Невидимый взгляд | Sight Unseen

Хайрам не из тех, кто поддается порывам. Он никогда не совершал крупных покупок без тщательного анализа и взвешивания всех возможных последствий. До этого самого момента. Дом — это пять спален, этакий чистый холст, пестрящий модными дизайнерскими решениями: нейтральная цветовая гамма, неброская отделка и открытая планировка с видом на озеро Арнез. Лишенный индивидуальности и характера, он, тем не менее, полностью готов к проживанию, и места для двоих здесь более чем достаточно. Шаги Хайрама гулко отдаются на дубовом полу, пока он оценивает работу клининговой компании. Это место на голову выше его стерильной квартиры в Лос-Анджелесе и куда просторнее гостиничного номера в центре города, где они сейчас ютятся. Кирпич и дерево, скрепленные гвоздями и штукатуркой, образуют жилище. Еще не дом, но сделать его таковым — теперь его задача. Осталось лишь понять, как. Хайрам — одиночка, который всегда точно знал, как получить желаемое, но теперь всё изменилось. Последние шесть недель он провел в мучительных раздумьях, чувствуя себя раздавленным, пытаясь найти подход к своему травмированному сыну, погрузившемуся в молчание. Хайрам балансирует на краю пропасти. Один неверный расчет — и случится катастрофа. Одно неосторожное движение — и он подведет ребенка, которого совсем не знает. Хайраму необходимо вернуть контроль над ситуацией, и первый шаг к этому — принять тот факт, что он может потерпеть неудачу. Над этим он всё еще работает. Шаг второй? Обрести стабильность. Взять паузу в юридической карьере, попытаться наладить отношения с родителями, которых он бросил в восемнадцать, и оставить свою жизнь в Лос-Анджелесе, чтобы купить дом в родном городе — вполне неплохое начало. По крайней мере, он на это надеется. Если нет — отступать уже поздно. Едва он заканчивает осмотр, встроенный в дом охранный талисман оповещает о прибытии грузчиков. Время сливается в сплошную полосу: они разгружают коробки, собирают кровати, устанавливают технику и расставляют мебель. Как только они уезжают, Хайрам открывает окна, позволяя свежему ветру выветрить запах чистящих средств и разогнать застоявшийся воздух. У него есть еще шесть часов до того, как, согласно соглашению об опеке, ему нужно будет заехать к родителям за сыном. Вполне достаточно времени, чтобы разобрать самое необходимое и немного размяться. Остывая после тренировки на заднем крыльце, он отмечает, что это еще одно пустое пространство, требующее обустройства, но вид на затянутое облаками небо и кристально чистые воды озера Арнез заставляет его отложить планирование. Плакучие ивы и кипарисы усеивают пологий склон, пока трава не сменяется каменистым берегом. Деревянный пирс и лодочный сарай выглядят недавно построенными, но вымощенная булыжником дорожка, соединяющая их, явно старая. Здешняя тишина — это покой, не требующий от тебя никаких действий. Идиллию нарушает тусклое оранжевое свечение, окутавшее участок: кто-то прибыл. Он не ждал гостей. Хайрам покидает заднее крыльцо, чтобы взглянуть в глазок. На пороге стоит странная пара мужчин; они оглядываются по сторонам, бормоча слова, которые Хайрам не может расслышать. Один одет как лесоруб — невысокий и плотный, с бледной кожей, вьющимися рыжими волосами, бородой и в рубашке с явным переизбытком клетки. Другой — высокий мужчина с темными глазами и волнистыми черными волосами, одетый в джинсы, белую рубашку и пиджак от костюма. Когда Хайрам открывает дверь, они напускают на себя профессионально-деловой вид и демонстрируют серебряные значки Федерального Отдела Расследований (ФОР), украшенные амулетами из тигрового глаза. — Мистер Эллис? Я следователь Франциско Падильо, а это следователь Габриэль Саллант. — У высокого мужчины сильный северо-восточный акцент. — Мы из ФОР. У вас найдется минутка для разговора? От их прикосновения значки вспыхивают золотом — подтверждение того, что они те, за кого себя выдают. Следователи ФОР — это прославленные федеральные агенты, которые занимаются «висяками», ритуальными и серийными преступлениями, а также любыми делами, в которых замешаны Провидцы или нарушены границы штатов. Обычно они не наносят визиты на дом, что пробуждает в Хайраме любопытство — зачем они здесь. Выросший в семье, где юристов, бизнесменов и политиков больше, чем он мог сосчитать, Хайрам прекрасно знает, что не стоит пускать их на порог, но также понимает, какие неприятности может навлечь на себя отказом от сотрудничества. — В чем дело? — Он с привычной легкостью скрещивает руки на груди. Габриэль достает камень размером не больше ладони. — Этот камень-посланник прислали мне несколько месяцев назад. Я думал, это ошибка, пока не получил материалы дела Грейс Фаулер. Хотя Хайрам сохраняет внешнее спокойствие, в животе у него скручивается ледяной узел страха. — Материалы дела? Она погибла, защищаясь от грабителя. — Ограбление было лишь прикрытием. Наши британские коллеги провели двухмесячное расследование и пришли к выводу, который мы и подозревали. — К какому же? — Вам знакомо дело серийного убийцы по прозвищу «Ботаник»? — спрашивает Франциско, но, видя бесстрастное лицо Хайрама, продолжает: — Впрочем, вряд ли. Несмотря на все наши усилия, оно не получило широкой огласки в прессе, поскольку его жертвы — Провидцы. — Сколько их? — Десять... теперь уже одиннадцать — за