летом. В начале лета, когда другие ученики уже жаловались на духоту после полудня, когда белые стены нагревались солнцем, когда трава у кроликов пахла мокрой зеленью и длинными днями, когда воздух перед вечерними грозами становился плотным настолько, что даже правила Гусу Лань, казалось, должны были начать плавиться от собственной строгости. А Вэй Усянь мёрз. И злился на это почти больше, чем боялся. Потому что холод был предательством тела. С головной болью ещё можно было договориться. Назвать её следствием скуки, наказаний, недостатка вина, избытка благопристойности и Лань Ванцзи, который умел смотреть так, что у любого человека начинало болеть что-нибудь из чувства драматического соответствия. С плохим сном тоже можно было жить. Юные заклинатели вообще не обязаны спать как младенцы. Особенно если им каждую ночь снится вода, чужие голоса, дети, которые зовут так, будто имеют право, и чистая мелодия, от которой хочется зажать уши, хотя звук идёт не снаружи. Даже с потерей аппетита можно было спорить. Еда в Гусу Лань сама просила, чтобы её не ели слишком охотно. Но холод… Холод нельзя было красиво высмеять. Он выдавал. Стоило Вэй Усяню забыться — и пальцы сами прятались в рукава. Стоило задержаться у воды — и ладони становились ледяными до боли. Стоило ночью проснуться от очередного непонятного голоса — и он потом долго сидел, обняв себя за плечи, чувствуя, как дрожь поднимается изнутри, не от кожи, не от воздуха, а откуда-то глубже, будто тело помнило воду, в которой ещё не тонуло. И самое мерзкое — рядом всегда кто-нибудь замечал. Цзян Чэн замечал грубо. Не Хуайсан — слишком тихо. Лань Сичэнь — мягко, от чего становилось ещё хуже. Лань Ванцзи — всегда. Вэй Усянь начал подозревать, что если однажды у него замёрзнет одна единственная мысль, Лань Ванцзи тоже это увидит и скажет своим ровным голосом: “Дыши медленнее”. Утром, когда солнце уже высоко поднялось над Облачными Глубинами, Вэй Усянь сидел на занятии и старательно делал вид, что не пытается согреть руки в рукавах. Лань Цижэнь говорил о ритуальной чистоте перед ночной охотой. Это было важно, наверное. Наверняка было важно. Вэй Усянь даже слушал первые несколько фраз, потому что после недавних происшествий решил, что если снова пропустит вопрос и ответит не тому голосу, Цзян Чэн либо убьёт его, либо свяжет и отнесёт к лекарям, а Лань Ванцзи будет стоять рядом с лицом “я предупреждал молчанием”. Но потом в висках начал медленно разрастаться тонкий, неприятный звук. Не музыка. Хуже. Будто кто-то натянул струну внутри головы и оставил её дрожать от каждого слова Лань Цижэня. “Очищение…” Дрожь. “Духовная устойчивость…” Дрожь. “Перед лицом нечисти разум не должен…” Дрожь. Вэй Усянь закрыл глаза на долю мгновения. Только на долю. И сразу увидел воду. Он открыл глаза. Перед ним снова был стол, лист, кисть, строгая спина Лань Цижэня, белые одежды учеников, веер Не Хуайсана сбоку, Цзян Чэн рядом, напряжённый уже просто потому, что Вэй Усянь слишком тихо дышал. Нормально. Всё нормально. Вэй Усянь медленно выдохнул. Пальцы замёрзли так, что стало больно держать кисть. Он незаметно потёр большой палец о ладонь. Цзян Чэн тут же наклонился ближе. — Ты опять? Вэй Усянь даже не повернул голову. — Я ничего не сделал. — Именно это и подозрительно. — Цзян Чэн, я тронут. Ты следишь за моим преступным бездействием. — Руки. Вэй Усянь опустил взгляд на свои рукава. Предатели. — Что руки? — Ты их весь день трёшь. — Развиваю кровообращение. Очень здоровая привычка. Тебе