Обнажая тело и душу

      В комнате тихо, тепло и темно — все так, как любит Дима. Тепло, но его бьет озноб. Свернувшись эмбрионом на большой постели под двумя тяжелыми одеялами, он обнимал кучу чужих вещей. Рубашки, футболки, брюки — чистое, черное, мятое, пропитанное ароматом духов. Вещи не могли заменить живое тепло, в котором он остро нуждался.       Толя терпел. Пытался сжаться сильнее, ведь будто бы так голова болела меньше. Порой он щупал левую сторону постели, надеясь наткнуться на что-то любимое, что иногда целовало его перед сном и всегда обнимало во сне.       Но этого чего-то нет. Вот уже третий день Дмитрий не появляется в собственном доме. Он вернулся лишь на пару дней, довел Семёнова до истерики и раскаянья, а потом, с сумкой наперевес, опять куда-то ушел. Толя не звонил, и ему не звонили в ответ. Более того, у него не было сил на звонки и дотошные смс — вот уже как третий день он на больничном. Расшатанная нервная система дала о себе знать. Простуда быстро переросла в мерзкую гнойную ангину, миндалины опухли сильнее, продуктивный кашель замучил. Ему было больно есть и дышать. Ему было больно просто лежать на постели.       Больно и холодно. Мозгами понимал — у него опять температура. Надо бы встать, измерить. Кровать казалась такой мя-ягкой, а одеяла такими тяже-елыми… Он сжимал чужие рубашки в объятиях и не мог заставить себя встать с постели.       По спине плавно и нежно прошлась чья-то теплая рука. Он высунулся из-под одеял, но в темноте рядом с ним никого не было. Звать бесполезно. Никто не приходил, не возвращался, а градусник, забытый на столе, казался таким далеким, что лень было идти за ним… И все же он встал.

***

      Стоит у плиты, готовит. Толя помнит, что Дима терпеть не может не только готовить, но и есть. Он художник — всегда полуголодный, ведь на полный желудок не идет вдохновение. А сейчас он готовит. Варит суп, по запаху куриный, в него нарезает репчатый лук. О, он терпеть не может лук. Толя помнит, ведь когда-то они даже спорили об этом. Как можно есть без лука? Вот и Семёнов не понимает, оттого пихает его везде, куда только можно пихнуть, а Рачинский ругается и безуспешно старается вытащить его кусочки.       Это их маленькая борьба, но что он делает сейчас?..       Кутается в одеяло сильнее. Температура, знобившая его всю ночь, под утро благодаря выпитому ибуклину прошла. И все равно было холодно. Массивным черным одеялом он прятал нагое тело и медленно, с носка на пятку, крался.       Толя был рад… что… Дима наконец-то дома. Казалось, будто его не было вечность. На деле прошло несколько дней.       Он уложил подбородок на чужое плечо и устало принялся наблюдать. Дима молчал. Все также спокойно и сфокусировано он резал лук кольцами, добавлял в суп и помешивал.       Его не хотелось расспрашивать о том, где же он был тогда и сейчас. Его не хотелось в чем-то обвинять и упрекать. Его хотелось только обнимать, но Толя был вынужден держать руками одеяло, иначе бы оно упало на пол. Поэтому он просто дышал в чужую шею и молчал. Боялся нарушить молчание.       — Горло иди прополощи перед обедом, — начал не с приветствия и пожелания доброго утра… и даже не с поздравлений о прошедшем Новом годе. Дмитрий говорил грубо и сухо. Семёнов сжал губы и даже не подумал оторваться от его плеча. Дима теплый, любимый и внутри мягкий. Толя знал. Толя больше не хотел ругаться.       — Пожалуйста, — он повернул голову в его сторону. То, что Анатолий спутал с грубостью, на деле оказалось усталостью и вымученной заботой. В его глазах не было чертей и бури, лишь недосып, беспокойство и непонимание. Толя не умел читать людей, но считать это он смог без проблем.       — Иди прополощи горло. Болеть меньше будет. Вылечишься быстрее, — Рачинский уговаривал. Бархатный голос убаюкивал. Толя знал, что проспал достаточно — после долгого лежания в постели болело вообще все, особенно бока и шея, а на коже рук и ног остались следы изломов простыни, — но под его голос был готов заснуть еще ненадолго.       Лишь бы только Дима говорил.       Говорил что угодно.       Он уходит без слов. В ванной его встречает стакан с чуть теплым раствором фурацилина. Дима химичил, пока тот еще спал. Это и есть забота. И хотя Толя ругался, что не получал внимания… куда уж больше?.. Ему отдавали всего себя, а он хотел еще.       Стал чувственным и меланхоличным. Думал, что это из-за болезни, болей и температуры. На деле он наконец-то начал думать, оценивать проблемы их отношений и выдумывать решение. И как-то так оказалось, что проблем нет. Тогда что угнетало его все это время?..       Оперся на раковину ладонью. Склонился и тупо уставился в холодный камень. Дима на кухне варил суп и ждал его, а Толя пытался залезть в голову не ему — себе — и понять, что действительно не так.       — Давай поговорим? — по возвращении он первым нарушил молчание. На столе были супницы с безбожно горячим куриным супом, чашки с черным черничным чаем, а также хрустальная вазочка с шоколадными конфетами.

