Невидимый взгляд | Sight Unseen

Тяжелые тучи кутали небо в серый саван мрака. Веда не находила себе места; тревога и рой бесконечных вопросов сводили желудок тошнотворным спазмом. Ее визит в Ненюфар был безвозвратно испорчен появлением промокшего насквозь, полуголого незнакомца, на чьей руке красовалась татуировка — точная копия ее амулета. Она со всех ног бросилась назад, в Уэстон, где на скамейке ее уже ждал Клинтон Десаи. Перед ним на столике тихо, но настойчиво бормотало маленькое радио — звук был убавлен, но не выключен. Рядом исходили паром две чашки чая. — Ты опоздала, — тихо, но раскатисто произнес Клинтон. — Разве? — огрызнулась Веда. — Я искала Питера. — Я Видел. Слепец, обладающий Даром Видения. Ирония этой ситуации никогда не ускользала от Веды. Клинтон был крепко сложен, не слишком высок и выглядел от силы лет на пятьдесят, хотя в конце прошлого года ему стукнуло шестьдесят. Глубокий шоколадный оттенок кожи. Черные как смоль волосы. Серебристые нити седины, запутавшиеся в бороде. Морщинки в уголках глаз старили его куда сильнее, чем шрамы, которые он носил с гордостью истинного ветерана. Облаченный в сливовый блейзер, кремовую льняную рубашку и серые брюки, он казался преподавателем, готовым прочесть свою последнюю на сегодня лекцию. — Питер ушел на собрание школьного совета как раз в тот момент, когда я вернулся с заседания Совета Оракулов, где выступал от имени Хадиджи по поводу того инцидента в аптеке. Провидцы подчинялись Совету Оракулов своего штата — руководящему органу, который решал проблемы общины и вмешивался, если кто-то нарушал Законы о защите магов. Эти законы строжайше запрещали Провидцам применять магию к другим, даже случайно или в целях самообороны. Те же, кто намеренно преступал Законы Провидцев или бросал вызов Кодексу — запрещающему использовать видения для изменения будущего, игр со временем или вмешательства в вопросы жизни и смерти, — подвергались суровому наказанию. Совет Оракулов лишал их Дара Видения, превращая в Незримых. Для Провидца такая участь была страшнее самой смерти. — Они накажут ее? — спросила Веда. — Я не понимаю их паранойи, этой нелепой скрытности, — нахмурился Клинтон. — Никаких официальных обвинений выдвинуто не было, и все же мне пришлось умолять о снисхождении. В этом нет ни капли здравого смысла. — Вы защищали ее как дядя, как глава Совета Оракулов или как бывший конгрессмен? — Как все вместе взятые. Будучи первым Провидцем, избранным в Конгресс, Клинтон прославился своей непоколебимостью перед лицом открытой ненависти. Покинув политическую арену, он перебрался в штат Вашингтон — пожалуй, одно из худших мест на земле с точки зрения прав Провидцев, — вернулся к преподаванию и за четыре года на посту главы местного Совета Оракулов добился значительных успехов в борьбе за права себе подобных. И все же им предстояло пройти еще тысячи миль, прежде чем можно будет говорить о настоящем прогрессе. — Они свято верят, что любые оплошности — это предвестники беды, но я с этим в корне не согласен. — Клинтон подставил лицо прохладному бризу. — Пей свой чай, Веда. Ты выбита из колеи, даже больше обычного. Рассказывай, что стряслось в Ненюфаре. Прятать правду от Провидца — затея, изначально, обреченная на провал. — Там был один мужчина. Я не... — Любой, кто нуждается в исцелении, способен найти Ненюфар. — Я знаю, но его рука была сплошь забита татуировками, и одна из них выглядела точь-в-точь как мой амулет. Вплоть до мельчайших изъянов. — Она судорожно прикрыла кулон ладонью. — Он единственный в своем роде, отец вырезал его вручную. Ни у кого не должно быть копии. — Если только вы не связаны самим Мирозданием. — Искренне надеюсь, что нет. Клинтон глухо рассмеялся: — Опиши его. — Ну... он совершенно не выглядел так, будто нуждался в исцелении. Загорелая оливковая кожа, фигура пловца. Выше Питера. Дьявольски, неоспоримо привлекателен. Темные волосы, пронзительно-синие глаза и тень легкой щетины, темнящая линию челюсти. Веда не смогла бы в деталях описать его татуированный рукав, но намертво врезалась в память картина того, как промокшие пряди липли к его лбу. Забавная все-таки штука — человеческая память. — Некоторые раны кровоточат глубоко под кожей. — Клинтон поднес чашку к губам и сдул клубящийся пар. — Я не умею читать твои мысли, но я знаю тебя. Жду не дождусь того дня, когда твоя привычка судить по первому впечатлению наконец-то даст сбой. — К тому времени я уже буду мертва. — Мрачный юмор Веды мгновенно стер легкую улыбку с лица Клинтона. — Питер рассказал мне о паучьих лилиях. Далеко не каждое предзнаменование несет в себе угрозу. Порой это спасительные предупреждения. — Клинтон щелкнул выключателем радио и сложил свою белую трость. — Тот страх, что сейчас терзает тебя, будет меняться, шаг за шагом, но лишь тогда, когда ты осмелишься шагнуть за пределы того, что тебе известно. Веда напряглась, словно натянутая струна. — Это то, что вы Видели? — И да, и нет. Говорить правду в лоб было опасно и противозаконно, но эта вечная двусмысленность Провидцев раздражала ее до зубного скрежета. — Ты в ужасе от мысли, что Проклятие Сангвис пробудится еще до того, как ты узнаешь, чья кровь сокрыта в той кисте. Я знаю, что были попытки выкачать и извлечь проклятие, но проклятая кровь не проливается так легко, как обычная. — Он склонил голову, издав задумчивое «хмм». — Интересно, задумывался ли кто-нибудь о том, что проклятия крови рукотворны и имеют паразитическую природу? Они покидают носителя, как только перестают получать от него выгоду. — Вы же