тоже советую, а то весь из себя мрачный, кровь застаивается. — Вэй Усянь. — Сколько в моём имени боли, — вздохнул он. — Почти музыка. Цзян Чэн открыл рот, но Лань Цижэнь повернулся к ним раньше. — Молодые господа Цзян и Вэй. Вэй Усянь тут же выпрямился. — Да, учитель Лань? — Если беседа важнее занятия, возможно, вам стоит провести её после переписывания правил. Цзян Чэн сжал зубы. Вэй Усянь просиял. — Учитель Лань, я как раз хотел сказать, что молодой господин Цзян проявляет заботу о моём здоровье. Очень похвальное качество. Почти благопристойное. Несколько учеников едва слышно прыснули. Не Хуайсан исчез за веером. Цзян Чэн выглядел так, будто забота о здоровье Вэй Усяня сейчас превратится в убийство. Лань Цижэнь прикрыл глаза. — Ещё одно слово — и ты перепишешь раздел о почтительности дополнительно. Вэй Усянь торжественно закрыл рот. Это должно было быть победой. Маленькой. Приятной. Обычной. Но когда он снова опустил взгляд на лист, буквы на нём на мгновение расплылись. Чёрная тушь поползла тонкими линиями, как вода по камню, и Вэй Усянь увидел между строк не правила, а чужую фразу: *Ты опять уходишь?* Он сжал кисть так сильно, что древко хрустнуло. Цзян Чэн услышал. Конечно, услышал. — Вэй… Вэй Усянь резко поднял руку, не глядя на него. Не сейчас. Он не сказал вслух. Но движение вышло таким же резким, как слово. Цзян Чэн замолчал. Сбоку Не Хуайсан опустил веер на полцуня. Впереди Лань Ванцзи не обернулся. Но плечи его стали неподвижнее. Вэй Усянь вдруг почувствовал странную благодарность за то, что хотя бы он не повернулся. Если бы повернулся, Вэй Усянь мог не удержать лицо. А лицо нужно было удержать. Лицо, улыбку, голос, дыхание, руки, собственную духовную энергию, которая последние дни то и дело задерживалась внутри него, как неуверенный гость у чужой двери. Вэй Усянь дописал строку. Почерк вышел кривым. Он тут же нарисовал рядом маленького кролика, который смотрел на эту строку с осуждением. Стало чуть легче. --- К обеду он понял, что есть не сможет. Это было уже совсем обидно. Вэй Усянь любил еду. Не ланьскую, конечно. Ланьская еда была не едой, а нравственным испытанием в миске. Но даже её можно было есть, если достаточно долго думать о шицзе, о супе с лотосовым корнем, о специях, о нормальном мире, где люди не считают вкус подозрительным. Сегодня не помогало ничего. Рис казался слишком белым. Овощи — слишком пресными. Суп — слишком прозрачным, и это было хуже всего, потому что прозрачная жидкость в чаше отражала свет, а Вэй Усянь больше не любил поверхности, которые могут отражать. Он сидел перед едой, держал палочки и делал вид, что выбирает самый достойный кусочек. На самом деле его слегка мутило. Не сильно. Но достаточно, чтобы каждый запах казался слишком близким, каждая попытка проглотить — трудной. Голова болела уже не тонкой струной, а глухим, тяжёлым кругом, будто кто-то положил внутрь черепа мокрый камень. Цзян Чэн смотрел. Вэй Усянь не смотрел на него. Не Хуайсан смотрел из-за веера. Вэй Усянь хотел отнять у него веер и съесть его вместо обеда просто из принципа. — Вэй-сюн, — осторожно сказал Не Хуайсан, — тебе не нравится еда? Вэй Усянь поднял брови. — Не-сюн, вопрос в том, может ли ланьская еда вообще нравиться. — Ты обычно хотя бы жалуешься активнее. — Я взрослею. Цзян Чэн фыркнул. — Ты умираешь? Палочки в руке Вэй Усяня дрогнули. Совсем чуть-чуть. Цзян Чэн сам, кажется, понял, что сказал не то. Лицо его резко изменилось. — Я не… — Если умру от ланьской кухни, — бодро