Дима любит леденцы.

      За столом был Дима — черный и измученный, с завязанной на лбу серой банданой и разбитой нижней губой. Он с кем-то вновь подрался или, может, до крови искусал свои губы от волнения. И все же его хотелось целовать.       — Давай, — согласился беззаботно. Тихо он дул на ложку с супом, пытаясь остудить. Только вот эту самую ложку уверенно и быстро он протянул вперед вместо того, чтобы съесть — пытался покормить.       В ответ тишина. Сначала пытался прожевать; потом думал, с чего лучше начать. Решил, что все это бред, и вслух произносить не стал.       — Тогда я начну, — задумчиво хмыкнул Рачинский. Голубые глаза блеснули любопытно.       — Нет, я не помню, сколько времени мы вместе. Не считал и не стану. Как по мне, так это бесполезная информация, — слова давались ему тяжело. В их отношениях все не так плохо… но можно было бы лучше… и все же… ой, он боится своих решений.       — Я решил еще до Нового года, но все никак не мог поговорить об этом с тобой, — вскакивает со своего места, быстрыми широкими шагами покидая кухню. Толя хлопает глазами, смотря ему вслед. Что решил?.. Куда побежал?..       Непонятно и самую малость пугает.       — Честно, — продолжил Рачинский, вернувшись через пару минут. Черный. Что-то прячет в кармане брюк.       — Ты меня порой раздражаешь, — признался, опустив взгляд в пол. Толя фыркнул, закатив глаза. Да знает он, что раздражает. И даже мог мозгами прикинуть, чем конкретно раздражает.       — Мы разные и… это неплохо. Конечно, мне очень сложно жить в том ритме, в котором живешь ты. Ну не могу я так рано просыпаться и ложиться. Уверен, тебе тоже не очень приятно засыпать позднее полуночи из-за моей вечной возни, — ходил вокруг и около, не переходя к сути. Он боялся. Прикусывал разбитую губу и взглядом пытался зацепиться хоть за что-то, на деле глазами бегал по предметам, не зная, куда деться. Толя глядел в упор, не моргая. В теплом свете холодного январского солнца его глаза казались особенно яркими, насмешливо-безумными, чарующими.       — Меня бесит твое постоянное желание внимания. Меня бесит не твоя потребность в нем, а мое неумение это дать. И тот мальчишка… Да откуда ты вообще его взял?! Неужели меня тебе было… мало? — Рачинский стоял и рассказывал, сунув руки в карманы, ведь так было спокойнее.       Пару поцелуев, но разве он заслужил? А если бы ему не сказали — стали бы они развивать отношения?       — Да нет… — Толя глотнул воздух ртом и взгляд упер куда-то в стол. Он не мог объяснить, чего действительно ему не хватало. Наверное, уверенности в себе.       — Просто мне показалось, что ты меня любишь не так сильно, как когда-то.       — И все?! Да с чего ты это взял?! — тупое непонимание и горячее возмущение. Не горячее супа, который они все никак не могли поесть.       — Это мои тараканы, Дим. И за тридцать с лишним лет я так и не понял, как их вытравить из головы, — ответил серьезно. Он стыдился, но подбородок пытался держать гордо и высоко.       — Толь, услышь меня. То, что я завалил себя работой — это ни есть нелюбовь. Если я не думаю о проблемах, это не значит, что ты должен думать за двоих и выдумывать лишнего!       — Я просто пытался поймать тебя на измене.       И оба замолчали, шокированные поведением друг друга. Дима наконец-то сел. Закинув ногу на ногу, он вздернул бровь и удивленно уставился в стену. Толя помешал суп, но есть пока не начал.       — Да на какой, блять, измене, если я вечно дома?.. — голос звучал хрипло и обиженно.       — Ты кому-то писал по ночам… ты с кем-то созванивался и смеялся… ты пропадал на каких-то встречах… ты водил кого-то сюда, пока я на работе. Да вдруг ты не только рисовал их? — перечислял и понимал, как надуманно звучит каждый аргумент. А ведь тогда это казалось убедительным.       — Это подозрительностью зовется, Толь. Мнительностью и неуверенностью, но точно не изменой.       — Просто я никогда не получал столько, сколько получаю с тобой. Я всегда чувствовал себя каким-то недостойным и неинтересным, оттого любой мимолетный холод в настроении окружающих я брал на свой счет и отталкивался от них. Я помню, как начались наши отношения. И как ты сомневался в решении быть вместе. Я помню, что ты раньше любил женщин, а я не женщина, у меня другие тело, голос и мысли…       — И это нормально! — он перебил. Подавил своим возмущенным взглядом. Брови так и ползли вверх.       — И все же я думал, что тебе меня мало. Я хочу быть не только в одном доме с тобой. Не только в одной постели… — звонкий голос упал до шепота. Они оба неосознанно склонились над столом: Толя, чтобы быть ближе, Дима, чтобы лучше слышать.       — Я готов залезть тебе под кожу, Дим… — он признался. Выпалил на одном дыхании. Широко и напугано раскрыл глаза и только потом отдалился.       — Я не понимаю, что с этим делать, но могу прикинуть, откуда такая зависимость пошла. Я. Зависим. И я хочу, чтобы ты всегда был со мной. Мне нужно постоянное подтверждение любви ко мне, — договорил и наконец-то начал моргать. Наконец-то расслабил плечи, еще раз помешал суп и попробовал. Не так горячо. Можно есть.       — Ну, ты хотя бы нашел силы признать это, — Дмитрий постарался свести проблему в шутку. Но у него не хватило сил засмеяться. Он криво улыбнулся и продолжил смотреть в стену.       — Я… много о чем думаю. Много что сочиняю. Сам в голове выдумаю диалоги, тем самым развлекая себя. Быть может, это ненормально, но мне оно не приносит дискомфорта.       — Может, это какая-нибудь разновидность СДВГ? Ну, типа… Недостаток внимания… — Дмитрий предполагал, рассуждал и в действительности искренне хотел помочь. Он был готов терпеть и слушать, тем самым подтверждая свою любовь. Он не бежал от разговора и сложностей — более того, в кармане брюк была синяя бархатная коробка с кольцом. Рачинский думал, что торопится. После всего произошедшего делать предложение… ой, он сильно торопится. Кольцо было заказано за неделю до Нового года и изготовлено буквально за два дня по требованию Дмитрия. Он хотел вручить позже. Намного позже, хотя бы на полгода совместной жизни. Обжимания с каким-то мальчишкой заставляют его торопиться. Он смотрит на Семёнова, а тот прячет взгляд и руки, рассуждает о том, что ему мало и что он в этих отношениях сомневается.       Быть может,       предложение       развеет сомнения?       — У меня это еще с детства. Отец научил открывать рот только по делу, оттого я мало с кем трепался без дела. В голове бесконечно продумывал исходы диалога — пугал и радовал себя одновременно. И я настолько к этому привык… что мне больше никто не нужен. Более того, я удивляюсь, когда становлюсь нужным кому-то. По моему мнению, это просто невозможно.       — Давай попьем таблеточки?       В ответ кивок.       — Давай сходим, проработаем травму… Я правда не знаю, чем тебе еще помочь… — он развел руками.       Анатолий был не таким.

