Крепость / Fortress

Турмалин: считается, что он очищает ауру и пространство вокруг, поглощая застоявшуюся или нежелательную энергию и преобразуя её в более лёгкие, позитивные вибрации.

      Гермиона вылетела из своей комнаты и направилась в гостиную. Луна обещала организовать еду, значит, там хотя бы будет место, где все соберутся. Но как только она вошла, тихий гул разговоров резко оборвался. Чёрт. Все головы одновременно повернулись к ней. Джинни, Невилл, Луна, Чжоу и Кормак сидели на диванах, кружки и тарелки с бутербродами были оставлены на столах. Пэнси, Тео и Блейз стояли вместе у камина, на их лицах по-прежнему читалось глубокое изнеможение. Все смотрели на неё с одной и той же смесью растерянности, подозрения и усталого ожидания. У Гермионы перехватило дыхание от этого взгляда — подозрение, смешанное с надеждой. Но она заставила себя идти дальше, потому что слова, сырые и ещё не оформленные, уже жгли горло. Она должна была извиниться. Только вот с чего начать? Часть её задавалась вопросом — поверят ли они ей вообще? Или просто пошлют её к чёрту. И, честно говоря, она бы их за это не осудила. Прежде чем Гермиона успела открыть рот, она мысленно поблагодарила всех богов и божеств за то, что Джинни Уизли первой нарушила напряжённую тишину: — Ты в порядке, Гермиона? Именно Блейз сорвался. Его тёмные, налитые кровью глаза вспыхнули, когда он резко повернулся к Джинни. — В порядке? — хрипло процедил он, вымотанный усталостью и тревогой. — В порядке, Уизли? Ты серьёзно сейчас спрашиваешь об этом, когда наш друг там выглядит как чёртов призрак Хогвартса?! Тебе не кажется, что у нас есть вещи поважнее, чем выяснять, «в порядке» ли Грейнджер?! Его руки сжались в кулаки по бокам. — Хватит, Блейз, — резко ответил Тео, шагнув к Джинни и инстинктивно взяв её за руку. Голос был спокойным, но в нём звучала явная угроза: «ты переходишь границу». — Ты перегибаешь. Джинни имеет право переживать. Гермиона тоже. То, что произошло здесь… — Тео замолчал, не в силах закончить фразу. Он сглотнул слёзы и сел рядом с Джинни, которая сразу притянула его ближе и поцеловала в его тёмные кудри, помогая собраться. — Мы уже видели его таким раньше. Остальные — нет, поэтому… Плечи Блейза опустились, часть ярости ушла, когда он встретился взглядом с Тео. Усталость победила злость. — Ладно, — пробормотал он, проводя рукой по волосам. — Мерлин… просто всё это полный кошмар. Джинни продолжала гладить Тео по волосам. — То, что ты видел это раньше, Тедди, не делает это менее страшным для тебя. Тео мягко поцеловал Джинни, и у Гермионы в горле встал ком — просто от того, сколько преданности было в его взгляде. Когда он снова посмотрел на неё, она коротко кивнула, глазами выражая благодарность — не только за защиту, но и за то, как бережно он относится к её подруге. В этот момент вперёд шагнула Пэнси, её взгляд был прикован к Гермионе. Блять, сейчас она мне врежет. Усталость на лице Пэнси сменилась ледяной яростью, которая заострила её красивые черты. — У тебя, знаешь ли, хватает наглости появляться здесь, Грейнджер, — прошипела она, окидывая Гермиону презрительным взглядом. — После всего, что ты сделала. После того, как ты с ним обошлась. После того, как обвинила его. Обвинила меня. У Пэнси на глазах навернулись слезы, и она, прижав мизинцы к линии ресниц, явно старалась не дать им скатиться. — Ты сломала его своими словами. И меня тоже. Она всхлипнула, и Блейз сразу подошёл ближе, положив руку ей на плечо. Гермиона вздрогнула — слова попали точно в цель. Она сглотнула собственные слёзы. Пэнси делилась с ней самыми болезненными моментами своей жизни. Она имела полное право злиться. Сделав дрожащий вдох, Гермиона посмотрела Пэнси прямо в глаза. — Ты права, Пэнси, — её голос оказался удивительно ровным, несмотря на дрожь в руках. — И я должна