перебил Вэй Усянь, — прошу написать на моей памятной табличке: “Он хотел острого”. — Не шути так, — резко сказал Цзян Чэн. Тишина за столом стала слишком заметной. Вэй Усянь медленно положил палочки. — Хорошо, — сказал он, всё ещё улыбаясь. — Напишем: “Он хотел вина”. Не Хуайсан издал слабый звук, похожий на попытку смеяться и одновременно не умереть от неловкости. Цзян Чэн не улыбнулся. — Ешь. — Командир. — Вэй Усянь. — Ем, ем. Он взял маленький кусочек. Положил в рот. Проглотил. И почти сразу понял, что больше не сможет. Не потому, что физически невозможно. Потому что тело восприняло еду как ошибку. Как что-то чужое. Как будто внутри него сейчас было не место для риса, супа, дыхания и нормальной духовной энергии, а холодная вода, где всё лишнее должно всплыть или утонуть. Он заставил себя взять ещё один кусочек. Цзян Чэн смотрел. Вэй Усянь заставил себя проглотить. — Видишь? — сказал он. — Жив. Цзян Чэн побледнел от злости. — Прекрати. Вэй Усянь замер. Не потому, что Цзян Чэн повысил голос. Потому что сказал почти так же, как Лань Ванцзи. Не теми словами. Но тем же смыслом. Не шути так. Не говори о смерти так, будто она смешная. Не заставляй меня слушать это и делать вид, что я не боюсь. Вэй Усянь вдруг понял: он пугает не только себя. Мысль была неприятной. Хуже головной боли. Хуже холода. Себя можно было отшутить. От себя можно было отвернуться. Но Цзян Чэн сидел рядом, злой, бестолковый в своей тревоге, и смотрел так, будто Вэй Усянь делает с ним что-то жестокое просто тем, что не ест. — Ладно, — сказал Вэй Усянь тише. — Прости. Цзян Чэн моргнул. Явно не ожидал. Не Хуайсан опустил взгляд. Вэй Усянь сам не ожидал. Слово вышло слишком настоящим, без красивой обёртки, и теперь все за столом будто не знали, куда его деть. Поэтому Вэй Усянь немедленно взял палочки снова. — Но если я съем ещё, моя душа точно покинет тело от скуки. Так что давай считать, что я принёс ей посильную жертву. Цзян Чэн сжал челюсть. — Потом поешь нормально. — Где? — Я найду. Вэй Усянь посмотрел на него. — Ты? В Гусу Лань? — Да. — Ради меня нарушишь пищевые правила? — Не мечтай. Найду что-то съедобное в рамках приличия. — Такого не существует. — Тогда украду. Вэй Усянь рассмеялся. И смех на этот раз почти не был защитой. Почти. — Цзян Чэн, — сказал он с искренним чувством, — если ты начнёшь воровать еду ради меня, я решу, что мир всё-таки прекрасен. — Решишь кому-нибудь рассказать — отравлю сам. — Вот теперь узнаю любовь Юньмэна. Цзян Чэн отвернулся. Но уже не так зло. Не Хуайсан очень старательно смотрел в свою миску, как человек, который только что увидел что-то слишком личное и решил выжить, сделав вид, что видел только рис. Вэй Усянь снова попытался согреть пальцы в рукавах. На этот раз Цзян Чэн сделал вид, что не заметил. За это Вэй Усянь был ему благодарен. --- Лань Сичэнь увидел его после обеда у кроликов. Это, видимо, становилось новым законом Облачных Глубин: если Вэй Усянь исчезал и не хотел, чтобы его нашли, искать его следовало у кроликов. Он сидел на низком камне рядом с ограждением, поджав одну ногу и кутаясь в верхнюю одежду так, будто солнце над головой было только красивым украшением без практической пользы. Один кролик стоял рядом с его ногой, второй деловито пытался добраться до пучка травы в его руке. Вэй Усянь смотрел на них так, будто они были самым разумным обществом, доступным в Гусу Лань. Лань Сичэнь остановился за несколько шагов. — Молодой господин Вэй. Вэй Усянь поднял голову. Улыбка появилась