последние шесть лет. Мы не знаем точной причины смерти, потому что Ботаник использует мощнейшее проклятие истощения, чтобы стремительно разрушить их Отпечаток, а вместе с ним и любые вещественные доказательства. Каждое произнесенное заклинание оставляет после себя след, называемый Отпечатком. Как и отпечатки пальцев, Отпечаток человека уникален и позволяет установить его личность, но исчезает спустя несколько часов. — Количество используемой магии заставляет нас подозревать, что Ботаник — либо Провидец, либо Маг с очень мощным незарегистрированным амулетом. — Откуда вы знаете, что это один и тот же человек, если у вас нет ни улик, ни Отпечатка? — спрашивает Хайрам. — Тела всех жертв лежат в одной и той же позе — распластаны, словно для жертвоприношения, — объясняет Франциско. — Кроме того, по словам Сенситивов, воздух на каждом месте преступления пахнет испорченной магией, что указывает на неудачный ритуал. И наконец, там всегда присутствуют цветущие красные паучьи лилии, которые обжигают при прикосновении. — Всемогущая магия, — добавляет Габриэль. Ритуальная магия — это само по себе скверно, но Всемогущая магия творит из ничего одной лишь силой воли. Она с одинаковым успехом может как разрушить озоновый слой, так и дестабилизировать общество, поэтому и запрещена — она порождает хаос, который может проявиться самыми непредсказуемыми способами. Убийства случаются часто, ведь человек — самый опасный хищник, но серийный убийца, пренебрегающий фундаментальными законами магии, на которых держится мир, — это совершенно иной уровень. Отсутствие интереса со стороны общественности свидетельствует о беспечности, с которой он не может смириться. Это напоминает Хайраму о том, что история не повторяется; она перефразирует себя и рифмуется. Всё это несет в себе задатки нового Великого Исчезновения — самой масштабной трагедии с массовыми жертвами в новейшей истории. Хайрам учился в колледже, когда в новостях появились первые сообщения о необъяснимых исчезновениях людей. В первую неделю пропали десятки. Затем — сотни. Это было признано магической эпидемией лишь тогда, когда начали исчезать политики, члены королевских семей, самые богатые и влиятельные фигуры. А затем, в один день, ровно через месяц после первого инцидента, десять тысяч человек Исчезли средь бела дня в разных городах по всему миру. Ужас поверг общество в пучину хаоса. Школы закрылись, насилие стало повсеместным, законы перестали иметь значение, а мировая экономика рухнула. Когда источник был найден и обезврежен, социальный порядок восстановился, а сам инцидент постарались замять. Безудержные слухи о личности виновника привели к тому, что мир решил, будто это был Провидец — никто другой просто не смог бы выдержать физической отдачи от такой магии, — что повлекло за собой масштабные изменения в мировом законодательстве. В Америке массовая истерия лишь усугубила угнетение Провидцев и их изоляцию от Магов. Эта трагедия стала черной вехой в истории и еще одним поводом, на который фанатики ссылаются, оправдывая свою ненависть. — Грейс стала единственной жертвой, убитой за пределами страны, — осторожно произносит Габриэль. Хайрам чувствует, когда его изучают. Ему это не нравится. — А остальные? — Первая — целительница в Филадельфии. Следующие двое найдены в Калифорнии. Один — на севере штата Нью-Йорк. Двое — во Флориде, куда они отправились в отпуск. Остальные разбросаны по Колорадо и Техасу. У нас пока нет никакой закономерности — ни временной, ни географической, ни какой-либо еще. Ни мотива. Ни профиля. Ни одного свежего места преступления... вплоть до Грейс, но даже там мы не нашли Отпечатка. — Гораздо интереснее другой вопрос: что же вы узнали за шесть лет расследования? — спрашивает Хайрам. — Когда нам поручили это дело три года назад, это было всего одно убийство. В ходе расследования мы наткнулись на другие случаи по всей стране, в которых было слишком много совпадений, чтобы списать их на случайность. У нас есть невостребованные награды за информацию и сотрудничающий свидетель, который почти ничего не помнит. Теперь у нас есть вы. — Нет, меня у вас нет. Поверьте — вы не хотите втягивать меня в это дело. Провидцы, за исключением его лучшего друга Питера Уэстона, на дух не переносят Хайрама Эллиса. — Как вы получили этот адрес? — Грейс привела нас сюда, — отвечает Габриэль. — Чушь собачья. Его раздражение закипает, когда следователь Саллант шепчет заклинание над камнем-посланником: — Nuntius. В зазорах между его пальцами камень начинает гудеть, а затем вспыхивает белым светом. Габриэль разжимает руки. Камень поднимается в воздух и начинает вращаться, пока из него не доносится искаженный, но до боли знакомый британский акцент, который он не слышал вот уже семь лет: — Я — умирающая звезда. Я Увидела свой конец. Я не последняя, но с концом бороться бесполезно. Солнце и луна сходят с орбит, пока Земля спит глубоким сном. Разорванные узы сплетаются вновь. Вы должны заставить землю жить, солнце сиять, а луну показать свое лицо. Свечение камня меркнет, он опускается в подставленную ладонь Габриэля, и повисает звенящая тишина. — Вы знаете, что она имела в виду? — Нет, — отвечает Хайрам, всё еще находясь под впечатлением от того, как время изменило её голос. Паранойя и скрытность вынуждают Провидцев облекать свои видения в загадки, чтобы усложнить