знаете Хадиджу и Питера. Они камня на камне не оставили. В меня вливали все известные человечеству антипроклятийные коктейли и зелья. Они атаковали эту дрянь заклинаниями, очищали мою кровь и ауру, подняли на уши все свои связи, чтобы выбить консультацию у ведущего ликвидатора заклятий... И все лишь ради того, чтобы услышать: все исследования по моему проклятию засекречены и находятся в частных руках. И они ими не делятся. Ни черта не работает. — Неудача — это еще не поражение. — Клинтон снова прибавил звук радио. Оттуда вновь полились бессвязные, полные желчи призывы защитить простых обывателей от Провидцев. Веду передернуло от этого языка ненависти. — Зачем вы это слушаете? — не выдержала она. — Нас больше не отрезают от магии, не выгоняют из домов и не вырывают из семей, но фанатичная нетерпимость продолжает цвести пышным цветом. — Уж поверьте, я знаю. Питер зачислил в школу внука одной такой фанатички. То, что она несла, то, с каким презрением отзывалась о Провидцах, это просто... — ...Обыденность. — И вас это не приводит в бешенство? — Я не доставлю им удовольствия стать тем самым чудовищем, которым они нас считают. Страх всегда пробуждает в людях самое худшее. — Твой чай остыл, — заметил Клинтон. — Я предпочитаю холодный и... — Горький, — закончил он за нее, едва заметно покачав головой. — И вовсе не ради вкуса, а ради самосохранения. — Это лучший способ распознать яд. — Безнадежно устаревший эволюционный маячок. — Клинтон потянулся к своей чашке и поднес ее к губам. — Идеальный яд не бьет наотмашь и не оставляет грязи. Он убивает быстро и чисто. Веда вслушивалась в низкое, ровное гудение пчел на соседней пасеке, машинально принимая мятный леденец, который он ей протянул. — Сегодня тихо, — проронил он мгновение спустя. — Вы не хуже меня знаете, что стоит произнести слово «тихо», как тут же грянет буря. Он резко повернулся к ней, и его голос полоснул по ушам, как ледяной ветер: — Я не могу сказать многого, но трещины расцветут кроваво-красным, а лжец наденет маску друга. Корни скрывают в себе и правду, и ложь. Держись крепче. Выход только один. То, что таится во мраке, неизбежно выйдет на свет. Кровь в жилах Веды заледенела. Видения Клинтона обычно были лишь отголосками чувств, размытыми тенями — до тех пор, пока не начинали сбываться. И хотя эти слова пугали своей непостижимостью, это была самая ясная загадка из всех, что он когда-либо произносил. Он откинулся на спинку скамьи, и они продолжили сидеть бок о бок, наблюдая за вечно меняющимся, зыбким миром. — Пару месяцев назад была еще одна жертва, — тихо произнесла Веда. — Женщина в Лондоне. Габриэль сказал, что ее тело нашли неподалеку от дома. Вспоротое, кругом лужи крови, а вокруг — паучьи лилии. Как и у всех остальных. — Ты все еще помнишь самого первого. Ты несешь его бремя, хотя не должна бы. Но она должна. Его кровь навсегда въелась в ее руки, и ничто не способно ее смыть. Даже исцеляющие воды не могли утопить воспоминания, что терзали ее по ночам. Она помнила, как нашла Целителя Лоусона. Его истерзанное тело, раскинутые руки... Светящиеся паучьи лилии, прорастающие сквозь пропитанный кровью больничный пол и рассыпающиеся пеплом от малейшего ее прикосновения. Лицо убийцы, стремительно меняющее очертания в тот миг, когда он заметил ее, застывшую от ужаса. Всплеск первородной магии, расколовший ее память на куски. «Они не знают, что грядет», — прохрипел Целитель Лоусон, пока свет по капле покидал его глаза. Два дня спустя, когда убийца пришел за ней прямо в ее дом, Веда поняла. Предупреждение Целителя Лоусона предназначалось и ей тоже. — Знаешь, почему мы встречаемся именно так, когда ты больше всего измучена тревогой? — спросил Клинтон. — Как правило, это происходит против моей воли. Он не стал скрывать улыбки, но выражение его лица неуловимо смягчилось. — Я никогда не мог пройти мимо того, кто отчаянно задыхается, пытаясь сделать вдох. Веда опустила взгляд на свои руки; непрошеные эмоции сдавили горло колючим комом. — Я был еще ребенком, когда потерял зрение в автокатастрофе. Мой Дар Видения проявился как следствие. Это была бесконечная, выматывающая сенсорная перегрузка. Стало легче лишь тогда, когда мне помогли научиться отгораживаться от этого мира и восстанавливать силы. Я усвоил один урок: моим ответом было не одиночество, а семья и община. Смею надеяться, что именно этому я научил и тебя. — У меня есть община: Питер, Хадиджа, Габриэль, иногда Франциско... и вы. — Но тебе нужно нечто большее. Разве тебе не одиноко от того, что некому позаботиться лично о тебе? На поверхность проступила почти детская уязвимость. Веде до одури захотелось обхватить себя руками в поисках того самого утешения, в котором она — как отчаянно притворялась — никогда не нуждалась. — Время не на моей стороне. — Время вообще не принимает ничьих сторон, — мягко отозвался Клинтон. — Не трать силы на погоню за ним. Оно тебе неподвластно. Распоряжайся с умом тем, что имеешь, и тебе не придется идти сквозь ад в одиночестве. Береги свои силы. Откройся новым возможностям. Чему суждено случиться — непременно случится. Сейчас Веда чувствовала себя еще хуже, чем в тот момент, когда только опустилась на скамейку. — От этого мне ничуть не легче. — А и не должно быть, — он выдержал паузу. — Позволь себе замереть на мгновение, но не останавливайся насовсем. Веда закрыла глаза. — Что ты слышишь? — спросил Клинтон спустя какое-то время. — Пчел. Ветер. Птиц. Шелест листвы. Надвигающуюся бурю. — А я слышу хаос. В ней самой или в самой природе — он так и не уточнил.