Каким?

      Анатолий был живым. У него были яркие глаза, любопытный взгляд, изогнутые в ухмылке губы и гордо выпрямленные плечи. Он был белым и в стильный очках, потому что не видел ничерта, оттого, по мнению Дмитрия, очень мило щурился. Он любил готовить, любил ночь, любил держаться за руки. Он любил искусство, любил позировать, просил нарисовать его, просил научить! Пару раз Рачинский заметил — он поет. В душе, на кухне и перед сном. Поет, и звонкий голос так нежно льется. Оттого Дима может предположить, что музыку Толя тоже любит, но отчего-то это скрывает.       Толя был живым! Таким интересным и уверенным в своих действиях. Он жался ближе, он что-то хотел, он целовал, он улыбался.       Он похоронил все это в страхе показаться не таким. Похоронил увлечения, желания, яркость. И прямо сейчас Толя сидел, боязливо рассказывал о своей зависимости и ангине… и все никак не мог поесть.

Да кто просил его

все это хоронить?

      — Толь. Почему ты стал таким? — осекся. На него подняли непонимающий взгляд больших голубых глаз.       — Каким?       — Картинным, — ответил. И вот черт пойми, что он имел в виду. Из разряда: «кувшин не дышит; яблоки нарисованы не вкусно». Понятно только художникам, а Семёнов не художник, он не понимает.       Осталась только зависимость.       Толи не осталось.       Димы тоже нет — лишь картины, пятна гуаши, не вымытая после акварели палитра и десятки дедлайнов, бумажками приклеенные на стол и позабытые.       — Это как? — а он все хлопал и хлопал большими глазами. Кутался в массивное черное одеяло и не ел.       — Не знаю. Ты будто бы сожрал себя постоянным беспокойством, — а он и правда похудел.       — Дим, я… я не могу объяснить. Я просто пытался быть удобным для тебя.       — Ты просто мешал мне и себе жить привычным темпом. Что плохого в том, что я рисую голых женщин?       — Да все плохо! — и они оба тяжело вздохнули.       — Мы смотрим с тобой на это по-разному. Для меня это просто тело: кожа, жир, мышцы, кости. Для тебя это женщина и соперница. Я понял, что ты ревнуешь, но ревновать здесь нечего, — объяснял Рачинский, жестикулируя рукой и наконец-то смотря в упор. Семёнов для него казался все таким же красивым, хоть и не улыбчивым.       — Это как у врачей, Толь. К ним приходит не пациент, а ягодица, в которую нужно сделать укол. Передо мной не голая женщина, а линии, игра тени и света. И я хочу передать это на холст, не больше. Более того, мне за это платят. Здесь не может быть поводов для ревности.       — Когда ты рисовал меня… я тоже был просто телом? Я был линиями, тенью, светом… — каждый сеанс позирования был для Анатолия чем-то особенным. Он ощущал себя желанным, когда его рисовали. Он чувствовал себя красивым и наконец-то нужным.       — Ты был и будешь любимым. И не смей спорить.

И он не посмел.