их толкование и защитить себя от законов, запрещающих им говорить прямо. У Хайрама возникает предчувствие, что они больше никому не показывали этот камень, а значит, этот разговор несанкционирован и ведется неофициально. — О чем вы мне не договариваете? — О многом, — признается Габриэль. — Грейс также оставила записку, которая прилагалась к камню, — именно так мы и нашли этот дом и, в конечном счете, вас. Она написала, что нам нужно найти её старую брошь, скрывающую истинное лицо. Вы понимаете, о чем речь? — Единственное, что приходит на ум, — это её кулон-трикстер, — говорит Хайрам, замечая, как мужчины обмениваются быстрыми взглядами. — У Грейс был единственный экземпляр, который не пылится в музее. Точнее, был. Она потеряла его вскоре после нашего знакомства. Франциско склоняет голову набок: — Потеряла или его украли? Хайрам пожимает плечами: — Она сказала, что гуляла с друзьями и только по пути домой поняла, что он пропал. — Что делает этот кулон? — спрашивает Габриэль. — Он может менять внешность того, кто его надевает. Я не знаю, как выглядит кулон-трикстер на самом деле, потому что его форма зависит от того, кто его носит. Когда его надевала Грейс, брошь принимала форму кошки, но в тот единственный раз, когда к нему прикоснулся я, он превратился в волка. Это была семейная реликвия, доставшаяся ей от бабушки. Странно, что она просила вас найти то, что потеряла много лет назад в Нью-Йорке. — Если только она чего-то не знала. Мы можем поговорить с её сыном о ночи, когда её убили? — спрашивает Франциско. Лицо Хайрама каменеет. — Абсолютно исключено. — Грейс — наша самая надежная зацепка. Её убийство выбивается из общего ряда. Нам нужно понять, почему Ботаник выбрал именно её. Возможно, показания её сына помогут нам сложить пазл. Был ли там кто-то еще, куда они направились... Поможет любая мелочь. Многие семьи ждут ответов и хотят справедливости. — Я сказал — нет. Габриэль и Франциско переглядываются, прежде чем первый перехватывает инициативу. — Как отец, я понимаю ваше беспокойство. Я знаю, как это тяжело, но её сын был найден дома, и там были следы борьбы. Почему Грейс покинула дом — мы не знаем, но её нашли почти в четверти мили от него. Её сын... — Её сын — это и мой сын, — резко обрывает его Хайрам. — Он не произнес ни слова с того момента, как её нашли, так что вы зря тратите время. — Есть и другие способы опросить его... — Меня больше заботит то, как оградить его от травмы, которую вы просите его пережить заново. — Если бы мы только могли... — Нет. Хайрам захлопывает дверь прямо перед их носами и возвращается к своим попыткам обрести стабильность посреди надвигающегося хаоса.

***

Фамилия Эллис — штука сложная. Хайрам рос в тепличных условиях, избалованным ребенком. Но когда он начал замечать отблески жизни за пределами тщательно выверенных границ эллисовского уклада, он осознал, что его происхождение — это питон, обвившийся вокруг его горла. Чем отчаяннее он боролся, пытаясь вытравить из себя предвзятую ложь, которую ему преподносили как истину, тем туже сжимались кольца его наследия. Колледж стал для Хайрама первым глотком свободы. Он путешествовал по местам, где никто и слыхом не слыхивал о его семье, сделал себе имя без омерзительной привязки к фамилии и ходил на свидания, совершенно не заботясь о том, считаются ли его избранницы «подходящими партиями». С каждым годом он всё больше дистанцировался от своей прошлой жизни — вплоть до того момента два месяца назад, когда известие о существовании у него сына отправило его в крутое пике. Пике, которое закончилось звонком отцу и приглашением вернуться домой, чтобы восстановить сожженные мосты. И теперь, вернувшись в Провенцию, где тяжесть его имени ощущается куда сильнее, он чувствует, как его уверенность дает трещину. Он находится в детском бутике в центре города, когда владелица, Нэнси, говорит, что его лицо кажется ей знакомым, и спрашивает имя. Хайрам на мгновение задумывается о том, чтобы солгать, но правда берет верх. — Хайрам Эллис. Её лицо меняется, и она с энтузиазмом пожимает ему руку. — Эллис? Из тех самых Эллисов? — Барретт Эллис — мой отец, — к сожалению, он не добавляет к этому ничего обидного, хотя искушение велико. В Провенции есть два типа людей: Маги, которые обожают его семью, и Провидцы вместе с им сочувствующими, которые её ненавидят. Третьего не дано. К счастью, Нэнси принадлежит к первым. Это упрощает дело, но в то же время делает ситуацию куда более дискомфортной. — О, так вы тот самый Хайрам. С возвращением. — Она молитвенно складывает руки. — Весь город только и гудит о вашем приезде. К чести Хайрама, ему удается скрыть свое презрение. — Мне нужна одежда для шестилетнего мальчика. — С удовольствием вам помогу. Чем больше вопросов Хайрам задает о магических свойствах одежды, тем больше предложений сыплет Нэнси. И чем больше вещей он выбирает, тем дружелюбнее она становится. Хайрам как раз разрывается между двумя галстуками-бабочками, когда Нэнси подходит слишком близко. Он был так поглощен выбором, что не заметил, как превратился в добычу. Она уже вычислила, что он отец-одиночка, и успела пошутить, что её бигль — это самые долгие отношения в её жизни. Хайрам плавно увеличивает дистанцию между ними, делая вид, что изучает упаковку носков, зачарованных всегда находить свою пару. Судя по её