Крепость / Fortress

Танзанит: способствует освобождению от эмоциональных блоков, помогая человеку отпустить страхи, тревогу и глубоко укоренившиеся травматические воспоминания.

16 декабря 1999 года Дорогая Миона, Прости, что так долго не отвечал. Подготовка авроров просто адская — изматывающая до предела, но хорошая. Жить с Роном… ну, в общем, тоже неплохо. Думаю, ему здесь нравится, даже если он до сих пор не может освоить самое простое заклинание уборки. Я знаю, у вас с ним всё ещё всё сложно. Он скучает по тебе, знаешь, даже если его гордость слишком велика и упряма, чтобы когда-либо это признать. Ты же его знаешь. Я правда надеюсь, что однажды вы сможете во всём разобраться. В любом случае, пишу я не совсем из-за этого. На прошлой неделе мы заезжали в Нору на воскресный обед — Рон до сих пор возит туда своё бельё, чтобы Молли его постирала — и она упомянула, что у Джинни появился новый парень. Теодор Нотт. Не могу сказать, что хорошо его знал в Хогвартсе, он казался тихим. Честно говоря, Миона, если уж на то пошло, я рад за неё. Правда. Если он делает её счастливой после всего, через что она прошла, — значит, это самое главное. Но Рон… ну, ты можешь себе представить. Он вышел из себя. Всё, что он услышал, — это «Слизерин» и «отец — Пожиратель смерти», и больше ничего слушать не захотел. Вышло довольно неловко: Молли и Артур были искренне рады за неё, а это только ещё сильнее разозлило Рона. Наверное, я просто хотел предупредить тебя заранее. И спросить, как ты к этому относишься? Всё ли у тебя в порядке? Надеюсь, у тебя всё хорошо, и обещаю увидеться с тобой на праздниках. Очень скучаю. Напиши, когда сможешь, и не работай слишком много. С любовью, Гарри P.S. Не знаю, зачем я вообще прошу тебя не работать слишком много — понимаю, что это бесполезно. Просто береги себя. Гермиона положила письмо на отполированную поверхность стола, знакомый небрежный почерк резко контрастировал с аккуратными стопками пергаментов вокруг. Она откинулась на спинку кресла и прижала основания ладоней к вискам. С её губ сорвался тихий, ироничный смешок. «Не работай слишком много. Просто береги себя». Как будто у неё вообще будет такой шанс. Что она могла бы написать в ответ, чтобы это не потребовало десятистраничного объяснения? «Не волнуйся, Гарри, обо мне прекрасно заботятся — особенно мой парень. Ты, возможно, его помнишь: тот самый парень, которого ты ненавидел большую часть подростковых лет, а также всех его друзей, которые, представь себе… оказались совершенно замечательными». Она тихо фыркнула снова. Беречь себя. Когда она в последний раз вообще задумывалась о еде? Она всё ещё ощущала вкус пирога с курицей и луком-пореем, который Джинни настойчиво заставила её съесть на обед — рецепт от Молли, который Пэнси немного изменила, сделав его более «изысканным», пока Луна напевала и раскладывала салат, сообщая Гермионе, что её аура всё ещё сияет золотом. Всего час назад Невилл тихо постучал в её дверь и поставил на стол дымящуюся кружку чая, как раз когда она начала окончательно утопать в учебнике по трансфигурации. Прошлой ночью они с Чжоу прикончили бутылку вина Блейза, пока он ставил пластинку, которую якобы «случайно нашёл» для всех, хотя было совершенно очевидно — она предназначалась именно для ушей Чжоу. А Тео, с тех пор как она однажды обмолвилась, как ей это нравится, сделал своей личной миссией рассказывать самые унизительные истории из детства Драко — просто чтобы посмотреть, как у его лучшего друга уши приобретают тот восхитительный розовый оттенок ради неё. А ещё был Драко. Гермиона подумала, что прежнее заявление Пэнси о том, что мужчины Малфои обращаются со своими женщинами как с королевами, на самом деле не совсем точное. Он не ставил её на пьедестал, чтобы поклоняться; скорее казалось, что они — двойная звёздная система: два ядра, которые наконец достигли воспламенения, их общий свет и тепло создают гравитационный центр такой силы, что искривляют вселенную вокруг них. Он заставлял её чувствовать себя любимой, обожаемой, желанной. Это проявлялось в кофе, который он приносил ей каждое утро, и в том, как она молча пододвигала ему тарелку с едой за обедом, даже если теперь он нуждался в этом поощрении гораздо меньше. Она всё равно отмечала его тихие победы мягкой улыбкой, даже когда постепенный набор веса заставлял его стесняться себя; а он, в свою очередь, успокаивал её, когда её собственные комплексы делали её колкой, напоминая, что любит её всю — так же, как она любит его всего. Это проявлялось в ярком, собственническом жаре в его глазах, когда он смотрел на неё, и в том, как её собственный взгляд скользил по нему с открытым, восхищённым обожанием, заставляя его краснеть до самых кончиков ушей. Это было в бережности его прикосновений, в том, как его пальцы проводили по серебристым линиям на её бёдрах, словно по созвездиям. И в том, как её собственные руки исследовали его тело, в её уверенном, ободряющем прикосновении, которое заставляло Драко чувствовать себя не просто желанным, но и красивым. Он раскрылся перед ней, показав шрамы, оставленные морозом его прошлого, а она, в свою очередь, не только приняла тот пронизывающий холод, который он так долго переносил, но и обняла ту необузданную, сияющую магию, что теперь вспыхивала в нём, называя её прекрасной тогда, когда он сам боялся, что это была тьма. Нет, Гарри не нужно было волноваться. О ней заботились. Её любили. Тепло в её груди сохранялось — резкий контраст с привычной тревогой, которая в последнее время обычно сопровождала письма Гарри. С тихим вздохом она наконец подтянула к себе чистый лист пергамента и окунула кончик пера в чернильницу. Перо зависло в воздухе, пока она размышляла, с чего вообще начать. Как ей вообще объяснить тот колоссальный поворот, который произошёл в её жизни? Попытка уместить вихрь последних месяцев в несколько строк чернил казалась попыткой запереть грозу в бутылке. Гарри заслуживал большего. Он заслуживал разговора лицом к лицу, где она могла бы видеть его выражение и как следует ответить на неизбежный поток его вопросов. Пока что Драко придётся оставить за скобками. Ее мысли инстинктивно унеслись вдаль, и она направила частичку своего сознания внутрь, к возвышающимся обсидиановым башням, которые она построила. Там было тихо. Книга в чёрном переплёте, содержащая ненавистную сущность, спокойно стояла на своей полке в запретной секции, её яростное шипение было приглушено стенами, созданными самой Гермионой. Никаких признаков того, что она пытается вырваться со страниц, никаких шёпотов на задворках сознания. Она была под контролем. Но объяснить это было ещё труднее. Как она могла начать рассказывать Гарри о Крепости, не объяснив ту зияющую рану, которая вообще потребовала её создания? Её мысли скользнули к Рону, к словам Гарри о том, что он «вышел из себя». На её щеке вспыхнуло слабое, призрачное жжение — резкое и неожиданное. Оно было не настоящим, всего лишь тенью воспоминания, но за ним сразу последовало знакомое, тошнотворное ощущение — фантомный жар, угрожающий вскипятить её кровь. Нет… Крепость — это разговор, который нельзя доверить пергаменту. Она вздрогнула, резко распахнув глаза. Нет. Она не позволит этой тени коснуться того покоя, который обрела. Не сегодня. Она напишет Гарри простое, успокаивающее письмо. Правда, вся сложная, прекрасная правда, может подождать до их личной встречи. Она глубоко, ровно вдохнула, и фантомный жар на щеке наконец отступил. Её перо коснулось пергамента, и тихий скрип письма стал привычным утешением в тишине её комнаты.

Дорогой Гарри,

Как же приятно было получить от тебя письмо. Похоже, подготовка авроров выматывает тебя до предела, но я уверена, ты справляешься блестяще. Что касается Рона… ну, он ясно обозначил свою позицию, не так ли? Мне жаль, что ты оказался между двух огней, но, честно говоря, Гарри, самое главное — чтобы вы оба были счастливы.