мгновенно. Слишком мгновенно. Лань Сичэнь уже начал узнавать эту скорость. — Цзэу-цзюнь, — сказал Вэй Усянь и попытался подняться. — Простите, я не… — Не вставай, — мягко сказал Лань Сичэнь. Вэй Усянь замер на середине движения, потом с видимым облегчением снова сел, будто тело предало его раньше, чем он успел сделать вид, что нет. — Я просто составляю кроликам компанию, — сообщил он. — Важная дипломатическая обязанность. — Вижу. — Они плохо социализированы с правилами. Нуждаются в хорошем примере. — И ты решил стать этим примером? Вэй Усянь улыбнулся шире. — Примером того, что правила можно пережить, если рядом есть трава и достаточно наглости. Лань Сичэнь улыбнулся. Но взгляд его был внимательным. Вэй Усянь почувствовал это сразу. У Лань Сичэня внимательность была не такой, как у Лань Ванцзи. Не тяжёлая, не пронзающая, не будто рука, готовая поймать за рукав. Она была мягкой, почти незаметной, как тёплый свет на воде. И именно поэтому от неё хотелось спрятаться не меньше. — Ванцзи сказал, что ты плохо спишь, — сказал Лань Сичэнь. Вэй Усянь моргнул. — Он сказал? — Не прямо. — А, значит, стоял с лицом “молодой господин Вэй снова выглядит так, будто нарушил правила сна”? Лань Сичэнь на секунду прикрыл улыбку. — Примерно. — Узнаю Лань Ванцзи. Слова выскочили легко. Почти слишком легко. Вэй Усянь вдруг понял, что действительно узнаёт. Не полностью. Не так, как узнают старого друга. Но уже достаточно, чтобы представить его лицо, его паузу, его короткое “мгм”, его невозможную способность тревожиться так, будто тревога — это форма дисциплины. Это было странно. И почему-то приятно. Лань Сичэнь присел рядом — на приличном расстоянии, не нарушая ни пространства, ни достоинства. Кролики приняли это как должное. Один даже повернулся к нему, будто проверяя, не принес ли старший Лань чего-нибудь полезного. — Они тебя любят, — сказал Вэй Усянь. — Кролики? — Угу. Они слишком спокойно ведут себя рядом с вами двумя. Я начинаю подозревать родство. — С нами двумя? — С тобой и Лань Ванцзи. Такие же белые, тихие и делают вид, что не осуждают, хотя точно осуждают. Лань Сичэнь тихо рассмеялся. Звук был мягким. Очень мягким. И Вэй Усянь вдруг понял, почему Лань Ванцзи рядом со старшим братом иногда становился немного другим. Не менее сдержанным, нет. Но будто камень, на который падает тёплый свет: форма прежняя, а холод уже не такой резкий. — Молодой господин Вэй, — сказал Лань Сичэнь после паузы, — ты можешь не отвечать, если не хочешь. — Опасное начало. — Тебе действительно холодно? Вэй Усянь посмотрел на него. Потом на своё плечо, укутанное в лишний слой. Потом на солнце. Ответ “нет” выглядел бы настолько глупо, что даже он, человек выдающегося таланта в области уверенной лжи во имя спокойствия окружающих, не смог бы произнести его с должной убедительностью. — Немного, — сказал он. — Давно? — Смотря что считать “давно”. — С тех пор, как приехал в Гусу? Вэй Усянь хотел сказать: нет. Потому что это звучало слишком серьёзно. Но вспомнил первую ночь. Мокрый камень. Лань Ванцзи, говорящий “осторожно”. Вспомнил, как тогда тоже показалось, что воздух холоднее, чем должен быть. — Не сразу, — сказал он уклончиво. Лань Сичэнь услышал. Конечно. Эти Лани были ужасны. — Головные боли? Вэй Усянь вздохнул. — Цзэу-цзюнь, вы тоже решили стать моим лекарем? Тогда у вас с Лань Ванцзи получится целый семейный подряд. — Ванцзи очень беспокоится. Улыбка Вэй Усяня дрогнула. — Он вообще выглядит человеком, который беспокоится о многом. — Не