удивлению, это не тот типичный флирт с обменом номерами, которого она ожидала. И он понимает почему. С её высокой стройной фигурой, светлыми волосами, зелеными глазами, светлой кожей и веснушками, слегка припудренными бронзатором, она привлекательна, достаточно остроумна и явно привыкла получать то, что хочет. — У нас есть и другие аксессуары, которые могут вас заинтересовать. Галстуки-бабочки — это прошлый век, а вот зачарованные кулоны в виде животных сейчас на пике моды. Они могут либо защитить вашего ребенка от направленного на него заклинания, либо действовать как амулет, поглощая откат от произнесенного им заклинания. Большинство из тех, что есть на рынке, могут поглотить до десяти слабых заклинаний, но эти рассчитаны только на пять. Дети-Маги не платят за магию такую же цену, как подростки или взрослые. Какое у вашего сына любимое животное? Хайрам не знает, но ни за что в этом не признается. — Оно меняется каждую неделю. — О, ну тогда у нас есть один, который каждый день превращается в его любимца, если вам интересно. Кулон стоит недешево, но Хайрам соглашается и следует за Нэнси к кассе. Пока она пробивает товары и снимает с бирок антикражные камни, она бросает еще одну реплику: — И еще... если вы захотите заново познакомиться с Провенцией, я свободна. Смелости ей не занимать, Хайрам вынужден это признать. — Я оплачу наличными. Её улыбка меркнет. Хайрам расплачивается, подхватывает четыре пакета и направляется к машине. Следующая остановка — аптека «Павший Дуб», где ему нужно закупить зелья и эликсиры, чтобы пополнить домашнюю аптечку. Хайрам уже тянется к дверной ручке, когда три патрульные машины с включенными мигалками с визгом тормозят рядом с его седаном. Талисман над дверью пульсирует и звенит, когда Хайрам входит внутрь. Ароматы лаванды и тимьяна здесь перебивает густой запах назревающего конфликта. — Не двигаться! — Невысокая пожилая женщина указывает на один из рядов, выкрикивая обвинения в краже и незаконном использовании магии. Хайрам не видит обвиняемую, но пожилая женщина бросает на него быстрый взгляд. — Мы закрыты. — Табличка говорит об обратном. Задняя дверь распахивается. — Патруль! Медленно выходите вперед! Противостояние перерастает в обмен криками и топот ботинок по деревянному полу. Хайрам вздыхает. Должно быть, они зашли с черного хода через переулок. — Как скажете, — звучит голос, в котором сквозит холодное неповиновение. Из-за стеллажа выходит женщина с коробкой в руках, а за её спиной маячит патрульный, чей значок-амулет зловеще светится, предупреждая об опасности. Хайрам узнает эту высокую темнокожую женщину с белыми косичками, спускающимися до середины спины. Хадиджа Десаи. — Я подняла коробку, которую вы уронили, и вот ваша благодарность. — Она сохраняет ледяное, почти скучающее спокойствие, медленно ставя коробку на пол и поднимая руки. — Мне незачем вас обкрадывать. Рога буйвола в этой коробке всё равно фальшивые. — Это ложь, Провидица! — продавщица выплевывает это слово, как кислоту. — Ты украла это и применила ко мне магию, чтобы заставить забыть! Использование магии Провидцем в общественном месте — преступление, за которое полагается арест, но Хадиджа остается невозмутимой, лишь слегка склоняя голову, глядя на патрульных. — Заставила вас забыть? Мало того, что это абсурд, так магия Провидцев работает совершенно иначе. Вас там вообще учат чему-нибудь, кроме стереотипов и бреда? Не отвечайте. Сенситив легко определит, применяла ли я что-либо. Здесь есть как минимум один — я знаю ваши протоколы. Как Сенситив, Хайрам знает: свежее заклинание может пахнуть чем угодно, но в нем всегда присутствует фоновый запах озона. Здесь он его не чувствует. Он прочищает горло, привлекая к себе всеобщее внимание. — Прошу прощения за вторжение, но у вас есть какие-либо доказательства кражи? Видеозапись? Что-то у неё в карманах? Поток вопросов сбивает продавщицу с толку. Её оправдания по поводу вызова патрульных отходят на второй план, когда серо-зеленые глаза Хадиджи находят его. Они вспыхивают узнаванием и сужаются, словно он — какой-то инвазивный вид вредителей, который нужно немедленно уничтожить. Впрочем, Хайрам и не ждет ничего другого от жены своего лучшего друга. Дурная кровь никогда не очищается. — Сэр, — произносит один из патрульных, — если вы не являетесь адвокатом этой Провидицы, вам лучше уйти. Хайрам им не является, но у него нет времени ждать целый день, пока они поймут то, что он уже знает наверняка. Он достает свое удостоверение и протягивает его ближайшему полицейскому. — Как зарегистрированный Сенситив, я могу подтвердить, что в воздухе нет остаточного следа заклинаний. На территории нет камер, потому что звуковые талисманы, вроде того, что над дверью, создают помехи для трансляции. Продавщица сдувается, а патрульные, уже готовые пустить в ход магию, оглядываются по сторонам с новым пониманием ситуации. Один из них спрашивает: — Мэм, это правда? — Да, но... — А теперь, когда мы установили, что ничего не произошло, — перебивает Хайрам с ледяным взглядом, а затем вежливо улыбается, — пожалуйста, отпустите миссис Уэстон и уберите патрульные машины, которые меня заблокировали. — Как я уже говорила тебе раньше, я всё еще Десаи. Хадиджа даже не смотрит в его сторону, уходя, но Хайрам провожает её взглядом, пока она благополучно не скрывается из виду.