И да, Молли права. Джинни и Тео действительно вместе. Он на удивление замечательный, если честно. Он делает её по-настоящему счастливой, а это самое важное. Так что, пожалуйста, не переживай о том, как я к этому отношусь; меня это действительно устраивает.

Ты слишком хорошо меня знаешь — конечно, я много работаю, но обещаю, что забочусь о себе. Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как мы нормально поговорили. Дай знать, когда Аврорат наконец даст тебе полноценный отпуск на праздники, и мы обязательно что-нибудь придумаем.

Я тоже по тебе скучаю.

С любовью, Гермиона

P.S.

Теодор Нотт вовсе не тихий, тебе бы он очень понравился.

Чернила уже высохли, но Гермиона не спешила отправлять письмо. Её взгляд был прикован к окну, но она не видела ни снежной крупы, полосами бегущей по стеклу, ни школьного двора. Все её мысли были с ним — с Драко. Она представила его с напряжёнными плечами, с красивыми чертами лица, искажёнными стрессом. Она гадала, о чём они сейчас разговаривают, и это нервное напряжение сжимало ее собственный желудок — сочувственный отклик того, что, как ей казалось, он должен был чувствовать сейчас. Тихий стук в дверь вернул её к реальности, прежде чем дверь со скрипом приоткрылась. — Прячешься? — с мягкой насмешкой спросила Джинни, прислонившись к дверному косяку и скрестив руки. — Я так и думала, что найду тебя здесь. Весь пирог почти закончился — на случай, если ты рассчитывала на добавку. Тео уже пошёл за третьей порцией. Гермиона слабо улыбнулась. — Просто пишу Гарри. Проницательный взгляд Джинни смягчился. Она оттолкнулась от дверного косяка и неторопливо подошла, присев на край стола Гермионы. — И прожигаешь взглядом стену, я бы сказала. Думаешь о своём мужчине, да? У неё вырвался искренний, но усталый смешок. — Это настолько очевидно? — Ну, если честно, там все делают вид, что не смотрят на часы с тех пор, как он ушёл, — тихо призналась Джинни, а затем её выражение стало серьёзнее. — Он ведь выглядит… менее измученным в последнее время, да? Гермиона глубоко вдохнула, разворачиваясь в кресле. — Более чем, Джин. Это… — прошептала она. — Вчера вечером он съел целую порцию той лазаньи, что ты приготовила, даже не потянувшись сначала за своими зельями. Он просто… поел. Словно это было самой естественной вещью на свете. Джинни накрыла её руку своей — тёплой и уверенной. — Знаю. Он не просто существует, он… вообще-то веселый. По-настоящему. Я вчера видела, как он подшучивал над пением Тео вместе с Блейзом. И даже заметила те самые ямочки, о которых ты всё время говоришь. — Я знаю, — согласилась Гермиона, покраснев при мысли о его улыбке с ямочками и теребя свободную нитку на своём свитере. — Но это ведь только его второй сеанс. Доктор Уиснэй.. Колин, сказал, что дальше будет сложнее, когда они начнут копать глубже. Я просто переживаю… Джинни сжала её руку, её глаза были полны уверенности. — С ним всё будет хорошо, милая. Он не один. У него есть все мы. И, что важнее всего, у него есть ты. Он вернётся, скорее всего, выжатый как лимон, и ты начнешь о нем заботиться, а он будет наслаждаться каждой секундой с тобой. И все будет хорошо. Лёгкая поддразнивающая болтовня Джинни успешно разогнала худшую часть её тревоги. Гермиона взяла со стола запечатанное письмо и вышла из своей комнаты. В гостиной Блейз и Чжоу сидели на одном из диванов, склонившись над книгой, их головы почти соприкасались, Луна тихо напевала себе под нос, устроившись на подушке на полу и плетя цветочные гирлянды. Они уже почти дошли до главного входа, когда Тео, до этого увлечённый партией в волшебные шахматы с Невиллом, внезапно бросил фигуры на полпути и стремительно направился к ним, чем вызвал возмущённый писк крошечного слона. — Любовь всей моей жизни, не покидай меня! Он проскользил последние несколько футов к ним на коленях, драматично хватаясь за сердце и пытаясь схватить Джинни за руку. Позади него Невилл лишь вздохнул и опрокинул своего короля, сдаваясь. — Ты украла мою любовь, а теперь бросаешь меня… — завыл Тео, театрально целуя тыльную сторону руки Джинни с показным отчаянием. Джинни посмотрела на него сверху вниз, и на её лице медленно расплылась тёплая, ласковая улыбка, прежде чем она закатила глаза. — Ладно, Фредди Меркьюри, заканчивай. Я всего лишь провожаю Гермиону в совятню. Гермиона сжала губы, отчаянно стараясь не рассмеяться, пока Джинни поднимала Тео на ноги. — В совятню? — надулся Тео, обвивая рукой её талию и притягивая к себе. — Но ты не можешь. Ты разобьёшь мне сердце. — А потом вернусь и соберу его обратно, — парировала Джинни, похлопав его по щеке, прежде чем ловко выскользнуть из его объятий. Она наклонилась и быстро, уверенно поцеловала его. — Веди себя хорошо, — добавила она, после чего повернулась, схватила Гермиону за руку и потянула её к двери. Гермиона оглянулась и увидела, как Тео стоит на месте, всё ещё прижимая руку к сердцу и притворяясь, будто вот-вот упадёт в обморок, хотя на его лице уже расплывалась широкая улыбка. С улыбкой покачав головой, она последовала за Джинни за дверь, в коридор замка, где наконец позволила себе рассмеяться. — Честное слово, — захихикала она, качая головой. — С каждым днём он становится всё более чудным. — И не говори, — фыркнула Джинни, продевая руку под локоть Гермионы, пока они шли по длинному прохладному коридору. — Сегодня утром он пытался спеть мне «God Only Knows», пока я чистила зубы. Целое представление устроил. Даже на колени упал и всё такое. — Да ладно? — Ещё как, — ухмыльнулась Джинни. — Руку к сердцу приложил и всё по канону. — Она улыбнулась, но затем её выражение изменилось, когда она взглянула на Гермиону, и в её лице появилась тень недовольства. — Ладно, забудем про Тео и его безумства. То письмо от Гарри тебя явно расстроило. Улыбка Гермионы слегка поблекла. — Всё как обычно. Гарри написал, что Рон «вышел из себя», когда твоя мама упомянула вас с Тео. Джинни остановилась и резко повернулась к ней, в её глазах вспыхнуло раздражение. — Что он сделал? Из-за отца Тео? Ради Мерлина, когда он уже повзрослеет? Война закончилась! Нам всем нужно двигаться дальше. — Она вскинула руки в раздражении. — Он не может вечно застревать в прошлом и ненавидеть людей за то, что сделали их родители. Гермиона печально улыбнулась и слегка сжала руку Джинни. — Так и есть. С ним невозможно спорить, когда он в таком состоянии. Ты это знаешь лучше всех, — Она встретила её раздражённый взгляд. — Просто… не принимай это близко к сердцу. Хорошо? Вы с Тео счастливы. Это главное. — Ну да, только Рон сам нарывается на конфликт, — пробормотала Джинни, всё ещё кипя от злости, но снова зашагала вперёд, увлекая Гермиону за собой. — Он ничего мне