***

Оранжерея Уэстонской академии являла собой поразительный симбиоз магии и технологий. Спроектированная так, чтобы расширяться по мере необходимости и выдерживать всё, кроме разве что прямого попадания метеорита, изначально она представляла собой лишь четыре стеклянные панели, скрепленные мощными заклинаниями. Теперь же, вымахав в два этажа, она могла похвастаться крышей, которая трансформировалась вслед за капризами погоды и движением солнца. Причудливая и по-домашнему уютная, укутанная мантией из глицинии и плюща, она безупречно вписывалась в ландшафт школы. Внутри всё выглядело ещё более впечатляюще: методично выверенный лабиринт из густой листвы, пряных трав, раскидистых местных и тропических деревьев, а также стройных рядов овощей и цветов. Растения теснились в горшках, карабкались по шпалерам, свисали с потолков и вились вдоль винтовых лестниц, ведущих к верхним ярусам садов и рабочим зонам. Всё вокруг буквально взрывалось буйством красок. В обязанности Веды входило следить за всем этим великолепием, а заодно и за персоналом. Работа была рутинной, но именно в этом однообразии она находила утешение, особенно теперь, когда вся остальная её жизнь неумолимо летела под откос. На полпути к завершению своих утренних дел она бросила взгляд со стеклянного балкона и заметила нечто, нарушавшее привычный порядок. Эверетт Симпсон был настолько невзрачен, что казался совершенно безликим. Жесткая, похожая на проволоку борода визуально вытягивала его лицо, а песочно-русые волосы на висках уже тронула седина. Он походил на человека, который с удовольствием жует сухую овсянку и увлекается чем-то узконаправленным, вроде нахлыстовой рыбалки. Провидец и по совместительству новый школьный ветеринар, он сменил своего предшественника в прошлом году. Веда всегда была с ним вежлива, но с самого начала учебного года что-то в его присутствии вызывало у неё глухую, необъяснимую тревогу. — Я могу вам помочь, доктор Симпсон? — окликнула она. Его голова дернулась в трех разных направлениях, прежде чем он наконец заметил её. — О, вот вы где, Веда. Столь фамильярное обращение по имени лишь обострило её подозрения. — Вам что-то нужно? — спросила она. Ничуть не смутившись, он запетлял по извилистым дорожкам, направляясь к винтовой лестнице. Когда Эверетт поравнялся с ней, Веда уже стояла со скрещенными на груди руками. — Не хочу показаться грубой, но я не пускаю сюда никого, у кого нет степени бакалавра в области маго-садоводства или докторской по травологической биотехнологии. — Прошу прощения, я не хотел кричать на всю оранжерею, — Эверетт выглядел пристыженным. — Я просто... вот. Он буквально впихнул ей в руки сложенный листок бумаги и поспешно ретировался. Сбитая с толку, Веда начала разворачивать послание, но тут случайный взгляд на часы словно ударил её током. Она опаздывала на встречу с Антарисом. — Черт. Веда со всех ног бросилась к зданию школы. К тому моменту, как она добралась до кабинета Питера, она уже задыхалась, готовая рассыпаться в извинениях, но замерла как вкопанная при виде расхаживающего из угла в угол Антариса. Его рука рассеянно, но методично скользила по корешкам книг на нижней полке — раз, затем другой. Словно маятник. Пять шагов влево, пять вправо. Веда откашлялась, и он остановился, вздрогнув от неожиданности, после чего его брови сошлись на переносице в настороженном изучении. У каждого ребенка была своя собственная версия внутреннего хаоса. Она была уверена, что хаос Антариса запрятан глубоко внутри, но сейчас он был пугающе, до дрожи невозмутим. Не прошло и пяти минут, а Веда уже совершенно растерялась, опасаясь, что стоит ей открыть рот, как наружу вырвется что-то не то, и она спугнет его, как дикого зверька, готового в любой момент сорваться с места. Она сделала первый шаг — такой же нерешительный. — Привет, Антарис. Антарис продолжал сверлить её взглядом. От этого становилось не по себе. Обычно Веда полагалась на болтовню Августа, которая служила ей неким ориентиром, но этот ребенок не давал ей совершенно никаких подсказок. — Я смотрю, ты любишь книги, — предприняла она попытку. Он бросил взгляд на книжный шкаф, и вот так просто Веда на мгновение потеряла его внимание, пока ореховые глаза снова не скользнули к её лицу. Она прочистила горло. — Хочешь выбрать какую-нибудь книгу? Он отрицательно покачал головой. Веда опустилась на пол и принялась наблюдать за ним. На его одежде не было ни единой складочки, черная вязаная галстук-бабочка сидела безукоризненно