***

На следующее утро Хайрам находит того, кого искал, выйдя из дома. Его сын сидит в траве, обхватив руками колени, и сквозь кроны деревьев отрешенно смотрит на безмятежную гладь озера, погруженный в свои мысли. Прихватив со стола пакет, Хайрам направляется к нему. Он негромко откашливается, обозначая свое присутствие, и это заставляет мальчика вздрогнуть. Но прежде чем тот успевает сбежать, Хайрам опускается рядом с ним прямо на холодную, покрытую росой траву. На светлых брюках наверняка останутся пятна, но ему плевать. Они вместе смотрят, как над водой, словно в зеркале отражающей небо, собираются и клубятся облака. Воздух окутывает промозглая сырость, густая и гнетущая от их взаимной отчужденности. — Доброе утро. Ответа он не ждет. Хайрам частенько вот так, не таясь, разглядывает его. Чаще всего — с глухим неверием в то, что теперь он отец, на чьих плечах лежит ответственность за то, чтобы не испоганить ребенку жизнь. Но иногда, как сейчас, Хайрам смотрит на него в попытке подобрать ключ к загадке собственного сына. Пока что ни один не подошел. Первые несколько недель Хайрам сохранял спокойствие и мыслил здраво, но теперь им завладело отчаяние. Жизнь бок о бок с ребенком, который едва ли способен поднять на него взгляд, не выносит его прикосновений и страдает от кошмаров, провоцирующих стихийные выбросы магии, довела Хайрама до исступления и совершенно не свойственной ему жалости к самому себе. Он терпит поражение от педантичного ребенка, который сам укладывает волосы гелем, всегда вовремя собирается в школу и никому не позволяет даже прикоснуться к вязаному галстуку-бабочке, который носит с самого первого дня их знакомства. У него полно бабочек самых разных расцветок, но он носит только черную. Цвет траура, но в этом кроется нечто большее, чем просто скорбь. Черный был любимым цветом Грейс — странная привязанность для столь яркой натуры. Мальчик крепко сжимает собственные руки, словно единственное утешение он способен найти лишь в самом себе. Ведомый инстинктом, Хайрам тянется к нему, но его попытка тут же отвергается — сын отстраняется. Эта реакция не нова. И все же она ранит куда сильнее, чем Хайрам готов признать. — Тебе здесь нравится? Снова тишина. Он старается к этому не привыкать. Жизнь с ребенком и должна быть испытанием, а горе лишь усложняет даже самые простые вещи. Он задается вопросом, не обречен ли он с самого начала на провал. Его сын чуть заметно, едва уловимо кивает, не сводя глаз с воды. Надежда вспыхивает с новой силой. — Мне тоже. Это удостаивается медленного, неуверенного взгляда. Пользуясь моментом, Хайрам неловко протягивает ему подарочный пакет и наблюдает, как настороженный мальчик достает купленный им золотой кулон в виде животного. В детской ладони фигурка меняет очертания: от медведя к собаке, затем к лошади, прежде чем замереть в виде кошки. Невыносимая тишина заставляет Хайрама нарушить молчание: — Я попросил выгравировать твое имя на обороте. Услышав это, мальчик переворачивает кулон, и его маленький пальчик обводит каждую букву, словно в самом металле таится какая-то загадка. Антарис.

***

Время творит порядок из хаоса. Неумолимое и неуловимое, его течение заметнее всего тем, кто замирает на месте достаточно долго, чтобы стать свидетелем перемен. Хайраму плевать на ограничения, налагаемые временем; он убежден, что оно прогнется и пойдет на уступки, если надавить как следует. Словно стратег, он просчитывает траекторию каждого своего хода. Вооруженный как сильными, так и слабыми сторонами, Хайрам не сводит глаз с деталей, которые выбиваются из общей картины. С фигур, которые он не в силах контролировать. Одна из таких фигур сейчас в школе. Другая — Симран, его мать, — поджидает его за кухонным островком с газетой в руках. Она одевается официально даже дома, но сегодня на ней скромная курта в цветочек. Если она пытается убедить его в том, что изменилась, то терпит крах. То, что она вошла сюда, будто хозяйка дома, — лучшее тому доказательство. Он разочарован, но не удивлен. — Мне нужно перенастроить талисман, чтобы он перестал впускать каждого ближайшего родственника. — Тщательно придав лицу непроницаемое выражение, Хайрам проходит мимо нее на кухню. Без звона кастрюль и сковородок игнорировать её за едой не получится. — Ты не сделаешь ничего подобного, — у Симран хватает наглости вести себя так, будто это он перегибает палку. — Я думала, мы могли бы поговорить. За завтраком. В одно мгновение Хайрам вспоминает, кто она такая на самом деле. Как она действует. Чего она добивается. — Нам нечего обсуждать за рамками нашего первоначального уговора: ты отвозишь Антариса в школу и забираешь его. Но если хочешь, мы можем поговорить о том, как ты