не испортит. И никому из нас. По мере того, как они шли, раздражение Джинни, казалось, постепенно улеглось, сменившись решительностью. Гермиона шла рядом с ней в уютной тишине несколько мгновений, ритмичный стук их каблуков эхом разносился по пустому коридору. Она ободряюще кивнула, когда Джинни в последний раз пробормотала что-то про «братьев идиотов», но по мере того как тишина затягивалась, собственные мысли Гермионы начали бурлить. Простое, успокаивающее письмо, которое она держала в руке, внезапно показалось тяжёлым, почти нечестным. Одно дело — умолчать о Крепости. Это была её личная битва, с которой ей предстояло справляться самой. Но Драко… скрывать Драко было совсем другим. Это ощущалось так, будто она прячет самую яркую часть своей новой жизни от человека, который так долго был центром её мира. — Ты опять замолчала, — резкий и проницательный голос Джинни прорезал её мысли. Гермиона взглянула на неё, пытаясь выдавить улыбку, которая так и не дошла до её глаз. — Просто задумалась, — уклончиво ответила она. Тяжёлые двери замка с гулом захлопнулись за ними, и резкий, сырой запах зимы наполнил лёгкие Гермионы. Мокрый снег прекратился, но колючий ветер гулял по территории замка, и она плотнее закуталась в мантию. Виноватая тяжесть письма в её руке ощущалась сильнее, чем минуту назад. Джинни зашагала рядом, тоже плотнее запахнувшись в свою мантию. Некоторое время она молчала, затем слегка толкнула Гермиону плечом. Они подошли к подножию совятни, и Гермиона остановилась. Её взгляд скользнул вверх по тёмной, закручивающейся башне, пока она крепко сжимала письмо. Джинни подтолкнула её вперёд, и они начали долгий подъём по истёртым каменным ступеням. Ветер выл в открытых проёмах, разметая пряди волос по лицу Гермионы. — Я понимаю, почему ты ему не рассказала, — тихо сказала Джинни, её голос почти терялся в холодном ветре. — О Драко, — она вздохнула. — Честно говоря, после всего, что было с Роном, наверное, проще просто не трогать осиное гнездо. — Она сочувствующе посмотрела на Гермиону. — Но… Гарри — не Рон, Миона. Он заслуживает знать правду. От тебя. — Я знаю, — — напряжённо ответила Гермиона, перекрывая ветер и тяжесть подъёма. — Ты права. Он действительно заслуживает знать. Она сделала ещё шаг, крепче сжимая рукой холодный камень центрального столба, чтобы удержать равновесие. — Просто… это не так легко, Джинни. Нельзя просто сказать ему, что у меня есть какой-то парень, — она взглянула на Джинни, которая шла на шаг впереди, её рыжие волосы ярким пятном выделялись на фоне серого камня. — Это значит сказать ему, что это Драко. Они завернули за следующий поворот, и над ними уже стала видна главная камера совятни. Джинни остановилась на небольшой площадке и прислонилась к стене, её выражение смягчилось сочувствием, пока Гермиона продолжала: — Как вообще начать такой разговор? Это кажется… чем-то грандиозным. Будто стоит произнести эти слова, и всё изменится навсегда. — Это и правда грандиозно, — согласилась Джинни, её голос теперь звучал яснее, защищённый от ветра. — Но ты ведёшь себя так, будто должна объявить, что уезжаешь жить в колонию фей. Лёгкая улыбка коснулась её губ. — На самом деле ты просто говоришь своему лучшему другу, что влюбилась. Он будет в шоке. Возможно, минут пять поведёт себя как полный придурок, пока его мозг перезагружается. Она оттолкнулась от стены и снова начала подниматься, бросив через плечо: — Но это Гарри, и он любит тебя. Он придёт в себя. Они добрались до вершины лестницы и вышли на холодный круглый пол, где по каменному помещению разносилось тихое уханье сов. — …а если не придёт, — добавила Джинни, пока Гермиона начала привязывать письмо к лапке одной из школьных сов, — я награжу его таким фурункулёзом на заднице, что он целый год не сможет сесть на метлу. Гермиона завязала последний узелок на верёвке. — Принято к сведению, — усмехнулась она, закрепляя письмо на лапке совы, проводила взглядом птицу, взмывшую тёмным силуэтом на фоне бесконечного серого неба, прежде чем повернуться к Джинни и покачать головой. — Честное слово, Джинни… Смех вырвался у неё сам собой — искренний, звонкий, отразившийся от каменных стен и всполошивший нескольких задремавших сов. Улыбка Джинни стала ещё шире при этом звуке. — Что? Это отличный сглаз! — настаивала она, небрежно прислоняясь к каменному столбу. — И очень действенный. Я просто забочусь о тебе. Она помолчала, её взгляд стал задумчивым, пока она внимательно разглядывала Гермиону. — Хотя, если мой сглаз не сработает, ты всегда можешь снова наслать на него ту маленькую стаю канареек. Хорошая трёпка клювами быстро вправит ему мозги. Рон тогда целую неделю ходил в ужасе, постоянно вздрагивал. Воспоминание — такое далёкое теперь, из времени, которое казалось другой жизнью, — оказалось настолько абсурдно точным, что Гермиона рассмеялась ещё сильнее, и Джинни засмеялась вместе с ней. Когда их общий смех постепенно стих до довольных смешков, Гермиона посмотрела на подругу. Ветер всё так же трепал огненные волосы Джинни вокруг её лица, а глаза её были яркими и ясными, полными той же яростной, непоколебимой преданности, которая определяла её с тех самых пор, как она была маленькой девочкой, бросившей вызов Тёмному Лорду, скрытому в дневнике. В мире, который стал таким сложным, Джинни оставалась константой. И не в первый раз Гермиона почувствовала волну любви к подруге, которая всегда твёрдо стояла на её стороне. Она повернулась и взяла Джинни за руку. — Пойдём, — сказала она, теперь уже искренне улыбаясь, — нам, наверное, стоит вернуться. Если я не дам Пэнси хотя бы два часа, чтобы «укротить» эти волосы перед вечером игр, боюсь, она действительно меня проклянет. Она на мгновение замолчала, и её улыбка смягчилась. — И я хочу быть там, когда Драко вернётся. Улыбка Джинни превратилась в лукавую ухмылку. — О-о, уверена, хочешь, — поддразнила она, многозначительно поигрывая бровями, пока они начали спускаться вниз. — Нельзя же допустить, чтобы он был та-а-аким одиноким после своего изматывающего дня, правда? Ему может понадобиться… утешение. Щёки Гермионы мгновенно вспыхнули. — Джинни! — Что? — рассмеялась Джинни, снова продевая руку под локоть Гермионы. — Он устанет. Наверное, ему нужно, чтобы ты посидела у него на лице, чтобы помочь расслабиться. Гермиона вскрикнула от смущённого смеха, шлёпнув Джинни по руке. — Ты ужасна! — И ты меня за это обожаешь! — захохотала Джинни, увлекая её за собой. — Пошли тогда. Сделаем из тебя сногсшибательную красотку для твоего мужчины. Их смех постепенно перешёл в уютную тишину. Когда они покинули совятню, Гермиона прислонилась головой к плечу Джинни и просто надеялась, что с Драко всё в порядке.