Черный.

Белый.

Голубой.

Красный

каплями крови.

      Глаза, руки, губы. Голубая поблескивающая на свету радужка и суженные от напряжения зрачки. Тонкие пальцы, что он прячет под столом. Губы, сжатые от напряжения. Родинки у уголка рта. Черный силуэт Дмитрия; черное одеяло, в которое кутался Анатолий. Белые их бледные лица, белые фарфоровые чашки с остывающим черничным чаем.       В голове больным воспоминанием сцена, как он в очередной раз потряс его за плечи и ударил затылком об изголовье до крови из носа. Этого не повторится.

Глаза.

Руки.

Губы.

Масло.

Гуашь.

Акварель.

Толя хотел

портрет.

      Молча и без слов, он достает бархатную коробочку с кольцом, открывает и демонстрирует. Толя клонит голову к плечу, хлопает глазами, сомневаясь в увиденном. Кольцо из белого золота и платины, без камней — это вычурно, это лишнее, — но с гравировкой внутри.       — Я не хочу, чтобы ты обжимался с какими-то мальчишками у служебного выхода. Я хочу, чтобы ты был моим. И если тебе нужно вещественное доказательство моей любви… Выходи за меня, — он говорил и бледнел сильнее. Толя перевел взгляд с кольца на него и понял — Дима тоже похудел. В глазах черти прячутся. Эти отношения давались им тяжело.       Он молчал, не зная, что ответить.       Коробочка боязливо и аккуратно положена на стол. Толя к ней не тянется. Думает, а стоит ли? Кусает губы.       — Да или нет? — подначивает. Ему нужен быстрый ответ.       — Я… — он мычит, звенит и не знает.       — Да или нет, давай быстрее! — брови строго сведены к переносице, плечи напряжены, а челюсть озлобленно сжата. Он повышает голос от беспокойства.       — Да… — кивок и робкое, сравнимое с шепотом, признание.       — Что?! — ему нужно больше уверенности.       — Да!