переходишь границы. Челюсть Симран напрягается. — Я так понимаю, Питер рассказал тебе о репетиторе. — Он мой лучший друг и крестный Антариса. Разумеется, он мне рассказал. — В таком случае, полагаю, обсуждать нечего. — Она сцепляет руки в замок. — Покажи мне дом, дорогой. Жалоб у Симран оказывается не меньше, чем комментариев. По её словам, кухня, гостиная и главная зала хорошего размера, но мебель слишком простая. Хайрам не упоминает, что выбрал те вещи, на которые Антарис обратил чуть больше внимания, когда они бродили по мебельному магазину. Дальше Симран сетует на слишком тесную хозяйскую спальню. — Я живу один. На отсутствие причудливого декора в комнате и ванной Антариса. — Я почти не знаю Антариса, но «причудливый» — это точно не то слово, которым я бы его описал. На слишком узкие и безликие коридоры. — Разве это имеет значение? На то, что нет ни одной гостевой комнаты, хотя есть целых три свободные спальни. — У нас не было гостей. Хайрам надеется, что задний двор избежит критики, но, судя по всему, вероятность пересыхания озера стоит упоминания. — У нас сто пятьдесят дождливых дней в году. Симран проявляет завидное упорство, когда ей чего-то хочется — черта, которую он от неё унаследовал. Сейчас она хочет, чтобы Хайрам был в зоне её досягаемости. Чтобы добиться этого, она будет сеять семена сомнений и заставлять его сомневаться в собственных решениях. Это старая шарманка, заезженная пластинка детства Хайрама, которое он провел, разрываясь между жаждой заслужить её такое редкое одобрение и желанием послать её к черту... при всем уважении. — Полагаю, ты слишком поторопился с покупкой этого дома. — Симран возвращается на свое место на кухне. — Тебе следовало бы переехать домой ради... — Примирение пойдет прахом, если мы окажемся под одной крышей. На мгновение опешив, она меняет тактику и раскладывает завтрак, приготовленный её домработницей. — Я проследила, чтобы приготовили твои любимые блюда. Хайрам всегда предпочитал яйца, тосты и кофе. Тарелка с сосисками, ветчиной и французскими тостами — наглядное напоминание о том, как мать систематически игнорировала его вкусы и потребности. Это напоминание обжигает — именно так, как он ненавидит. — Твой дядя спрашивал об Антарисе. — Поймав его резкий взгляд, она поправляется: — Космос, нет. Не твой дядя Филипп. Он слишком занят своими секретными генетическими исследованиями в Атланте. Я отговариваю твоего отца от общения с ним. Я имела в виду Роберта. Более безопасный дядя, по мнению Хайрама. Роберт куда больше озабочен тем, чтобы посадить Эллисов на как можно большее количество политических постов, чем когда-либо будет озабочен поисками корней Антариса. — И что он спрашивал? — Общие вопросы. Он хотел узнать о его матери, и я придумала отговорку. Я также выдала свою обычную речь о том, что его тест на Видение показал ноль, но я знаю, что их любопытство будет только расти по мере того, как он будет взрослеть. — Я буду решать эту проблему по мере её поступления. — Твоя беспечность не станет причиной, по которой меня выставят из семьи, ради положения в которой я долгие годы лезла по головам. Они наконец-то видят во мне опору. Матриарха. А не чужачку, вошедшую в их семью. Работа в фирме принесет тебе уважение. У твоего отца есть место в совете директоров, которое он с радостью отдаст тебе. Ты сможешь подняться до такого уровня, где семья не посмеет задавать тебе вопросы, и это удержит тебя здесь. Это может даже продвинуть твою политическую карьеру. Ты сможешь баллотироваться в мэры Провенции. — Мне это неинтересно. Симран издает тихий, недоверчивый звук. — Подумай о сыне. — Я и думаю. — Каждый его шаг кажется ему ошибкой, но её предложения еще хуже. — Правда? — Словно почувствовав, как стремительно портится его настроение, она похлопывает его по руке. — Я пытаюсь помочь, но ты продолжаешь упрямиться. Он не упрямится. Он просто отказывается возвращаться к старым привычкам, перекраивая себя в угоду её ожиданиям. — Я хочу, чтобы Антарис доставлял тебе меньше хлопот, именно поэтому я нашла ему репетитора. У тебя были репетиторы и достойное образование. Ему нужно то же самое. Я хочу, чтобы он стал уважаемым Эллисом. Я считаю, что дополнительное внимание пойдет ему на пользу, пока он не будет готов к поступлению в Академию Аркадии. Кроме того, мисс Торн — маг, симпатизирующий Провидцам. Я думала, ты одобришь. Разговор с матерью равносилен ударам головой о кирпичную стену. Больно и бессмысленно. — Я не собираюсь отправлять его в школу-интернат. — Почему же? Антарис — наследник. — Симран хмурится в ответ на молчание Хайрама. — И это подводит нас к еще одной теме для обсуждения. Его фамилия. Фаулер — это... — Его имя. Она виртуозно