***

— ...и в конце вечера ты получил маленький поцелуйчик? Вопрос Бридди, сопровождаемый заговорщицким подмигиванием, повис в уютном воздухе приёмной. «Маленький поцелуйчик?» Драко пришлось буквально сдержать себя, чтобы не фыркнуть. Этот «маленький поцелуйчик» вылился в то, что можно было описать только как мелкий поджог в пятизвёздочном отеле, после чего последовали две недели такого непрерывного секса, что он был почти уверен — к Новому году ему понадобится замена тазобедренного сустава. Но Бридди не обязательно было знать обо всём этом, она немного напоминала бабушку из какой-то прошлой жизни, а с бабушками о сексе не разговаривают. Он прочистил горло, чувствуя, как знакомое тепло поднимается к шее. — Это был… очень приятный вечер, Бридди. — Ах, уверена, что так и было, сынок, — добродушно хихикнула она, уже запуская руку в глубокий карман своего кардигана. Она вложила ему в ладонь знакомую конфету в золотистой обёртке. — Вот, держи. За то, что был джентльменом. Драко принял сладость за то, что он «джентльмен» и с ухмылкой спрятал контрабанду в карман. Да, он это чертовски заслужил. Как раз в этот момент дверь внутреннего кабинета тихо щёлкнула и открылась. Колин вышел и прислонился к дверному косяку, скрестив руки, с уже появившейся на лице ироничной улыбкой. Его взгляд скользнул от Драко к Бридди. — Ну что, Бридди, — сказал он, — сколько конфет тебе удалось всучить парню с тех пор, как он пришёл? Бридди, которая тщательно раскладывала стопку журналов, даже не подняла головы. — Только одну, так что прекращай ворчать, — парировала она. — Мальчик наш гость. Ему положено маленькое угощение перед тем, как ты начнёшь копаться у него в голове. Драко не смог сдержать тихого смешка, наблюдая за непринужденной, знакомой перепалкой между ними, которая, очевидно, сформировалась за годы совместной работы. Колин лишь покачал головой, его улыбка стала шире. Он оттолкнулся от дверного косяка и кивнул в сторону кабинета. — Драко, — сказал он уже спокойнее и мягче. — Заходи, когда будешь готов, сынок. Драко последовал за Колином в знакомый, слегка захламлённый кабинет, и, так же как и в первый раз, комната сразу показалась ему успокаивающей. Здесь витал уютный запах старых книг и кожи, а луноскоп на столе излучал мягкий, тёплый свет. Колин обошёл большой деревянный стол и с тихим вздохом опустился в своё массивное кресло, жестом приглашая Драко занять кресло напротив. — Присаживайся, сынок. Драко сел, и мягкая кожа кресла на этот раз ощущалась скорее знакомым комфортом, чем источником тревоги. — Ну что ж, — начал Колин с тёплым смешком, — пока Бридди там не преуспела в своей пожизненной миссии откормить тебя по одной конфете за раз, давай разберёмся с официальным взвешиванием. Его выражение смягчилось, но взгляд оставался прямым. — Как на этот раз обошлись с тобой весы, сынок? Мысли Драко мгновенно вернулись к вчерашнему вечеру в его ванной. Он стоял перед весами на плитке с привычной нервозностью, затем сделал ободряющий вдох и ступил на прохладную плоскую поверхность, не отрывая взгляда от стрелки, пока она ползла вверх. Минула последняя цифра, которую он видел раньше, — и стрелка наконец остановилась. Он смотрел на неё долгую секунду, а потом позволил себе ухмыльнуться, как безумец, и он совершенно точно, ни в коем случае, не вскинул победно кулак в воздух. Позже, уже лежа в постели с Гермионой, он вспомнил её сияющую, гордую улыбку, когда сообщил ей результат. Прямо перед тем, как он — совершенно очаровательно, а вовсе не хитро — предложил ей самой проверить и.. Он заставил себя снова встретиться взглядом с Колином; лёгкий, смущённый румянец окрасил его щёки, и он прочистил горло. — Сто тридцать четыре фунта, — сказал он тихо, но отчётливо. Колин сделал пометку на пергаменте, затем поднял взгляд, и его лицо расплылось в широкой улыбке. — Это просто великолепно, — заявил он, наклоняясь вперёд с заразительной энергией, и Драко тоже невольно подался вперёд. — Знаешь, что это значит? Ты буквально на пороге, парень. Прямо на границе между официальной недостаточностью веса и переходом к здоровому весу — особенно для такого высокого парня, как ты. Первоначальная волна гордости Драко на секунду дрогнула. Уголок его губ едва заметно опустился. Так близко… но всё ещё не там. Знакомый нетерпеливый шёпот неудачи кольнул где-то на задворках сознания, несмотря на все его попытки не обращать на это внимания. Острый взгляд Колина не пропустил эту вспышку разочарования. Он откинулся назад, и его собственное выражение смягчилось пониманием. — Эй, не делай такое лицо, — мягко пожурил он. — Это блестящий прогресс. И послушай, — он снова наклонился вперёд, — впереди праздничный сезон. Все эти мясные пироги, индейка и всё остальное, что к ним подается? Он ухмыльнулся. — К тому времени, как на Хогманай зазвонят колокола, ты уже уверенно перешагнёшь этот «здоровый» рубеж. Глядишь, придётся ремень на одну дырку ослабить. Драко медленно кивнул, глубоко выдыхая. Знакомое лёгкое недовольство всё ещё оставалось, несмотря на ободряющие слова Колина. Он был прав — это прогресс. Просто ему хотелось, чтобы всё происходило быстрее. В памяти всплыл ремень, затянутый на самую последнюю дырку, неприятная пустота ткани вокруг бёдер. Тогда ему пришлось проколоть дополнительное отверстие, лишь бы брюки не сползали вниз. Это воспоминание казалось теперь из другой жизни. Он встретился взглядом с Колином, и на его губах появилась ироничная, слегка самоироничная улыбка. — Очень на это надеюсь, — признался он, позволяя себе наконец отпустить остатки разочарования. — И миссия Бридди по снабжению меня конфетами, безусловно, вносит свой вклад. Колин громко рассмеялся, и его смех наполнил комнату. — Ага, дай Бридди целый месяц — и она переведёт тебя в совершенно другую весовую категорию. Но если серьёзно, Драко, это огромное достижение. Такой прогресс за столь короткое время — это результат твоего труда, — его взгляд смягчился. — Ты должен гордиться собой, парень. Щёки Драко вспыхнули. — Я горжусь, — тихо пробормотал он, но слова прозвучали скованно и неестественно. Маленькая искра гордости внутри него столкнулась с привычной волной неловкости, и он беспокойно поёрзал в кресле. Острый взгляд Колина не упустил ни малейшей детали. Он слегка откинулся назад, и его выражение стало спокойным, понимающим. — Ты так говоришь, сынок, — задумчиво произнёс он мягким голосом, — но в твоем голосе мелькнула какая-то нотка. Некоторое беспокойство из-за похвалы. Можешь сказать, с чем это связано? Почему тебе так трудно испытывать гордость за себя, а? Взгляд Драко опустился на его руки, крепко сцепленные на коленях. — Я… я не совсем уверен, — признался он почти шёпотом. — Просто… это как будто неправильно. Будто мне нельзя. Колин медленно кивнул. — Понятно. А это чувство — оно всегда с тобой было? Трудность с тем, чтобы гордиться собой? Драко коротко, безрадостно фыркнул. — Нет, — ответил он резче, чем собирался. Брови Колина взлетели вверх — безмолвный, выразительный вопрос. Драко вздрогнул, лёгкий румянец пополз по его шее. — П-прости, — пробормотал он, проводя рукой по волосам. — Нет, как раз наоборот. Раньше я был… чрезмерно гордым. Слишком гордым, если честно. Колин откинулся в кресле, его взгляд на мгновение стал задумчивым, словно он перебирал в уме слова Драко. — Слишком гордым, — тихо повторил он. — Интересное различие. Как ты думаешь, откуда взялось это чувство — быть слишком гордым? Драко не колебался. Он ответил сразу — твёрдо и с оттенком знакомой усталости. — От родителей. В основном от моего отца. Челюсть Драко напряглась, и он тяжело сглотнул, прежде чем отвести взгляд от Колина к окну. В памяти вспыхнул холодный мрамор надгробия Люциуса — его окончательность, его неподвижность. Затем — письмо с неожиданными словами извинения, с пожеланием счастья, отзывавшимися в памяти и сжимавшими грудь. Он старался не зацикливаться на этом, учитывая, каким счастливым был последние недели, но бывали моменты… Молчание Колина было терпеливым, тяжёлым