ровно, а волосы были разделены таким же строгим пробором, как и в день их первой встречи. Он был невероятно осторожен: сначала со своим пиджаком, который бережно повесил на спинку стула, затем с книгами Питера — так, словно прекрасно понимал, что у любых действий есть последствия. Любопытство мертвой хваткой вцепилось в Веду и не желало отпускать. Как бы звучал его смех? Как бы он рассказывал истории? Был бы он эмоционален? Отвлекался бы, перескакивая с темы на тему, пока напрочь не забудет, с чего всё началось? «И почему меня это вообще волнует?» На этот вопрос у Веды не было ответа. Антарис поймал на себе её пристальный взгляд. — Твоя бабушка хочет, чтобы я занималась с тобой. Что ты об этом думаешь? Выражение его лица стало еще более озадаченным. — Ты можешь покачать головой, если не согласен. Он этого не сделал. — Можешь кивнуть, если согласен. Этого он тоже не сделал. — Если бы у тебя было пять минут, чтобы заняться абсолютно чем угодно, что бы ты сделал? Антарис выглядел так, словно никогда в жизни не задумывался о подобном. Она подняла руку. — Я серьезно — чем угодно. Веда задавала этот вопрос и раньше. Ответом Августа были «пирожки из грязи», но Антарис был совершенно другим ребенком. И он тут же доказал это, просто молча выйдя из комнаты. Веда поспешно вскочила, чтобы последовать за ним, заперла кабинет Питера и бросилась вдогонку по коридору. Она нашла его ожидающим у школьных дверей, ведущих во внутренний двор. Из всего, о чем он только мог попросить... — Ты хочешь пойти на улицу? В ответ она удостоилась неуверенного кивка. — Хорошо. Когда она распахнула дверь, Антарис замялся, бросив на Веду робкий взгляд в поисках подтверждения, и она дала его, мягко произнеся: — Пять минут начинаются прямо сейчас. Антарис шагнул на террасу, откуда открывался панорамный вид на прилегающие территории. Над верхушками деревьев сияло солнце; горы обрамляли пронзительно-синее небо. До них доносилось кудахтанье кур и отдаленное мычание коров, пасущихся на лугах. Это было прекрасно, безмятежно, но Веда была не единственной неприкаянной душой в этом месте. Антарис закрыл глаза, его дыхание сбилось. Ореховые глаза резко распахнулись, он поспешно потер их кулачками, затем попытался медленно выдохнуть сквозь сжатые губы — но это не принесло ему успокоения. Липкий, пробирающий до костей ужас сковал Веду, пока она была безмолвным свидетелем его внутренней борьбы. Тонущий человек далеко не всегда выглядит так, будто он тонет. Те, кто оказался в самой страшной беде, не бьют по воде руками, не поднимают брызг и не кричат о помощи. Каждая крупица их энергии уходит лишь на то, чтобы просто удержаться на плаву. Антарис отчаянно барахтался в этой воде одному Космосу известно как долго, и он был совершенно истощен. И она бросила ему единственный спасательный круг, который у нее был. — Твоя бабушка хочет, чтобы я занималась с тобой, в надежде, что ты заговоришь, но я сказала ей «нет». В его глазах не было удивления, лишь цепкое, испытующее внимание. — Я... я... — Растерявшись, Веда запнулась, подбирая слова. — Я не скажу «нет», если об этом попросишь ты. Дыхание Антариса перехватило. — Тебе не обязательно говорить. Я не стану на тебя давить. Мы можем сидеть на улице каждый день, в дождь или в ясную погоду. Мы можем раскрашивать, читать книги, заниматься по твоим рабочим тетрадям или вообще ничего не делать. Это будет исключительно твоё время. Иногда всем нам нужно место в прожитом дне, которое принадлежит только нам. Я бы хотела подарить его тебе. Антарис тревожно закусил нижнюю губу; его взгляд заскользил к деревьям и дальше, за горизонт. Когда он снова повернулся к ней, Веда поняла — это её последний шанс. Она подняла указательный палец. — Как насчет такого уговора? Коснись моего пальца один раз, если «нет», дважды — если «да». Спасательный трос был брошен, и Веда сделала всё, что было в её силах. Остальное зависело от Антариса, но она задавалась вопросом: не слишком ли глубоко он погрузился в свою тишину, чтобы суметь за него ухватиться. Её собственные проблемы кричали куда громче, чем этот безмолвный ребенок, и всё же эмпатия заставляла её снова и снова протягивать руку в бушующее, безжалостное море его отчаяния в надежде вытащить мальчика в безопасную гавань. — Выбор за тобой, — произнесла она, всё ещё держа палец поднятым. Надежда принимает множество форм и носит множество лиц. Сегодня её лицом стал мальчик, робко прижавший свой палец к её пальцу. Один раз, а затем — второй.