подавляет свое раздражение, но недостаточно быстро. — Антарис с самого начала должен был носить наше имя. Он не имеет никакого отношения к человеку, чью фамилию носит. — Кровь не делает людей семьей. Джон вырастил Грейс после того, как её отец ушел, а мать умерла. Она взяла его фамилию. Неудивительно, что Симран это не трогает. — Я уже подготовила все документы, чтобы исправить эту ошибку. Требуется только твоя подпись. — Абсолютно исключено. Ее хмурый взгляд становится еще тяжелее. — Он твой сын. — Разве его фамилия что-то меняет? — Хайрам не ждет ответа. — Антариса оторвали от всего, что он знал. Последнее, что ему сейчас нужно, — это задыхаться от новой личности, которую ты так спешишь ему навязать. — Не навязать. Ему нужна структура. Как и всем детям. Возможно, ты не понимаешь, почему я так настойчива, но я хочу для него только лучшего. Мы должны установить рамки ожиданий. В смешке Хайрама нет ни капли веселья. — Какая жалость, что я так и не оправдал твоих. Кажется, Симран вот-вот сорвется, но она вновь обретает облик невозмутимого хладнокровия. — Я не желаю ссориться с тобой, когда мы должны помириться. — Для этого потребуются компромиссы от всех, а не только от меня. Тихий голос внутри него все еще жаждет нормальных отношений с родителями, отношений, которые не будут связаны условиями. Но сомнения отравляют каждое их взаимодействие. — Мы закончим это обсуждение позже. А пока давай поедим. Хайрам не голоден, но заставляет себя проглотить пару кусочков. Тишина едва достигает терпимого уровня, когда его мать прищелкивает языком, разглядывая страницу где-то в конце газеты. — Катастрофа за катастрофой. Ничего хорошего. Судя по всему, Провидцы в опасности. Да они сами и есть опасность для общества, но кто я такая, чтобы цензурировать прессу? Хоть раз я бы хотела открыть газету и прочесть удобоваримую историю. — Прости, что новости не подстраиваются под твои личные стандарты. Она выгибает бровь, потягивая чай. — Ты сегодня язвишь. — Ничуть. Если хочешь, я буду прочитывать новости заранее и выделять маркером только хорошие моменты. — Больше всего на свете Хайраму хочется прочесть статью самому, чтобы узнать, не упоминается ли там Ботаник. Скептически приподнятая бровь. — Ты не высыпаешься, потому что Антарис все еще не спит по ночам, верно? Я же говорила тебе, что установление границ с помощью талисмана, который я тебе дала, поможет... — Я не собираюсь запирать его в комнате, как зверька. — А когда это я такое говорила? Моя вечная мантра гласит: ты должен установить для Антариса правила. — И что ты предлагаешь мне делать? Игнорировать его, когда ему снятся кошмары? — Я бы предпочла, чтобы ты не поощрял его поведение. — Она переплетает пальцы. — Воспитывать ребенка трудно, и признать это — нормально. Я бы предпочла тратить свое время на то, чтобы помогать тебе, а не на споры. Мы с тобой так много упустили, и мы потеряли годы общения с ним из-за отчуждения, устроенного его матерью. Мы не должны терять еще больше. — Ты прекрасно знаешь, почему она держала его подальше, — отвечает Хайрам. Когда Хайрам признался Грейс, каким именно Эллисом он был, она оборвала все контакты и исчезла. По словам её отчима, вскоре после возвращения в Лондон Грейс узнала, что беременна, и сохранила это в тайне. Джон никогда этого не одобрял, всегда уговаривал её связаться с Хайрамом и дать ему шанс, но Хайрам всё понимал. Он не был свободен. Имя и репутация Эллисов задушили его задолго до того, как он ушел. Последнее десятилетие было иллюзией его собственного сочинения. — Мы не те монстры, которыми она нас считала, — возражает Симран. — У Провидцев есть столетия доказательств обратного. Мы изобретали способы их порабощения, яды, разрывающие их связь с магией, и вплетали их слабости в вещи, в которых они нуждались. И при этом у нас хватало наглости улыбаться им в лицо, преподнося их угнетение как дары. — Великое Исчезновение... — Хватит использовать это как оправдание тому, чтобы относиться к ним как к людям низшего сорта. — Ты был за океаном, в колледже. Если бы ты был здесь, этот опыт изменил бы тебя так же, как и меня. Такова природа последствий. Ты никогда не вернешься в состояние наивности и не сможешь развидеть то, что видел. Я никогда не доверюсь никому, кто обладает силой изменить мир и стереть людей из существования. — Я знал людей, которые Исчезли, но я не виню целую группу в действиях одного человека. Историю не перепишешь. Антипровидческие законы действовали задолго до Великого Исчезновения. — Это бессмысленно. — Симран смотрит на часы и встает. — Мне пора. После её ухода Хайрам скрупулезно стирает все следы их разговора, но этого оказывается недостаточно. Этого никогда не бывает достаточно.