так. Вэй Усянь замолчал. Лань Сичэнь смотрел на кроликов. — Не о многом. О тебе. Вот так. Мягко. Без нажима. Почти ласково. И всё равно Вэй Усяню захотелось встать и уйти, потому что это было слишком прямо. От Лань Ванцзи он уже почти привык слышать странные короткие фразы, которые приходили без предупреждения и оставались в груди как маленькие камни. Но когда его старший брат говорил о том же так спокойно, будто просто называл погоду, спрятаться было труднее. — Мы почти не знакомы, — сказал Вэй Усянь. Лань Сичэнь не спорил. Только мягко ответил: — Иногда этого достаточно, чтобы увидеть, что человеку плохо. Вэй Усянь опустил взгляд на кролика. Тот жевал траву. Счастливый зверь. Ни стыда, ни страха, ни странных разговоров о самочувствии. — Мне не настолько плохо, — сказал Вэй Усянь. И сам услышал, как жалко это прозвучало. Не убедительно. Не весело. Почти честно — и поэтому почти страшно. Лань Сичэнь не стал ловить его на этом. — Хорошо, — сказал он. — Тогда, если станет настолько, скажи. Вэй Усянь фыркнул. — Вы с Лань Ванцзи правда братья. Он тоже говорит так, будто “скажи” решает половину бед. — Не половину. — А сколько? Лань Сичэнь задумался. — Достаточно, чтобы беда перестала быть только твоей. Вэй Усянь медленно поднял взгляд. На мгновение ему показалось, что он уже слышал что-то похожее. Не этими словами. Не этим голосом. Но смыслом. Когда один — плохо. Когда скажешь — кто-то услышит. Когда кто-то услышит — может быть, вода не закроется над головой сразу. Он вдруг почувствовал себя очень усталым. Настолько, что даже улыбаться стало трудно. — А если я не знаю, что говорить? — спросил он тихо. Лань Сичэнь посмотрел на него. И в этом взгляде было не расследование. Не требование. Только мягкое место, куда можно было положить часть тяжести, если очень осторожно. — Тогда начни с этого. Вэй Усянь усмехнулся. Почти беззвучно. — Лань Ванцзи сказал то же самое. — Значит, иногда мой младший брат даёт хорошие советы. — Иногда? Лань Сичэнь улыбнулся. — Почти всегда. Но не говори ему, что я так сказал. Вэй Усянь рассмеялся. Тихо. Немного хрипло. Но всё-таки рассмеялся. Кролик у его ноги поднял голову, явно недовольный лишним шумом. — Видите? — сказал Вэй Усянь. — Осуждает. — Возможно, он просто беспокоится. — Нет, только не вы тоже. Мне уже хватает одного кроличьего лекаря. Лань Сичэнь улыбнулся. Потом поднялся. — Отдохни немного, молодой господин Вэй. Я скажу Ванцзи, что ты у кроликов. — Не надо, — слишком быстро сказал Вэй Усянь. Лань Сичэнь остановился. Вэй Усянь сам услышал свою резкость и тут же улыбнулся. — То есть… не надо его лишний раз тревожить. Он начнёт смотреть так, будто я проиграл поединок травинке. — Он всё равно узнает. — Да что же у вас за семья такая. — Внимательная, — мягко сказал Лань Сичэнь. Вэй Усянь посмотрел на него. Потом вздохнул. — Слишком. — Иногда это полезно. Лань Сичэнь ушёл так же тихо, как пришёл. Вэй Усянь остался сидеть на камне. Солнце было тёплым. Кролики — тёплыми. Трава — тёплой. А он всё равно спрятал руки глубже в рукава. --- Вечером он опоздал. Совсем немного. На этот раз не из-за воды. Не из-за голосов. Не из-за мальчика в золоте, белой ленты или странной музыки в дождевых каплях. Просто потому что заснул у кроликов. Это было унизительно. Он сел на камень “на несколько минут”, чтобы доказать себе, что всё в порядке, а потом открыл глаза от того, что кто-то очень осторожно накрыл его плечи дополнительным верхним слоем одежды. На мгновение Вэй Усянь не понял, где