присутствием, пока он наконец тихо не произнёс: — Мне очень жаль слышать о его уходе, сынок. Горло Драко судорожно дёрнулось, и он сглотнул, заставляя себя подавить внезапное жжение слёз, которые щипали глаза, словно маленькие предатели. Он продолжал смотреть в окно, не в силах встретиться взглядом с Колином, когда произнёс правду. — Вы один из немногих, — сказал он, и слова вырвались сами — холодные и горькие, прежде чем он успел их остановить. Колин на мгновение замолчал, позволив горечи в голосе Драко повиснуть в воздухе. Когда он снова заговорил, его голос был тихим, почти шёпотом, но тон оставался прямым, пока Драко продолжал смотреть в окно. — А ты — один из немногих, Драко? Внутри у Драко внезапно вспыхнуло что-то горячее и резкое, скручивающее живот. — Нет, — резко выдохнул он, слово прозвучало жёстко и упрямо, несмотря на слёзы, которые уже предали его и скатывались по щекам. Предатели. Голос Колина оставался мягким, но в нём чувствовался несомненный вызов. — Тогда почему ты плачешь, парень? Из груди Драко вырвался сдавленный звук — он пытался подавить жалкие эмоции, поднимающиеся внутри, но в конце концов заставил себя сказать правду: — Потому что… потому что я жалкий. Выражение лица Колина осталось спокойным, но голос слегка заострился. — Горе — это жалко, сынок? Драко резко, безрадостно рассмеялся — смех вышел надломленным, сыромятным. Он грубо провёл рукой по мокрым щекам, словно испытывая отвращение к этим слезам. Его холодный, пронзительный взгляд резко метнулся к Колину. — Конечно нет, старик, — выплюнул он с ядовитой насмешкой. — Жалкие мои слёзы. Моя слабость. И ничего больше. Колин встретил его холодный, яростный взгляд с ровным спокойствием. Он выдержал паузу, позволяя горечи повиснуть в воздухе. — Да, язык у тебя острый, парень, — пробормотал он. — Но такие разговоры на нас, шотландцев, не действуют, особенно на меня. Я тут не столько горе слышу, сколько злость. Много злости. Что она значит, м? Что твоя злость пытается тебе сказать? Драко вздрогнул, яд улетучился, и его захлестнула новая волна необузданного чувства вины. Его накрыло знакомым, тошнотворным чувством стыда — за то, что снова скатился к своему старому, уродливому «я». Особенно здесь. Особенно сейчас. Он дрожащей рукой провёл по волосам, отводя взгляд от Колина. О, значит, ты думаешь, что теперь изменился? — Я злюсь, — выдавил он в сторону окна, словно признание против воли. — И чувствую себя жалким из-за этого. Злюсь, что вообще… Ты жалкий. Люциусу было бы противно на тебя смотреть. Он повернулся к Колину, и новые слёзы горячо покатились по его щекам. — Я злюсь, что плачу по человеку, который учил меня, что слабость — это отвратительно. Дыхание сбилось, слова застревали в горле и поднимали к нему горькую желчь. Нет, нет. Только не это. Не тошни. Не тошни. — К-который вбил мне в голову, что нужно быть таким… пиздецки гордым вещами, которые ничего не значат. Ч-что нужно прятать каждую жалкую эмоцию за стеной, а теперь… Его желудок болезненно скрутило, желчь подступила к горлу, и он резко зажал рот рукой. Как раз в тот момент, когда желудок Драко собирался опустошиться, мусорная корзина из угла комнаты бесшумно проскользила по полу и остановилась с мягким стуком прямо перед ним. Колин оказался рядом уже через мгновение — опустился на колени возле кресла, и его большая, уверенная ладонь легла на спину Драко, когда того скрутило от рвоты. Его снова и снова выворачивало. Сухие, болезненные позывы сотрясали тело. Колин держал руку у него на спине, не произнося ни слова, просто оставаясь рядом и выдерживая вместе с ним этот сырой, незащищённый всплеск отчаяния. Наконец, после последнего мучительного спазма, желудок полностью опустел, оставив его задыхающимся, дрожащим и совершенно обессиленным. Он бессильно откинулся на спинку кресла, крепко зажмурившись, чувствуя, как горький вкус желчи жжёт горло. И тут его накрыла паника. Тело Драко содрогнулось от сильной дрожи, холодный пот прилип к волосам на лбу. Сердце колотилось — бешеным барабаном, и каждый удар отдавался болезненным толчком в рёбрах. Он зажмурился, но тьма за закрытыми веками закружилась образами неудачи — лицами Гермионы и остальных, на которых появляется разочарование, воспоминанием о том дне, когда его лицо ударилось о пол в гостиной. — Нет. Нет, нет, нет, — задыхаясь, прошептал он, мотая головой, пока сырой ужас сжимал ему горло. Он схватился за грудь, пытаясь вдохнуть, но воздуха не хватало. — Я… я в-всё… я с-снова… всё… всё рушится. М-меня… м-меня в-вырвало. С-снова. Всё… всё зря. В-вес… я… я н-не могу… Колин, я… я н-не могу д-дышать… Его глаза резко распахнулись и впились в лицо Колина — умоляя хоть о чём-нибудь, что остановит это. Большая рука Колина крепко сжала заднюю часть его шеи — уверенное, непрерываемое давление. Его голос был глубоким и спокойным, а голубые глаза твёрдо удерживали взгляд Драко. — Слушай меня, парень, — приказал он. — Ты не потерпел неудачу. Драко попытался покачать головой, но рука на его шее не дала отвернуться. — Ты слышишь меня, сынок? Ничего из этого — не провал. Ты не вернулся к прежнему состоянию. Ты здесь. Прямо здесь. Ты не подвёл ни себя, ни кого-либо ещё. Голос Колина звучал решительно, и Драко позволил себе уронить голову ему на плечо, выдыхая дрожащий воздух. Его накрыло стыдом, смущением. — П-прости, — выдавил он, уткнувшись в плечо Колина. — Даже не думай извиняться, сынок, — тихо, но твёрдо ответил Колин у самого уха. — Ни за это. Ни за одно из своих чувств. Затем он чуть повысил голос и отчётливо позвал: — Бридди! Принеси нам, пожалуйста, воды, милая. И одно из тех печений тоже! Через несколько мгновений дверь кабинета распахнулась, и Бридди поспешно вошла внутрь, держа в руках стакан воды и маленькую тарелку с печеньем в золотистой упаковке. Её глаза — ещё секунду назад по-доброму прищуренные — широко раскрылись от тревоги, когда взгляд метнулся от бледного, дрожащего Драко к Колину, всё ещё стоящему рядом с ним на коленях. — Колин! — воскликнула она. — Что ты сделал с бедным мальчиком?! Драко неловко отстранился от плеча Колина. Он сразу же провёл рукой по мокрым щекам, пытаясь стереть следы своего срыва. Боги, как же неловко. Колин лишь покачал головой, глядя на Бридди. — Ох, Бридди, прибереги свои театральные сцены на Фриндж, — пробормотал он. — У парня просто случился небольшой приступ. Воды и печенье, будь добра, дорогуша. Бридди, всё ещё выглядя одновременно раздражённой и обеспокоенной, наклонилась и протянула ему стакан воды и печенье. Его рука слегка дрожала, когда он потянулся за ними, но он всё же тихо выдавил: — С-спасибо, Бридди. Бридди похлопала его по колену, её глаза блеснули озорством. — Хочешь, я ему за тебя наваляю? — сказала она. — Только скажи слово. Драко сумел слабо рассмеяться, несмотря на то, как ужасно он себя чувствовал сейчас. — В этом нет необходимости, Бридди, — с трудом произнёс он, снова вытирая глаза и натягивая вынужденную улыбку. Бридди ещё раз похлопала его по колену, затем прищурилась на Колина. Она указала на него пальцем, дав ему молчаливое, недвусмысленное предупреждение, после чего резко развернулась и вышла из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь. Колин негромко, раскатисто рассмеялся, поднимаясь с колен и возвращаясь к своему столу. Его взгляд встретился с взглядом Драко. — А ведь правда бы наваляла, — пробормотал он. — И я не настолько гордый человек, чтобы не признать — она бы меня в два счёта отделала. Нервный смешок Драко превратился в слабую улыбку. На щеках всё ещё держался лёгкий румянец от того, что он расплакался у Колина на плече, но острота паники постепенно отступала. Колин прочистил горло и подался вперёд в кресле. — Ну что ж, парень, — сказал он твёрдым, но мягким голосом, глядя прямо на него, — мне нужно, чтобы ты снова удобно устроился в этом кресле. Прими одно из своих зелий — синее, успокаивающую настойку. Медленно попей воды. А потом съешь это печенье. Он сделал паузу, удерживая взгляд Драко спокойной настойчивостью. — И пока будешь