***

Не по сезону теплая погода привлекла огромную толпу на фермерскую ярмарку под открытым небом в Провенции в первые выходные апреля. Атмосфера царила на удивление дружелюбная и праздничная; Маги и Провидцы непринужденно смешивались друг с другом. Они бродили между прилавками торговцев, которые из кожи вон лезли, пытаясь затмить конкурентов изобилием ремесленных изделий, фермерских продуктов, мяса и произведений искусства. Местная кавер-группа играла популярные хиты двадцатилетней давности. Стражи патрулировали территорию, пока люди сидели на пледах, ели и болтали, а их собаки отдыхали, резвились или вынюхивали в траве оброненные лакомства. И все же подспудное напряжение никуда не делось — обостренное восприятие, которое Веда приравнивала к ощущению самой магии. Зачастую она ревет диким зверем. Но сегодня это было лишь глухое, монотонное гудение. Веда не терпела публичных мест, но Уэстонская академия по-прежнему находилась на самообеспечении, и чтобы поддерживать работу школы без взвинчивания платы за обучение, они продавали излишки урожая на подобных мероприятиях. Обычно у прилавка дежурили учителя-волонтеры, но сегодня Веда была одна. В перерывах между вопросами о ценах и просьбами об оптовых заказах она наблюдала за толпой, врезая лица в память и связывая незнакомцев нитями воображаемых историй. Часы текли, сглаживая острые углы суровости Веды и приглушая громкость ее вечной, вездесущей тревоги. Товар был почти распродан, когда к ней подошли последние покупательницы. Рут и Эверли Уэллс представляли собой причудливый контраст — как внешне, так и по темпераменту. Рут, Провидица и член Совета Оракулов наряду с Клинтоном, была высокой и гибкой, словно ива, с бледной кожей и седыми волосами. Она всегда, вне зависимости от погоды, носила широкополую шляпу, и сегодняшний день не стал исключением. Эверли, напротив, не владела Даром. Она была такой же невысокой, как Веда, и по-бабушкиному полноватой. Ее кожа отливала оливковым оттенком, а глаза были такими же карими, как и волосы. Несмотря на разительные отличия, они были сестрами, пусть и не по крови. — Снова одна, Веда? — Эверли неодобрительно поцокала языком. Со дня рождения Веды она успела отстричь свои длинные волосы, в элегантное каре, которое ей очень шло. — Я начинаю думать, что ты приходишь только тогда, когда больше некому. Веда неловко рассмеялась, признавая правдивость этих слов. — Я не против. День выдался чудесным. Пока Эверли с лихвой переплачивала за остатки школьных запасов, наотрез отказываясь от скидки, Рут изучала Веду с таким видом, словно пыталась решить: не слишком ли давно истек срок годности у этого продукта, чтобы употреблять его в пищу. Веда ненавидела, когда её разглядывали под лупой, но всё становилось в разы хуже от того, что это была Рут. У неё не было собственных детей, и она годами заменяла мать каждому, кто в этом нуждался. С тех самых пор, как Веда прибыла в Провенцию, Рут постоянно приглашала её на праздники, а Эверли варила целебную мазь, которую Веда наносила на спину. — То, что ты принимаешь за одиночество, на самом деле — голод. Эверли опешила и легонько шлепнула сестру по руке. — Не пугай бедную девочку. — Всё в порядке, — отозвалась Веда, раскладывая продукты по их многоразовым сумкам. — Меня уже успел одолеть Клинтон со своими видениями. Сестры обменялись острыми взглядами. — Когда несколько Провидцев видят одно и то же, это означает, что в Космосе что-то пробуждается, — глубокомысленно изрекла Рут. — Мне стоит начать волноваться? Улыбка Рут стала именно тем ответом без ответа, которого Веда и ожидала. Эверли сменила тему. — Как твои дела? Ты не появлялась с самого праздничного ужина в честь твоего дня рождения. — О, вы же меня знаете, я никогда не сижу на месте. Рут смерила её строгим взглядом. — Тебе стоит заглянуть к нам на ужин. И только не говори, что будешь готовить сама, потому что мы все прекрасно знаем: твое представление о еде — это что-то замороженное, в вакуумной упаковке или купленное навынос. Это была чистая правда, но Веда пробормотала что-то о том, что поужинает у Питера, положила в сумку их последние покупки и тут же принялась сворачивать свою лавочку. Ни одна из сестер не ушла. Хуже того, они начали помогать. Пока женщины складывали клетчатую скатерть, Веда вытащила из-под стола пустые ящики, вставила три в один и сложила крышки стопкой. — А как вы поживаете? — Вполне неплохо, — ответила Рут. — Вот только птицы продолжают гадить в мой дождемер. Веда прикрыла рот кулаком, подавляя смешок. — Какая... досада. Эверли хихикнула. — Какие планы на остаток дня, Веда? — Собираюсь домой. Эверли с укором покачала головой. — Тебе бы съездить в Сиэтл или Олимпию, вылезти из этих джинсов, вытащить кольцо из носа... — Или не вытаскивать, — встряла Рут. — Молодежь обожает такой стиль. Просто надень что-нибудь симпатичное и слегка оголи ножки. Развейся в городе. — Да! — широко улыбнулась Эверли. — Сделай это, пока твои колени ещё гнутся. Веда закатила глаза. Когда-то у неё была здоровая социальная