находится. Перед ним была трава. Белый кролик. Каменная стена. Слишком яркое вечернее небо. И белый рукав рядом. Он резко поднял голову. Лань Ванцзи стоял возле него. — Ты… Голос вышел хриплым. Вэй Усянь прочистил горло. — Ты подкрадываешься к спящим людям с одеждой? Это новый уровень странности. — Ты мёрз. Вэй Усянь посмотрел на свои плечи. На чужую одежду. Тёплую. Пахнущую чем-то очень слабым: холодным деревом, чистой тканью, сандалом, Облачными Глубинами — нет, не всеми Облачными Глубинами, только Лань Ванцзи. Почему он вообще мог это отличить? Он тут же потянулся снять. — Не надо, я… — Оставь. Не приказ. Тихая просьба, спрятанная в привычную краткость. Вэй Усянь замер. Снимать стало почему-то сложнее. — Лань Ванцзи, на улице лето. — Ты мёрз. — Ты повторяешь. — Мм. — Это плохой аргумент. — Верный. Вэй Усянь посмотрел на него снизу вверх. Солнце уже уходило за стены, и свет делал лицо Лань Ванцзи ещё спокойнее. Только глаза выдавали его. Всегда глаза. Там была тревога, которую он не прятал достаточно хорошо, и усталость, которой вообще не должно было быть у человека, спящего по правилам. — Ты тоже плохо спишь? — неожиданно спросил Вэй Усянь. Лань Ванцзи молчал. Вэй Усянь медленно прищурился. — Значит, да. — Не важно. — Очень даже важно. Если мой надзиратель начнёт падать лицом в правила, кто будет следить, чтобы я переписывал их аккуратно? — Не упаду. — Звучит как вызов. — Вэй Усянь. — Что? — Тебе нужно есть. Вэй Усянь открыл рот. Закрыл. Потом с огромным подозрением посмотрел на него. — Цзян Чэн рассказал? — Нет. — Не Хуайсан? — Нет. — Цзэу-цзюнь? Пауза. Вэй Усянь возмущённо поднял палец. — Ага! Лань Ванцзи спокойно посмотрел на палец. — Нужно есть. — Ваша семья действительно слишком внимательная. — Мм. — Это не всегда комплимент. — Мм. — И что, ты теперь будешь заставлять меня есть перед переписыванием правил? — Да. Вэй Усянь уставился на него. — Ты даже не смутился. — Нет. — Ужасный человек. Лань Ванцзи протянул ему небольшой свёрток. Вэй Усянь посмотрел на него так, будто там могла быть мина, проклятие или аккуратно сложенный список новых правил. — Что это? — Еда. — Ланьская? — Нет. Это было неожиданно. Вэй Усянь осторожно взял свёрток. Тёплый. Он развернул ткань. Внутри были маленькие лепёшки и что-то, что пахло не так пресно, как всё, что обычно подавали в Облачных Глубинах. Не острое, конечно. Не настолько прекрасное, чтобы душа запела. Но съедобное. Мягкое. Тёплое. Его желудок, предатель, вдруг болезненно сжался от голода. Вэй Усянь понял, что за весь день почти ничего не ел. Лань Ванцзи тоже понял. Конечно. — Ты где это взял? — спросил Вэй Усянь. — В Цайи. — Ты ходил в Цайи? — Мм. — За едой? — Мм. — Для меня? Лань Ванцзи не ответил. Это было ответом. Вэй Усянь почему-то не смог сразу пошутить. Глупо. Совершенно глупо. Это просто еда. Не признание. Не спасение. Не ответ на вопрос, почему он слышит голоса и видит воду. Просто еда из Цайи, принесённая человеком, который решил, что Вэй Усянь плохо ест, и, видимо, вместо долгих разговоров пошёл решать проблему так, как понимал. Тихо. Практично. Слишком бережно. Вэй Усянь сглотнул. — Лань Ванцзи, — сказал он наконец, — если ты продолжишь так себя вести, мне придётся решить, что ты очень хороший человек. — Мм. — Это был не вопрос. — Знаю. — И ты не возражаешь? — Нет. — Совсем испортился, — пробормотал Вэй Усянь. Он взял одну лепёшку. Откусил. Тёплая. Простая. Съедобная. Не слишком яркая, не слишком тяжёлая, не похожая на воду, не отражающая