это делать… просто слушай меня. Хорошо? Драко кивнул, всё ещё не отрывая глаз от Колина. Его рука, слегка дрожа, потянулась в карман за синей склянкой с успокаивающей настойкой. Колин наблюдал, как он уверенным движением откупоривает её. — Это была реакция твоего тела на что-то травмирующее для тебя, а не признак неудачи. Не признак неудачи. Драко поднял склянку и выдавил одну каплю на язык. Знакомый вкус бузины почти не ощущался на фоне всё ещё присутствующего металлического привкуса желчи. Однако сами движения действовали успокаивающе, помогая ему сосредоточиться, пока Колин продолжал говорить. — Когда ты чувствуешь, что начинаешь срываться в эту спираль, когда появляется страх вернуться назад, — продолжил Колин своим ровным, низким голосом, — это твой разум пытается защитить тебя от того, что, как ему кажется, происходит снова. Драко кивнул, потянувшись за стаканом воды и медленно, осознанно отпив глоток. Прохладная жидкость смыла большую часть неприятного кислого вкуса во рту. — Но ты не там, сынок, — мягко подтвердил Колин. — Ты здесь. В безопасности. Ты в безопасности. Драко поставил воду и кивнул, прежде чем потянуться за золотистым печеньем. Он развернул его с тихим шуршанием бумаги и откусил маленький кусочек. Оно не было слишком сладким — на самом деле, в нём чувствовался имбирь, — и последние спазмы в животе наконец улеглись. — И это не откат назад, — твёрдо продолжил Колин. — Это реакция тела, да, но ещё и освобождение. Признак того, что злость и боль из того воспоминания, из того конкретного места, находят выход. Ты делаешь тяжёлую работу. А иногда тяжёлая работа означает, что сначала всё становится немного запутанным, прежде чем прояснится. Понимаешь? — Колин сделал паузу, удерживая взгляд Драко и словно приглашая его согласиться. Это не откат. Ты в порядке. Драко проглотил остаток печенья, всё ещё не отрывая взгляда от Колина. Он слышал каждое его слово, но тревогу и уязвимость было трудно сбросить. — Ты уверен? — хрипло спросил он; горло всё ещё жгло. — Это… это правда не значит, что я снова откатился назад? После всего, чего я добился? Выражение лица Колина стало ещё мягче, его взгляд оставался неподвижным и полным уверенности. — Ни на шаг назад, сынок. Ни на один, — подтвердил он мягко, но без тени сомнения. — Посмотри на это так: твоё тело только что хорошенько поплакало, и это скрутило тебе желудок. Ты годами держал в себе эту злость и эту боль, парень. Годами! И сегодня они нашли способ вырваться, хоть и своеобразно. Это не провал, Драко. Это освобождение. Это исцеление. Полный беспорядок, да, но именно это и должно было случиться, чтобы ты мог двигаться дальше. Ты встретился с этим лицом к лицу. Ты выдержал, когда тебя накрыло. И прошёл через это. Чёрт, этот человек заслуживал гребаную медаль за своё терпение. Драко сглотнул и немного дрожа кивнул, ощущая, как огромное облегчение от слов Колина накрывает его. Новый вопрос — тот, который он не решался произнести вслух, — наконец прорвался наружу. — Значит… это не неправильно, что я по нему скучаю? Выражение Колина снова смягчилось, в глазах появилось глубокое понимание. — Неет. Точно не неправильно, — его голос был мягким, но уверенным. — Да, я могу представить, каким человеком был твой отец и что он наделал. — Колин сделал паузу, но не отступил от своих слов. — Но что бы этот человек ни совершил в жизни, какие бы решения ни принимал, он всё равно был твоим отцом. Он всё равно был твоим папой. Колин чуть наклонился вперёд, его голос стал тише и проникновеннее. — Горе — это не оправдание чьих-то поступков, Драко, и не прощение за причинённую боль. Это скорбь по тому, что у тебя было, или по тому, чего тебе хотелось бы иметь. Это скорбь по человеку, которым он был для тебя, а не только для всего мира. Это та сложная, запутанная связь, которая может быть только между сыном и его отцом. — Его взгляд удерживал взгляд Драко. — И чувствовать это, парень, точно не неправильно. Драко кивнул. Еще одна одинокая слеза прочертила дорожку по его щеке, но эта ощущалась иначе — менее горькой, более печальной. — Да… это… тяжело думать о нём как об одном и том же человеке. Они будто разные. Он… он не всегда был таким. Колин наклонился вперёд. — Да, сынок. Я понимаю, и мы ещё поговорим об этом. Обещаю, мы поможем тебе справиться с этим. — Он ободряюще улыбнулся, прежде чем выражение его лица изменилось, глаза встретились с глазами Драко с непоколебимой серьёзностью. — Я понимаю, что это трудный вопрос, очень личный, но я должен его задать — ради твоего благополучия. Хорошо? Это часть мер безопасности, и это важно. Он сделал паузу, позволяя словам осесть. — Твой отец когда-нибудь применял к тебе физическую силу, Драко? Или был жесток с тобой как-то иначе, когда ты рос? Драко застыл, хотя понимал логику. Так поступил бы любой порядочный целитель разума. Но затем его мысли метнулись к Тео. Тео и его отец — нет. Не сейчас. Холодная, знакомая горесть осела в груди, но он оттолкнул её прочь. Драко наконец встретился взглядом с Колином, но резкая дрожь всё равно прошибла тело. Он тут же подумал о дрожащем теле Тео, о синяках, которые до конца исцеляли только чары его матери. Нет. Это было другое. Он покачал головой. — Нет, — ответил он ровно и твёрдо. — Он никогда… не бил меня. И надо мной никогда не издевались… не так. — Хорошо, Драко, — мягко и ясно сказал Колин. Он на мгновение позволил тишине повиснуть между ними. — Но твоя реакция говорит мне, что за этим стоит что-то ещё, сынок. Когда ты говоришь «не так», что ты имеешь в виду? Каково было расти с Люциусом? «Каково было расти с Люциусом?» Дыхание Драко сбилось, и он плотно сжал губы; челюсть напряглась, пока он боролся с дрожью в руках. Только Тео по-настоящему знал всё — да и даже тогда, какое право он имел жаловаться после того, через что прошёл его брат? Он уставился на свои дрожащие пальцы, крепко сцепленные на коленях, прежде чем наконец глубоко вдохнуть и встретиться с ожидающим взглядом Колина. — Он… когда я был совсем маленьким, — напряженно начал Драко, — он был… ну, он просто был моим папой. — Он коротко, тихо рассмеялся. — Он читал мне сказки, учил летать… если я падал и ударялся, он поднимал меня, отряхивал и снова отправлял играть. Слабая улыбка тронула его губы, но затем он сглотнул болезненный ком в горле и посмотрел в точку на стене за плечом Колина, вспоминая те моменты, когда выражение в глазах отца менялось. — Но иногда… о-он говорил эти… вещи. Вещи, которые… путали меня. Про «честь семьи» и «долг». Я просто думал, что… так говорят отцы. Все мои друзья говорили, что их отцы делают то же самое. — Он тяжело сглотнул; грудь болела, а горло пересохло. — Но потом это начало разрастаться. Сначала почти незаметно: он учил меня, что значит носить фамилию Малфой. О чистоте. О традициях. О власти. Моя кровь, мой род… это было всем. Важность того, что однажды я должен буду произвести наследников. От этого воспоминания с его губ сорвался горький смешок. — Я… я не понимал, что он имеет в виду. Мне было всего восемь, когда он впервые заговорил об этом. Он разозлился, когда я не понял. Драко замер на этой мысли. Боги, неужели его первый разговор о «сексе» действительно был о продолжении рода? В восемь лет? — Н-но когда я попал в Хогвартс… — Он осёкся; запах дорогого пергамента и вызывающая тошноту тревога в животе при вскрытии отцовских писем в Большом зале были слишком знакомыми воспоминаниями. — Тогда всё и началось по-настоящему. Каждая сова от него была разбором моего прогресса, моих знакомств, моей преданности семейным традициям. Если я был хоть немного не идеален, хоть немного не дотягивал до него, то там было… разочарование. Это было хуже, чем крики, как ни странно. Он правда предпочёл бы это? Крики и ярость? Пальцы Драко сжались, ногти впились в ладони. — Он называл это «наставлением». «Формированием достойного наследника Малфоев». Но это ощущалось так… будто он пытался вырезать из меня всё, что не соответствовало его ожиданиям. Он снова сглотнул подступающую к груди злость; жар