жизнь: друзья, вечеринки, мимолетные романы, периодически появляющиеся бойфренды. Ничего серьезного. Только веселье. Большего она предложить не могла. Но она больше не была той девушкой. — Я ничего не ищу, — сказала Веда. Но её слова пролетели мимо ушей. — Обычно именно в такие моменты ты и находишь своего супруга. — Звучит как угроза, — пробормотала Веда. Эверли рассмеялась, а Рут похлопала её по рукам. — Ох, милая, тебя ждет горькое разочарование. — Буду каждый день молиться Космосу, чтобы вы ошибались. Обе женщины хрипло расхохотались, глядя на её сопротивление. Эверли похлопала Веду по плечу. — Как будто у тебя есть право голоса. Ты восхитительна, Веда. Циничная и отстраненная, но не волнуйся, кто-нибудь обязательно сломит твое сопротивление. Он будет терпеливо ждать, пока ты откроешься, и возжелает всё, что скрывается внутри. — На её губах заиграла мягкая, мечтательная улыбка. — Жду не дождусь, когда это случится. — Всё ещё чувствую себя так, будто мне угрожают. Рут щелкнула пальцами. — Теперь, когда я об этом задумалась, мой племянник Иэн свободен, и он отличный молодой человек. Эверли оживилась. — У меня есть кандидатура получше. Как насчет Михея? Внука Моава? И они сорвались с места в очередной забег под названием «Самый завидный холостяк Провенции». Веда несколько раз пересекалась со вторым конкурсантом, Михеем. Он был исключительно приятным и вежливым человеком... если бы она искала мужчину, которому скоро стукнет пятьдесят. — Ну же, Эверли, прекрати пытаться свести Михея с каждой женщиной в Провенции, — возмутилась Рут и повернулась к Веде. — Раз уж не Михей, у меня есть для тебя идеальный вариант, дорогая. Доктор Симпсон. Паранойя покалыванием отозвалась в кончиках пальцев Веды. — Вообще-то, Эверетт спрашивал о тебе чуть раньше, — добавила Рут, заговорщицки поигрывая бровями. Заметив, как Веда нахмурилась ещё сильнее, Рут отмахнулась, словно недоверие девушки было особенно назойливой мухой. — Не смотри на меня так. Мы с его мамой вместе играем в бинго. Он хороший, надежный мужчина. Вы и так вместе работаете в Уэстоне. Он немного нелюдим, как и ты, и, что самое главное... — Он заинтересован, — выпалила Эверли. — И это такие прекрасные новости. Его мама так переживала. Он сам на себя не похож с февраля, с тех пор, как расстался с... Сарой? Сереной? Селеной? Знаю только, что она работает в Департаменте по контролю за фейри, и она знатно потрепала ему нервы. Хорошо, что он снова в седле. — Мои ему поздравления, но меня в это не впутывайте. Они закудахтали, словно Веда отмочила на редкость смешную шутку. — Я бы свела его с Марлен, — вздохнула Рут, — но она зареклась ходить на свидания, чтобы сосредоточиться на карьере. — Я всё равно ничего не понимаю. Я думала, что они со старшим сыном Падильо, Франциско, симпатизируют друг другу. Такой чудесный мужчина, но когда я спрашиваю, что произошло, она наотрез отказывается о нём говорить. Боюсь, с такими темпами я никогда не дождусь внуков. — Эверли вздохнула с полным любви разочарованием. Эверли удочерила Марлен в пятнадцать лет, после того как Рут спасла её и группу подростков-Провидцев из школы-интерната, которая служила прикрытием для полулегальной экспериментальной базы — отнюдь не редкая участь для Провидцев, от которых отказываются после пробуждения Дара. Фактически, почти каждая семья Провидцев в городе усыновила по крайней мере одного брошенного ребенка, чтобы уберечь их от попадания в систему. Рут и Эверли выросли в похожих условиях, но последние четыре десятилетия они посвятили тому, чтобы не дать использовать детей в корыстных целях, и даже когда эти дети становились взрослыми, они не переставали о них заботиться. С Марлен это было особенно очевидно. Веда неловко усмехнулась, поддакивая. Марлен была скорее подругой Хадиджи, нежели Веды, но она вдоволь наслушалась её рассуждений о том, что ей совершенно не важен пол партнера — лишь бы выйти замуж и завести собственную семью. — Она ничего не говорила вам с Хадиджей? — спросила Эверли. — Я не видела её уже по меньшей мере месяц. Рут нахмурилась. — Должно быть, она имела в виду Хадиджу, когда говорила, что проводит время с друзьями. Пока Веда согласно кивала, её взгляд упал на доктора Симпсона, который наблюдал за ними через два столика. Рут проследила за её взглядом. — А, вот и он. Что скажешь? — Я не заинтересована. — Нищим выбирать не приходится. Ты теряешь время, дорогая. Замечание Рут относилось вовсе не к возрасту Веды, а скорее к тикающей бомбе её Проклятия Сангвис. Веда не трубила о своем недуге на каждом углу, но Рут знала о нём, поскольку Питер привлек Совет Оракулов к поискам исцеления. Помимо Клинтона, Рут здорово помогла, связавшись со старыми друзьями, работающими в различных Центрах изучения Маледиктумов. Возведенная бюрократами каменная стена в итоге оказалась настолько высокой и непробиваемой, что для её преодоления потребовалась бы немыслимая сумма денег или связи посерьезнее. По мере того как надежда на излечение таяла, комментарии Рут становились всё