ничего, кроме маленькой попытки заботы. И почему-то именно это оказалось так трудно проглотить. Не из-за тошноты. Из-за комка в горле. Вэй Усянь опустил взгляд. — Неплохо, — сказал он. Голос вышел почти нормальным. Почти. Лань Ванцзи смотрел на него так, будто это “неплохо” было важнее любой похвалы. — Ешь ещё. — Не командуй. — Прошу. Вэй Усянь замолчал. Потом взял вторую. — Вот это твоё “прошу”, — сказал он, стараясь вернуть лёгкость, — очень нечестное оружие. — Мм. — Ты знаешь? — Мм. — И пользуешься? — Мм. Вэй Усянь рассмеялся. Тихо. Устало. Но почти тепло. Лань Ванцзи сел рядом — не слишком близко, на расстоянии, которое всё ещё можно было назвать приличным, если очень сильно захотеть. Кролики вокруг них занимались своими важными делами. Вечер становился прохладнее, или, может быть, Вэй Усяню просто снова становилось холодно. Но на плечах была одежда Лань Ванцзи. В руках — тёплая еда. Рядом — человек, который ходил в Цайи за чем-то съедобным, потому что заметил, что Вэй Усянь не может есть. Это было слишком много. И слишком мало. Потому что ни одно из этих маленьких спасений не отвечало на главный вопрос. Что с ним происходит? Почему он мёрзнет летом? Почему тело иногда кажется чужим? Почему духовная энергия задерживается, как гость у двери? Почему где-то внутри него плачут дети, которых он не знает? Почему Лань Ванцзи смотрит так, будто каждый его вдох — это милость, которую нельзя принимать как должное? Вэй Усянь доел вторую лепёшку. Пальцы всё ещё были холодными. Но уже не так. — Спасибо, — сказал он вдруг. Лань Ванцзи посмотрел на него. Вэй Усянь не стал превращать слово в шутку. Не сразу. Пусть побудет. Маленькое. Настоящее. Потом, конечно, он добавил: — Но если Цзян Чэн узнает, что ты кормил меня тайной едой, он решит, что ты меня похищаешь. — Не похищаю. — Пока. — Нет. — Уверен? — Мм. Вэй Усянь улыбнулся. И на этот раз улыбка была слабой, но не фальшивой. — Пойдём переписывать правила, Лань Ванцзи. А то я ещё решу, что наказание сегодня отменяется ради моего трогательного состояния. — Не отменяется. — Бессердечный. — Пиши меньше. — Что? — Сегодня. Меньше. Вэй Усянь замер. Потом посмотрел на него с узким подозрением. — Ты точно Лань Ванцзи? — Мм. — Правила Гусу Лань не плачут где-то в углу? — Нет. — А Лань Цижэнь? — Не узнает. Вэй Усянь приложил руку к груди. — Небеса. Ты всё-таки решил меня испортить. Лань Ванцзи поднялся. — Идём. Вэй Усянь тоже поднялся. Слишком резко. Мир качнулся. Лань Ванцзи сразу протянул руку. Не схватил. Остановил в воздухе, оставляя Вэй Усяню выбор. Это было почти хуже, чем если бы схватил. Вэй Усянь смотрел на эту руку. Потом медленно, будто сдавался не ему, а собственному телу, положил пальцы поверх. Лань Ванцзи удержал. Тёпло. Крепко. Недолго. Ровно столько, чтобы мир перестал качаться. — Жив? — вдруг спросил Вэй Усянь. Он сам не понял, почему. Слово вышло тихо, почти шуткой, почти нет. Лань Ванцзи застыл. Так резко, что Вэй Усянь почувствовал это через руку. Потом голос Лань Ванцзи прозвучал низко и ровно: — Жив. Вэй Усянь не знал, почему от этого простого ответа у него защипало глаза. Возможно, от усталости. Конечно, от усталости. — Ну вот, — сказал он, заставляя улыбку вернуться. — Значит, можно идти страдать дальше. Лань Ванцзи отпустил его руку не сразу. Но всё-таки отпустил. Они пошли к комнате для переписывания правил. Рядом. Не касаясь. На плечах Вэй Усяня всё ещё была чужая тёплая одежда. И впервые за день лето перестало казаться таким холодным.