в ладонях вспыхнул сильнее, пока он не сделал глубокий вдох, и они остыли. — Мои собственные мысли, мои собственные взгляды, даже мои чувства. Всё это было «слабостью». «Грязью». Если я проявлял хоть что-то меньшее, чем абсолютная уверенность, хоть намёк на сомнение или страх, в ответ было это… это молчание. А когда я начал задавать вопросы… когда стал старше, тогда он и закричал. Он устало провёл дрожащей рукой по лицу. — А когда… — он с трудом подавил дрожь, — когда Тёмный Лорд вернулся… тогда стало хуже. Он уже не просто учил этому; он требовал этого. И если я не… если я был недостаточно… Он дрожащим вдохом почувствовал, как жар в ладонях снова нарастает, но с очередным выдохом тот улёгся. — Тогда для него я был ничем. Не лучше них. Маглорождённых и… предателей крови. Таких людей, как Гермиона, — его голос сорвался. Таких людей, как Гермиона. Его девушка. Грудь сдавило, словно холодный стальной обруч сжал рёбра. — Он не бил меня, — повторил он тяжёлым, пустым шёпотом, — п-потому что я не стоил даже того, чтобы меня ударить. Драко почувствовал, как обруч вокруг рёбер сжался сильнее. — И я ему верил. Какая-то часть меня до сих пор верит, даже после всего. Колин ни разу не перебил его, просто принял на себя весь тяжёлый, сокрушительный вес того, что Драко рассказал. Когда Драко наконец замолчал, стальные обручи немного ослабли, и, несмотря на сложные эмоции, его ладони сохраняли равномерное тепло. Не было подавляющего жара, грозящего вырваться наружу, только тепло, когда он разжал пальцы, положил руки на бёдра и поднял взгляд на Колина. Тот смотрел на него не с жалостью, а с почтением. — Ах, парень, — глубоко вздохнул Колин. — Нелёгкая это ноша. Я признателен за то, что поделился этим со мной. Он наклонился вперёд, его голос стал тише. — То, что ты описал, сынок, это постепенное нарастание — от маленьких замечаний, которые сбивали тебя с толку, до постоянной оценки, до требований верить в нужные вещи… это очень реальная, очень коварная форма насилия. Эмоционального. Психологического. Оно разъедает саму душу человека, заставляет его поверить, что его ценность зависит от условий — от соответствия невозможным стандартам кого-то другого. И да, похоже, радикализация была ключевой частью этого контроля. Извращённым способом привязать тебя к нему. Драко снова вздрогнул при слове «насилие», но на этот раз это был не страх и не стыд. Это было тошнотворное осознание. Он посмотрел на Колина, и само слово казалось мерзким на языке. — Н-насилие? — хрипло переспросил он и тут же замотал головой в отчаянном, отрицающем жесте. — Но… но это было не так… это не было физическим. Не было… не было синяков. Всё было не так. Его голос опустился до едва слышного шёпота, густого от стыда и растерянности. — Это… это настоящее насилие. А то, что делал он… не было… Выражение Колина оставалось непоколебимым, его голубые глаза удерживали взгляд Драко с мягкой, почти разрушительной честностью. — Да, сынок, — осторожно подтвердил он. — Было. Насилие бывает разным, Драко, и не всё оставляет следы на коже. То, что делал твой отец, — это медленное подтачивание твоей ценности, перекраивание твоего разума под его волю, заставляющее сомневаться в самом себе… Это насилие. Драко застыл. Слово громко отдавалось внутри черепа в тишине кабинета. Насилие. Он никогда по-настоящему не связывал это слово с собой. Оно всегда относилось к очевидной, неоспоримой жестокости — той, о которой он слышал или которую видел у Тео. Тяжесть в груди, которая только начала давать трещины, теперь грозила разлететься совсем, но каким-то пугающим образом стало и легче. Начинала проступать горькая, холодная ясность. Его взгляд нашёл Колина, горло сжалось. — Как? — выдавил он. — Как кто-то может… как кто-то может так поступать? С собственной кровью? С тем, кого они… с тем, кого должны… Драко осёкся, вспоминая, как в день похорон отца прижимал к груди его письмо. Как уснул с пергаментом, на котором были написаны слова, которые он так долго мечтал услышать. — О-он написал мне письмо. Извинение! Сказал, что хочет, чтобы я обрёл счастье, свободное от его наследия. Как человек, который говорит такое… может делать такое? — его голос звучал сорванно, почти отчаянно — в поисках смысла перед лицом невыносимого противоречия. Грудь Колина поднялась на глубоком вдохе, прежде чем он тихо заговорил: — Такой вопрос задаёт себе очень много людей, парень, когда их ранит тот, кого они любили. Особенно когда они получают такое сложное послание, как это письмо, — произнёс он, и в его голосе звучало тихое сочувствие, не предлагающее простых ответов. — И ответ часто оказывается сложным, болезненным клубком. Люди, которые причиняют боль… они часто сами сломаны. Обычно ещё в детстве они усвоили только искаженный способ существования. Возможно, их самих когда-то ранили так, что они так и не исцелились. И эта боль гниёт, как плесень, пока не заражает других — тех самых людей, которых они, как утверждают, любят. Колин наклонился вперёд, опершись локтями о большой стол. Взгляд был искренним. — И это письмо, да… оно говорит мне, что, возможно, в самом конце в твоём отце что-то сдвинулось, — продолжил Колин мягко. — Толика сожаления, осознание того, как он с тобой обращался. И я думаю, что он любил тебя, сынок. По-своему. Мужчине, казалось, было больно произносить эти слова, и эта боль тяжело легла Драко на грудь рядом со словом «насилие», которое теперь будто процарапали на нём пером. — Но это не стирает боль, которую он причинил, Драко. Ни единой её части. Зато показывает его собственную сложную, расколотую правду. И это не значит, что твоя любовь или твоя скорбь по отцу, каким он мог бы быть, или по отцу, которым он был в те маленькие моменты из детства, неправильна. Всё это — часть запутанной, сложной картины того, кем он был для тебя. Колин откинулся в кресле, и на его лице появилось сожаление. — Это тяжёлая правда, сынок. Её трудно принять. Но признать её, дать ей имя и понять эти переплетённые нити любви и насилия — первый шаг к тому, чтобы отделить твою ценность от его поступков. К тому, чтобы понять: его ошибки были его, а не твоими. То, что он был твоим отцом, не значит, что он был прав. Эти слова мгновенно вернули его в тот момент в отеле с Гермионой, когда он тонул в панике, боясь подвести её и заставить почувствовать себя недостаточной. Когда извинялся до посинения, пока она не остановила его. — Гермиона… однажды сказала мне кое-что, — напряженно пробормотал Драко. — Она сказала: «Мир не делится на то, что ты всегда неправ, а все остальные — правы. Ты не обязан по умолчанию быть виноватым». Колин слушал, и на его лице медленно расплылась улыбка. — Да, умная ведьма, твоя девушка, — сказал он, в глазах мелькнуло одобрение и Драко улыбнулся в ответ. Моя девушка. — Это точно, — ответил он. — Да, она права, — повторил Колин. — И именно за это я хочу, чтобы ты держался следующие две недели, до нашей следующей встречи. Хорошо? Это произошло не потому, что ты сломлен или плох, Драко. Это случилось не из-за тебя. Это случилось с тобой. Драко вздрогнул, слова ударили по нему с неожиданной силой. Это случилось не из-за тебя. Это случилось с тобой. Колин продолжил, его голос был строгим, но полным сочувствия. — Следующие две недели я хочу, чтобы ты сознательно оспаривал это укоренившееся убеждение. Каждый раз, когда этот тихий голосок шепнет тебе, что это твоя вина или что ты автоматически становишься причиной чужих страданий, я хочу, чтобы ты вспоминал: «Это случилось со мной». Простая фраза, но она станет началом разрушение заклятия, верно? Речь не о том, чтобы забыть собственные ошибки. Речь о том, чтобы признать: будь рядом с тобой правильные люди, ты, возможно, не почувствовал бы необходимости их совершать. Речь о том, чтобы переписать ту настройку по умолчанию, о которой говорила твоя умная ведьма. Драко кивнул, совершенно измотанный; эмоциональная тяжесть сеанса давила на него. Он чувствовал себя опустошённым, но при этом странно легче, прямо как после первого сеанса. Колин