А в ответ крик…

***

      Да не хотелось Диме рассказывать о своих прошлых отношениях — зачем копаться в чужом грязном белье? К тому же там и не было ничего серьезного. Но нет. Пришлось вспомнить. Пришлось сидеть и говорить, руками трясти, описывать и осекаться — Толя хотел знать все. У Рачинского был шанс встать и уйти, так и не начав разговор, но он никуда не ушел. Связанные по ногам, окольцованные по рукам — они говорили, пытаясь найти общий язык. Они узнавали. Больше и больше. Хотелось счастья и понимания, потому неприятное прошлое было затронуто.       Три женщины. Три рыжие. С каждой не больше года. И никаких интрижек. «Ты скучно живешь», — хмыкнул Толя. Что-то в нем наконец-то замерло и успокоилось. «Ну, как есть», — развел руками Дима. Да он и не искал никого. Посвятил себя сначала ерунде и молодости, а потом учебе. Теперь работой убивается. Семёнов скрашивает дни. Ему не нужно больше.       У Толи было интереснее. Он открестился словом «много» и не стал говорить, сколько конкретно. Дмитрий был слишком уверен в себе и слишком доверчив ему — не стал спрашивать и просто принял. Были девчонки, были мальчишки, для каждого Толя становился разным. С одной в кожанке и берцах — она любила рокеров, и для нее он учился играть на гитаре; с другим в красном и линзах — очки его бесили, и Толя от них на какое-то время отказался.       Он был разным и, главное, удобным.       «Будь со мной настоящим», — попросил Дмитрий, и Анатолий это хотя с трудом, но принял к сведению.       С ним он изящный. С ним он в белом, ведь ему действительно нравится белое. С ним он раздетый на холстах — ему не нравится обнажение; это вызывает стыд и неудовлетворенность собственным телом. Но темный взгляд, что принуждает раздеться; руки, что плавно срывают одежду; дрожь кончиков пальцев, вызванная возбуждением от увиденного… Толя любил все этого, оттого быть раздетым на холстах он тоже полюбил. Более это не доставляло дискомфорта.       С ним он готовит все с луком, с ним он тихо поет на ночь, с ним он смотрит ужастики и не вздрагивает от страха.       С ним. Это все с ним. И больше никакого обмана.       И сейчас он — уставший и злющий из-за проебанного черновика, над которым сидел всю ночь — вместо сна вынужден колоть антибиотики. «Держать шприц как писчее перо. Блять, это как?» — ругался Дима поначалу, но в попытке вылечить он научился не только шприц держать, но и уколы колоть. Было страшно. Руки дрожали. Толя тоже дрожал — черт знает, что и куда ему вколят, — но вынужден был терпеть.       Постепенно болезнь ушла. Он выписался и опять был вынужден вставать в пять утра, чтобы собраться на не очень-то любимую работу. Его повысили, оклад увеличили, но желание работать не стало таинственным образом больше.       «Может, тебе уволиться?» — наседал Дима. Теперь он каждый день вместо сна отвозил его на работу. Не хотелось, бесило, и все же он любил, оттого помогал.       «Может, но куда мне пойти», — рассуждал Толя, проверяя сумку.       «А на кого учился?»       — Ну… на химика, — дернул плечами Семёнов.       — Кого?! — удивился Рачинский.       — Это я что… с химиком живу, получается?.. — удивлению его не было предела.       — Получается, да.       — Так а… где повар, а где химик? — фыркнул Дмитрий. В ответ смех и хитрый прищур глаз.       — Я тебе больше скажу: у меня одно среднее и два высших. Среднее — фармацевт, высшее — химик и учитель химии, — и после такого Дмитрий остановился и замолчал. Он жил с гением не только фигурально, но и по дипломам.       — Так и чего ты на кухне-то делаешь? Я понимаю, если бы ты какой-нибудь молекулярной кухней занимался, но ты же салаты стругаешь и стейки жаришь. Тебе оно надо, Толь?!       — Мне оно не надо, Дим. Просто я… да не хотел я идти на фармацевта. А мать хотела личного медика. Она хотела, чтобы я был медбратом, отец представлял меня фельдшером, а я из-за подростковой депрессии выпал из жизни лет на пять, потому мне хотелось гулять и херней маяться. Было решено пойти на фармацевта — это что-то среднее между их желаниями и моими. Всего три года учился. Но фармацевтика это вообще мрак. Я пришел, и меня завалили химией — неорганическая, органическая, аналитическая. Для меня, человека, который, начиная с середины восьмого класса, прогуливал химию, это был просто пиздец.       — А потом ты пошел на химика? — снисходительно улыбнулся Рачинский. Они торопились. Обувались и спешили выйти из дома.       — Ага. Просто мне попался замечательный учитель химии в колледже, который в мою дурью башку сумел заложить не только основы, но и любовь к химии, — заулыбался на слове любовь и поднял глаза на Диму. Дмитрий не обратил внимания, продолжил застегивать пальто. К нему потянулись за поцелуем, а он не сумел отказать.       — Выучился на химика и отдельно на учителя химии. А дальше столкнулся с тем, что не хочу идти по специальности, — они покидают дом и дальнейший разговор ведут в холодном салоне машины.       — Почему?       — Ну а куда, Дим? — Толя сжимал губы.       — Да куда угодно. У нас что, химиков много?       — Я просто так прикинул… Если именно химиком идти на завод или в какую-нибудь закрытую лабораторию… Дим… это ведь никакой молодости и личной жизни. У меня и так не было ничего серьезного, а сейчас есть возможность, так чего себя лишать?       — А почему это у химиков личной жизни нет? — Дмитрий не понимал. Не знал и не интересовался подобным.       — Зачастую такие лаборатории и заводы живут обособлено. Вокруг них строится небольшой городок, и городки эти населяют ученые. Мне хотелось жить, а не окружить себя умными дядьками и тетками, старше меня минимум лет на десять и заинтересованными только химией. А учитель химии… ну… я хотел пойти по специальности, но в последний момент передумал. Ушел в общепит. Знаешь… мне нравится готовить. Мне нравится, что люди едят. Я меняю рестораны, и меня все устраивает, — рассуждал, рисуя в воздухе круги-треугольники. Дима смотрел и думал, что нет, ни черта его не устраивает. Не устраивает вставать в пять и возвращаться в пять. Не устраивает руки обжигать и бесконечно ругаться с официантами. Но Семёнов гордый и в этом не признается.       — А сейчас? Не готов ли ты поехать в один из таких городков и остаться там?       — Ой, да меня звали уже, — он отмахнулся, улыбнувшись светло.       — И в чем проблема?       — А с кем ехать? — ступор и возмущение, застывшее морщинами на лице. Дима правой рукой тянется к правой руке Анатолия. Кольца блестят в полумраке салона. Что значит «с кем ехать»? С ним ехать. И все вопросы как-то пропадают.       А еще оказалось, что Толя пел. Сотни текстов, написанные в стол. Парочка песен была записана, но не подарена миру. Дима жадно узнавал его всего, ведь искренне не соглашался с мыслями Анатолия о собственной неинтересности.       Он интересен.       Просто не может показать себя.