более колкими: Веде нужно жить так, словно она умирает, отбросить всякую осторожность и найти кого-то, за кого можно держаться так долго, как только получится. Но Веда была скроена иначе. Злокачественное проклятие крови лишь укрепило её решимость цепляться за собственное достоинство до самого горького конца. Каждый день был новым испытанием, которое Веда проваливала так же часто, как и проходила. В хорошие дни она держалась за рутину, дававшую ей повод одеться и выйти из своего коттеджа. Но когда тяжесть проклятия наваливалась свинцовым грузом, её дни погружались во мрак, а боль выжигала на ней свое клеймо. Эти дни напоминали Веде, почему она не строит планов на будущее, которого ей никогда не суждено увидеть. Воздух вокруг них неуловимо изменился, окрасившись нотками дискомфорта, пока Рут не произнесла: — Если меня здесь не окажется, когда придет время летних букетов, будь умницей, отложи для меня один. — Хорошо, — ответила Веда. Рут повторяла это последние два года, и тем не менее всегда оказывалась первой в очереди за своим букетом из персиковых роз, розового имбиря и красной кордилины вперемешку с листьями драцены массенджеаны. Пестрым и полным жизни — совсем как сама Рут. — О, и увидимся в следующем месяце на городском собрании. Прежде чем Веда успела отказаться, сестры неспешно удалились. Веда окинула взглядом соседние прилавки. Несколько безделушек привлекли её внимание, но чем меньшим она владела, тем о меньшем ей приходилось думать. Приближение Эверетта было столь же неизбежным, как и последовавший за ним неловкий разговор. Непрестанно заламывая руки, словно пытаясь таким образом себя успокоить, он напоминал заезженную пластинку: спотыкался на светской болтовне так, будто кого-то из них двоих и впрямь волновали погода или размеры сегодняшней толпы. — Вы посмотрели мою записку? — спросил он, нервно засунув руки в карманы. — Простите, — ответила она, осознав, что так этого и не сделала. Встреча с Антарисом заставила её совершенно обо всём забыть. Не то чтобы это имело значение, поскольку Эверетт всучил ей еще одну записку и поспешно ретировался. На этот раз она развернула листок. Послание выглядело как недописанный номер телефона. Мельтешение ярких красок краем глаза привлекло внимание Веды. Она быстро распознала в этом сгустке энергии размером с ребенка, несущемся к ней в пестром джерси и бутсах, Августа Салланта. — Мисс Торн! Мисс Торн! Мы победили! — Поздравляю, Август! — У Веды не хватило духу спросить, в каком именно виде спорта, поскольку на нём была дикая смесь из разной формы. Чтобы хоть чем-то занять гиперактивного мальчишку, Август играл во всё, куда его отец мог физически его записать. Откуда у него брались силы копаться в грязи после школы, оставалось для неё величайшей загадкой. — Я сегодня играл! — Он поднял два пальца, ослепительно улыбнувшись и продемонстрировав проклевывающиеся бугорки растущих передних зубов. А затем с головой окунулся в рассказ о том, как он выиграл матч, вот только начал он с того, как проснулся утром и что ел на завтрак. Это должно было занять какое-то время, а детали обещали быть запутанными и непоследовательными. Некоторые фрагменты он пересказывал в мельчайших подробностях, другие — опускал вовсе. — А потом я сам забил целых два гола! «Голы» несколько сузили список возможных видов спорта, но точный ответ она получила, когда к ним подошел Габриэль, его отец, в толстовке с надписью «Гордый хоккейный папа». Он выглядел точь-в-точь как человек, чья последняя капля энергии ушла на то, чтобы вытащить сына из дома. Его рыжая борода была едва расчесана. В отличие от Августа с его неиссякаемой энергией, Габриэль шел прогулочным шагом, неся три многоразовые сумки. Он всегда улыбался и лучился жизнерадостностью, поприветствовав на ходу парочку женщин. Стоило ему отвернуться, как они с неподдельным интересом уставились ему вслед. — ...сверкающие цветы как бабахнут! Это было так круто! Веда понятия не имела, как они вообще дошли до этой части истории, но была искренне за него рада. Его отец, с другой стороны, выглядел совершенно измотанным. — Ты в порядке, Габриэль? — Был по горло занят делом. Они с напарником, Франциско, унаследовали дело Ботаника несколько лет назад, после того как оно долго кочевало по отделу — никто не хотел за него браться. Они стали первыми, кто связал убийства воедино, и совершенно случайно наткнулись на дело о вторжении в дом Веды, когда искали по ключевым словам в других материалах Ботаника. Она рассказала им всё, что помнила, но от одних лишь воспоминаний о кружащихся в водовороте чертах лица и запахе первозданной магии к её горлу до сих пор подступала тошнота. Покосившись на её пустые ящики, Габриэль спросил: — Помочь донести? Веда хотела было отказаться, но желание дотащить всё до пикапа за один заход пересилило её потребность в независимости. Отметив сдачу стола и стульев у координатора фермерской ярмарки, они забрали свои вещи и ушли. Август шагал впереди, ведя их к выходу из парка и на ходу сочиняя бессмысленные тексты