откинулся назад, и в его глазах появился более мягкий, почти озорной блеск. — Ну что ж, парень, — сказал он, уютно посмеиваясь. — Сегодня мы копнули глубоко, и ты проделал по-настоящему тяжёлую работу. А ты ведь знаешь моё правило, да? Мы никогда не заканчиваем сеанс на плохой ноте. Он сделал паузу, его улыбка стала шире, во взгляде появилось осознание, и Драко тут же почувствовал, как у него вспыхнули щёки. Пиздец. — Давай, сынок. Я уже просто умираю от желания услышать всё о твоём свидании с Гермионой. Тебе, случайно, не понадобился недельный отпуск, чтобы восстановиться? Драко громко и внезапно рассмеялся, но густой румянец тут же пополз вверх по его шее, окрашивая щёки и уши в ярко-красный. — Колин! — выпалил он, наполовину смущённый, наполовину развеселённый, не в силах удержать взгляд целителя. Наконец он всё же встретился с его смеющимися голубыми глазами, и искренняя улыбка потянула его губы. — Это не очень профессионально, знаешь ли. Колин громко расхохотался, слегка запрокинув голову. — Ага, а я ведь ещё на первой встрече сказал тебе, сынок: я не люблю лишнюю возню! Выкладывай! Чёрт, ему и правда нравился Колин. Драко застонал, но улыбка так и не исчезла с его лица. Он откинулся в кресле, проводя рукой по волосам. — Ладно, ладно. Ты победил, любопытный старый хрен. Он вдохнул, румянец всё ещё горел на щеках — и, конечно же, на его предательских ушах. — Это было… на самом деле, это было потрясающе. Совершенно, чертовски идеально. Он замолчал, не зная, стоит ли продолжать. Но… похер. — Мы занимались сексом, Колин. Три раза. В том гостиничном номере, одни. Брови Колина взлетели вверх, затем он тихо присвистнул, и на его лице расплылась ухмылка. — Три раза, да? Ну надо же. Похоже, мой совет «не торопиться» сразу вылетел в окно. Ты, парень, явно не делаешь ничего вполсилы, не так ли? Надеюсь, вы оставили номер в приличном состоянии. Затем его выражение стало мягче, и под весельем проступила лёгкая тревога. — А те страхи, что у тебя были, сынок? Насчёт твоего тела, насчёт того, что можешь не справиться или причинить ей боль? Что-нибудь из этого испортило тот вечер? Драко покачал головой; воспоминание о тех выходных всё ещё ярко мерцало у него перед глазами. — Нет, — сказал он, и слово далось легко, уверенно, пока Колин улыбался и одобрительно кивал. — Ничего из этого. Ни капельки. Да и как оно могло? — подумал он, чувствуя, как знакомое тепло накрывает его. Это было гораздо больше, чем идеально. Это было всё, чего я даже не знал, что хочу, и теперь я отказываюсь существовать без неё. Её голос, выкрикивающий моё имя. Боги, а то, что она делала своим ртом… Он прочистил горло, отгоняя эти мысли. Одно дело — устроить небольшой срыв в кабинете терапевта; получить эрекцию там же было бы уже охренеть как ненормально. Оставив эти мысли в стороне, он снова прочистил горло. — Вообще-то, Колин… я хотел кое о чём спросить. — Да, парень? О чём? Драко сделал ровный вдох. — Моя магия, — начал он, внимательно наблюдая за лицом Колина. — Помнишь, ты говорил, что моё ядро… «исцеляется»? И что иногда, когда меня переполняют эмоции, это вызывает такие маленькие всплески? — он неопределённо махнул рукой. Не называй их эякуляциями, не называй их эякуляциями. — Так вот, — продолжил Драко, чувствуя, как горят уши. — На свидании, с Гермионой, когда мы… когда мы впервые занимались сексом… это был не просто всплеск. Это было… словно оно просто извергнулось. Чёрт, почему он выразился именно так? Он замолчал, подыскивая слова. — С тех пор… моя магия. Она ощущается иначе. Сильнее. Как будто более цельной. Но ещё… невероятно мощной. Почти чересчур. Будто она превратилась во что-то новое. Во что-то большее. Колин медленно кивнул, слегка прищурившись. — Что ты имеешь в виду под «бо́льшим»? Драко нахмурился. — Это… это как жар. Как огонь под кожей. Он оглядел кабинет, пока взгляд не упал на стакан воды, который Бридди принесла ему раньше; тот всё ещё стоял на маленьком столике сбоку. Драко сосредоточился на нём. Через несколько мгновений вода заметно забурлила, над поверхностью поднялись маленькие струйки пара. Вода была не просто тёплой — она кипела, бурлила с такой силой, что стекло слегка исказилось, и всё это лишь от одного его взгляда. Он резко отвёл глаза, но вода ещё мгновение продолжала кипеть, прежде чем постепенно успокоилась; пар рассеялся, оставив стакан горячим на ощупь. — Вот, — тихо сказал Драко со смесью смирения и тревоги. Колин посмотрел на стакан, затем на Драко; его лоб глубоко прорезала задумчивая морщинка. Он осторожно протянул палец и коснулся всё ещё тёплой стенки стакана, глаза расширились от профессионального интереса. — Ну что ж, — пробормотал Колин. — Такое не каждый день увидишь. Драко нервно сглотнул, чувствуя себя будто на какой-то проверке. — Это твой истинный магический отпечаток, Драко. Драко не был уверен, что именно сейчас происходило с его лицом, но, должно быть, оно ясно говорило: «Я ничего не понимаю», потому что Колин продолжил, всё ещё глядя на деформированное стекло. — У ядра каждого волшебника есть собственный уникальный резонанс, собственный характер. Для кого-то это как твердая земля; для других — текучая река. Твой, похоже, огонь. Чистый, интенсивный, стихийный. Глубокий, врождённый жар. Он указал сначала на стакан, затем на грудь Драко. — Готов поспорить, это не новая сила, Драко. Это твоя первоначальная сила, горящая в своей самой подлинной форме. Колин замолчал, удерживая взгляд Драко. — И когда магия проявляется так сильно, так глубоко, в своей истинной стихийной природе, это редко бывает без более глубокого смысла. Этот огонь, парень… похоже на силу, которая пробудилась вновь с определённой целью. Замешательство Драко уступило место неприятному покалыванию тревоги в животе. — С какой целью? — А вот этого, сынок, я тебе сказать не могу, — признался Колин с лёгкой улыбкой. — Это не то, что целитель может просто выдумать на ходу. Но подумай вот о чём: когда твоя магия ощущается сильнее всего, Драко? Когда этот огонь внутри тебя по-настоящему горит ярче всего? Подумай об этих моментах, парень. Они скажут тебе о его назначении больше, чем я когда-либо смогу. Ответ пришёл мгновенно. С Гермионой. Всегда с Гермионой. Колин отодвинулся от стола, и скрип его кресла нарушил тишину. — Ну что ж, парень, — сказал он добрым, но строгим голосом. — На сегодня всё. Мы не увидимся до Нового года из-за праздников, но мне всё равно нужны будут твои еженедельные отчёты, хорошо? Просто отправляй Бридди совой свой вес и то, как себя чувствуешь. И обязательно проведи остаток дня спокойно, сынок. Эти сеансы… они могут немного выматывать, но они того стоят. Драко поднялся, чувствуя лёгкую дрожь в конечностях. — Спасибо, Колин, — пробормотал он; слова казались недостаточными. — За всё. Колин лишь подарил ему тёплую, понимающую улыбку. — Иди уже, парень. И помни, о чём мы говорили, да? Это случилось не из-за тебя. Это случилось с тобой. А эта сила… теперь она твоя, и тебе решать, какую форму ей придать. Драко снова кивнул, и благодарная, искренняя улыбка добралась и до его глаз. Он повернулся и направился к двери. Выйдя в приёмную и поймав взгляд Бридди, он не удержался… — И для протокола, Колин! Когда мы уезжали, гостиничный номер был в безупречном состоянии! Он злорадно ухмыльнулся Бридди, которая издала удивленный, но забавный вскрик, после чего подмигнул и направился к главному выходу. Когда он спустился по знакомой мраморной лестнице и вышел на Бьюкенен-стрит, его накрыло. То слово, которое ощущалось почти как клеймо на сердце: Насилие. Знал ли он всё это время, что это было именно оно? Или он просто верил, что, раз Люциус был его отцом — как сказала Гермиона, — значит, Драко заслуживал этого. Потому что был плохим. «Это случилось С тобой.» Он сделал глубокий вдох, готовясь аппарировать, и подумал о том, как хочет провести остаток дня в покое. Он мгновенно понял, кто к нему присоединится., когда почувствовал рывок за пупком и аппарировал с тихим хлопком… чтобы вернуться к своей девушке.