***

— И все же я не понимаю.

Тебе никто не нужен,

но в меня ты вцепился

с первой встречи?

— Именно так.

— Сам себе противоречишь.

— Я запутался.

— И как давно

ты запутался?

— С первого дня

нашего знакомства.

— Что ты хочешь

прямо сейчас?

— Тебя и какао.

…

— Хочу тебя раздетым

и очень сладкое какао

прямо сейчас.

***

      Никаких поцелуев — укусы очень больно окропляли бедра и низ живота. Его кусали и держали, вынуждая выгибаться и шумно ловить ртом воздух. Не до крови, но до краснеющих следов, что красочно смотрелись на любимом теле. Одна рука сдавливала поясницу, вторая цепко держала под коленом. Каждый укус был тщательно зализан.       Смотреть на это было… стыдно. Но он смотрел, опуская взгляд вниз и не смея смотреть куда-то еще. Он тек и вился от каждого укуса, бесконечно охая под ним, кусая губы и сжимая простыни. Тянул к нему руку. Взглядом голубых глаз молил: «возьми!». Ладонь с талии слетела и вцепилась в его пальцы. Вздох за вздохом. Его ногу больше не держат, вместо этого укладывают себе на плечо. Темные глаза грубым взглядом пробегаются по всему телу — от ключиц и до низа живота, — стопорятся на болезненно возбужденном члене. Он добавляет смазки и ладонью пару раз вверх-вниз скользит по всей длине. Обжигает дыханием, опускается ниже и языком расслабленно проходится от основания и до головки.       — Дим… — скулит, жмурясь сладко. С ним играют, возбуждая сильнее. В какой-то момент становится нестерпимо. Он берет член глубоко, больше чем до середины, сдавливает его языком и горлом. Почти не давится, расслабленно закрывает глаза, втягивает щеки и медленно двигается. Толя тянет к нему вторую руку. Пальцами сначала нежно пробегается по чужой щеке, затем давит на затылок. Заставляет двигаться быстрее и брать глубже.       Воздух в комнате горячий, простыни из-за движений горячие, его рот и язык горячие, их сбитое дыхание тоже горячее. Жарко. И он которую ночь с удовольствием задыхается под ним, держа его за руку, играясь с кольцами на пальцах.       Он задыхается, а Дима захлебывается. Давится его членом и спермой, текущей по горлу. Не выплевывает, глотает, отдаляется, показушно вытирая пальцами губы. Ноги для него расставляют шире, взглядом хитрых голубых глаз прося не останавливаться.