на мотив знакомой песни. — Всё в порядке? — спросил Габриэль. Она избегала его вопросительного взгляда, наблюдая за тем, как Август сияет, глядя на проходящую мимо пару, которая с умилением улыбалась ему в ответ. Его радость была заразительной, но у Веды к ней выработался стойкий иммунитет. — Ты уверен в том, что рассказывал мне о последней жертве? — Уверены. Но она отличается от того, что я думал изначально. — Мне даже страшно спрашивать. — Перед смертью она отправила мне послание через камень. Я не докладывал об этом начальству и не думаю, что стану это делать. У Веды были проблемы с доверием по целому ряду причин, но Габриэль всегда следовал правилам от первой до последней буквы — настолько, насколько это вообще возможно для следователя. Его сомнения вызывали тревогу. — Дай угадаю: ты не доверяешь своему отделу так же сильно, как и я? — Нет... Ну... — Габриэль пожал плечами. — Мое начальство закрывает глаза на наше расследование, так что я не хочу вытаскивать на свет ничего такого, что могло бы разжечь их интерес. — Звучит так, будто ты что-то нашел. — Возможно. Я так думаю. — Габриэль огляделся по сторонам, словно опасаясь, что кто-то подслушивает. — Ты знаешь что-нибудь об амулетах иллюзионистов? — Не считая самых азов, я знаю, что они не скрывают проклятые метки. Трещины распускаются кроваво-красным цветом, а иллюзионист носит лицо друга. Слова Клинтона не могли быть простым совпадением. — Ты подозреваешь, что такой есть у Ботаника. А значит... — Ботаник может выглядеть как кто угодно. — В голосе Габриэля сквозило воодушевление, но всё, что чувствовала Веда, — это окаменевшая решимость. Недоверие ко всем и вся ещё никогда не казалось ей столь оправданным. И всё же это подтверждение отдавало на языке горечью желчи. Воспоминания рывком отшвырнули её назад, в ту самую ночь, когда она была проклята. Она крепко зажмурилась; её голова покачивалась, словно она бегло просматривала страницы книги — вот только это были её собственные воспоминания. Затуманенные вызванным паникой адреналином, расколотые вспышками агонии, давящие тяжестью слишком бешено бьющегося сердца. Веда обратилась внутрь себя в попытке вырваться на свободу, но вместо этого лишь пошла ко дну в бушующем потоке эмоций. Поглощенная осознанием конца, она задыхалась от безысходности, судорожно цепляясь за что угодно, лишь бы оно вытянуло её в безопасную гавань. На этот раз этим «чем угодно» стало тяжелое прикосновение руки Габриэля к её куртке и беспокойство в его глазах. Когда она судорожно вдохнула, он спросил: — Ты в порядке? — Я в норме. — Она отмахнулась от него. — Я просто... Не бери в голову. Он не послушал. Он вообще никогда её не слушал. — Отложим дело на потом. Если тебе нужно выговориться... — Я в порядке. Продолжай. После недолгой паузы он так и сделал. — Я подозреваю, что жертва знала о краже и, возможно, знала преступника. Точно так же, как я думаю, что она предвидела надвигающуюся угрозу и всё спланировала. — Она знала, что умрет? Габриэль пожал плечами. — Не представляю, как можно знать подобные вещи и продолжать жить так, будто ничего не происходит. Я... — Смотри, пап! — завопил Август, указывая пальцем. — Бабахающие цветочки всё ещё здесь! Они почти с меня ростом! Взгляд Веды скользнул поверх ликующего мальчишки. Её дыхание перехватило. Из трещин в асфальте пробивались паучьи лилии. В отличие от тех, что росли в лесу, эти светились жутким, неестественным светом, становясь ярче с каждой секундой. Словно таймер, отсчитывающий время до взрыва. — Подойди сюда, Август, — спокойным тоном велел Габриэль. Радость мальчика мгновенно улетучилась, и он бросил на отца встревоженный взгляд. Вокруг уже начала собираться небольшая толпа. Подходили всё новые люди, перешептываясь между собой. — Всё хорошо. Ты в безопасности, — заверил сына Габриэль, и тут его взгляд метнулся к мужчине, который потянулся к длинным тычинкам цветов. — Никому ничего не трогать. — В его голосе зазвенел металл. — Всем отойти назад. Это магия Всемогущих. Она нестабильна и крайне опасна. Мужчина, испуганно отшатнувшись, едва не упал. Август бросился к отцу. Последнее, что услышала Веда, прежде чем полностью отключиться от внешнего мира, был голос Габриэля: он говорил по телефону, вызывая команду. В её груди поднимался не обжигающий, колючий ужас, а ледяное осознание собственной правоты. Это было предупреждение. Тот самый сдвиг в Космосе. Внезапно Габриэль оказался прямо перед Ведой. — Мне нужно доложить об этом начальству, так что тебе пора уходить. Я не смогу выгородить тебя, если ты будешь здесь, когда прибудет подкрепление. — Я хочу остаться... — Твое имя уже фигурирует в отчете, который легко поднять, если копнуть чуть глубже. Тебе незачем здесь находиться, как и Августу. Отведи его к Питеру и Хадидже. Я приеду туда, как только закончу, и всё тебе расскажу. Веда хотела было поспорить, но логика и один-единственный взгляд на Августа остудили её пыл. Прежде чем прибыло подкрепление, чтобы возвести Нерушимую Черту вокруг паучьих лилий, она ушла.