***

Не в силах усидеть дома из-за гложущего беспокойства, Хайрам отправляется на прогулку. Не вокруг озера, а в самую чащу леса. Середина утра; солнечные лучи пробиваются сквозь кроны деревьев, и тропа запружена людьми. Но чем дальше он уходит, тем реже встречаются прохожие, пока вокруг не остается лишь пара случайных путников, да и те попадаются все реже. Хайрам не бывал здесь годами, но лес не подвластен времени. Когда деревья начинают склоняться над тропой, превратившейся в ковер из опавших листьев и мха, он понимает, что цель близка. До слуха доносится первое журчание воды, и знакомая западная тсуга в стороне от дороги служит знаком: пора покинуть безопасную, утоптанную тропу. При свете дня ориентироваться куда проще. Крошечные зарубки на стволах служат ему путеводной нитью. Кажется, он идет уже несколько часов, истекая потом под влажным зноем полуденного солнца, пока, наконец, не пригибается под низко висящей ветвью, чтобы оказаться лицом к лицу с зевом пещеры Ненюфар. Это место не было тайной, но оно было священным. Пещера Ненюфар была не просто старой — она дышала древностью. Тоннели и подземные ручьи глубокого лабиринта ветвились и расходились во все стороны. Если у него и был конец, он оставался неразгаданной загадкой. Хайрам набрел на эту пещеру десятилетним мальчишкой, заблудившись во время похода. В детстве он рос болезненным ребенком, но после того первого визита все начало медленно меняться. Вода, как он вскоре понял, не была панацеей, но давала мощный импульс, поддерживающий его жизненные силы. Воздух внутри густо напоен запахами сырой, влажной земли и чем-то дурманящим. Вода капает с размеренным ритмом — пульс самой пещеры. Взгляд Хайрама скользит по свисающим сверху сталактитам и сталагмитам, прорывающимся сквозь земляной пол. Тени от парящих сфер-светильников танцуют в глубине пещеры, раскачиваясь и надвигаясь, превращая грот в завораживающий театр света и тьмы. На самом берегу Хайрам раздевается до черных плавательных шорт и шагает в воду. Теплые, светящиеся изнутри воды, доходящие до пояса, настолько прозрачны, что видно дно. Стоит ему погрузиться, как магия начинает покалывать кожу, словно статическое электричество, а первый же вдох после выныривания снимает чугунное напряжение с плеч. Остерегаясь непроглядной тьмы в глубине пещеры, Хайрам лениво наворачивает круги. Пока он плавно рассекает воду, мысли затихают. Всю боль, тревоги и волнения, что грозили поглотить его без остатка... он отпускает их. Отдает в нежные объятия вселенной. Лежа на спине, он созерцает аметистовые стены и известняковый свод пещеры. Закрыв глаза, он плавно соскальзывает в воспоминания — еще один побочный эффект этих вод. Видения никогда не повторяются. Питер, окруженный толпой, словно пастырь своей паствой, навевает на Хайрама лишь скуку, и единственным спасением на этой выпускной вечеринке оказывается выпивка. Он как раз опрокидывает вторую стопку, когда замечает ее. И вовсе не разрез на оранжевом платье, визуально удлиняющий ноги, и не копна густых волос, выбивающихся из-под шапочки выпускника, привлекают его внимание — его взгляд приковывает сапфировый амулет в форме глаза на ее шее. Точно такой же месяц назад выбил на его коже татуировщик-Провидец. Видение, обретшее плоть. И теперь этот глаз смотрит на него. Разрываясь между желанием подойти и отступить, снедаемый вопросами, Хайрам медлит, наблюдая за девушкой, что прислонилась к столу и пьет янтарный алкоголь прямо из горла. Она оживленно спорит с тремя парнями. О чем бы ни шла речь, она выглядит абсолютно уверенной в своей победе. Сам того не осознавая, он дрейфует ближе, уже намертво запутавшись в ее сетях. — Будучи Магами, мы с вами представляем куда большую угрозу, чем любой Провидец, — твердо чеканит она. — Точно так же, как ты, будучи мужчиной, представляешь для меня большую угрозу, чем... — Это неправда, — возражает один из них. — Я скажу тебе, почему ты ошибаешься. — Она делает еще один глоток из бутылки. — До тех пор, пока мужчины и Маги устанавливают стандарты для общества, они несут ответственность за поддержание более высокой планки. Маги этого не делают, и мужчины уж подавно. Вы настолько ослеплены собственными привилегиями, что не замечаете оков, в которые вас заковало невежество. Общество шагнуло бы куда дальше, если бы Провидцам позволили проявлять изобретательность и творческий подход к магии. Я... — Опять ты заводишь эту свою мечтательную чушь, — бормочет второй, закатывая глаза. Хайрам стоит как вкопанный, не в силах оторвать взгляд. — Эта «мечтательная чушь» — причина, по которой ты носишь амулет на своей шее, — жестко парирует она, с грустной нежностью прикасаясь к собственному кулону. — Если бы какой-то Провидец не додумался, как отводить магические последствия от человеческого тела в камень, и не научился привязывать Отпечатки к амулету, Маги до сих пор умирали бы от физического истощения из-за длительной работы с заклинаниями. Они неловко переминаются с ноги на ногу. — Мы не хотели... Она спрыгивает со стола, сухо извиняется и растворяется в толпе. Осознание реальности возвращается вместе с угасающим воспоминанием. Хайрам безмятежно дрейфует на воде, пока не слышит хруст шагов по песку. Он принимает вертикальное положение. Открывает глаза. Замирает. Моргает. Прошло очень много времени с тех пор, как Хайрам в последний раз вспоминал ту ночь, и поэтому, увидев ее на берегу, он с силой трет лицо рукой, гадая, уж не галлюцинация ли это. Его нога скрежещет о подводный камень, и тело пронзает острая вспышка боли. Она настоящая. Воспоминание, обретшее плоть. Все та же миниатюрная фигурка, смуглая кожа и глубоко посаженные карие глаза. Более худая, чем он помнит, скорее настороженная, нежели беззаботная. В ней чувствуется осанка, присущая только ей, некая осознанность, которая интригует и кричит об упорстве, а не о банальном желании выжить. На ней джинсы, серая футболка университета Крествуд, походные ботинки и тот самый амулет, что изначально притянул его к ней. Ее волосы, такие же густые и непокорные, какими Хайрам увидел их впервые, теперь стали длиннее, приобрели медно-каштановый оттенок вместо иссиня-черного и спускались до середины спины, пушась от влажного воздуха пещеры. Хайрам никогда не знал ее фамилии, но имя выжглось в его памяти на целое десятилетие. Веда. — Почему мой амулет вытатуирован на твоем теле? — спрашивает она, изучая его прищуренным взглядом. — Я... не знаю. Он делает один хлюпающий шаг к ней, и она отступает ровно на столько же. Она исчезает прежде, чем у Хайрама появляется хотя бы призрачный шанс броситься следом.