извиниться перед всеми вами. Особенно перед тобой. К её удивлению, Пэнси позволила ей взять свои руки. Гермиона глубоко вдохнула, собираясь с силами. — Пожалуйста, — сказала она, почти умоляя о возможности говорить. — Давайте сядем. Это… это будет не короткий разговор. Блейз и Пэнси переглянулись. Взгляд Пэнси был почти просьбой, и Гермиона едва сдержала нервный смешок — Пэнси по-прежнему держала слизеринцев в кулаке. Блейз просто кивнул и тяжело опустился в кресло рядом с Чжоу. Та мягко провела рукой по его руке, и напряжение в его теле заметно ослабло. Гермиона наблюдала, как они рассаживаются, и внутри вспыхнула слабая надежда. Она знала — шанс крошечный. Она причинила им боль. Особенно Драко. Глубокую боль. Но правда, настоящая правда, тяжёлым камнем лежала у неё в груди и требовала быть услышанной. Она должна была попытаться. Гермиона села между Джинни и Невиллом, ища знакомое чувство поддержки, и с облегчением нашла его. Джинни сразу сжала её руку, а Невилл положил ладонь ей на плечо. Сделав ещё один глубокий вдох, она начала тихо, но вполне уверенно: — Я знаю, что не заслуживаю вашего понимания сейчас. Особенно после всего, что произошло. Но мне нужно объяснить. И мне нужно извиниться. Перед всеми вами. И она рассказала. Слова посыпались — суровые и без прикрас. Гермиона объяснила, как после войны начала изучать окклюменцию — отчаянную попытку справиться с психологическим напряжением и с невыносимой тяжестью того, что произошло с её родителями. Она заплакала, когда произнесла страшную правду об их смерти — они погибли во время магловского ограбления, трагедия случилась ещё до того, как она успела отправиться в Австралию, чтобы вернуть им память. В этот момент Джинни сильнее сжала её руку, а Невилл погладил её по спине. Она подробно рассказала, как традиционные методы окклюменции — сундуки или стены — казались ей совершенно недостаточными. Мир, как научил её собственный опыт, был слишком опасным. Слишком непредсказуемым. И она сама — уязвимой. Именно поэтому она создала Крепость — не просто мысленную конструкцию, а версию самой себя, которую считала сильнее. Непробиваемой. Менее склонной сломаться под давлением или болью. Конкретные причины, по которым она тогда обратилась к Снейпу, уже не имели значения. Но Крепость изменилась. Ужасающе исказилась. Она объяснила, как после возвращения в Хогвартс, особенно когда она стала сближаться с Драко, Крепость начала едва заметно меняться, её природа стала нестабильной. Она рассказала о жгучей боли, особенно в шраме на руке, и о непрекращающемся шипении всякий раз, когда Драко был рядом. О том, как доходило даже до зрительных галлюцинаций — например, змея, которую она увидела, когда навещала Хагрида. Она не упустила, как Невилл, Блейз и Тео переглянулись, словно обменялись молчаливым пониманием. Она призналась, что Крепость подпитывала её самые глубокие сомнения и неуверенность, тщательно усиливала страхи по поводу его прошлого и намерений, превращая каждое взаимодействие в потенциальное предательство. Она рассказала, как Крепость создала слуховую галлюцинацию — будто Драко и Пэнси были вместе. Жестокий трюк, чтобы вбить клин между ней и Драко. Пэнси тем временем устроилась на краю журнального столика и теперь держала обе её руки. Гермионе даже не нужно было объяснять, что именно она слышала — она знала, что Пэнси поймёт. Крепость сыграла на её неуверенности после того, как Драко попытался прикоснуться к ней более интимно. А потом — как она стала ещё сильнее. Как проявилась уже не просто частью её самой, а чем-то отдельным. Демоническим. То, что она увидела в зеркале, — сказала она им, — было вовсе не Гермионой. Это было скорее демоном. Искажённым, злобным отражением её самой, которое захватило контроль. Оно выкрикивало слова и оскорбления: предатель крови, грязнокровка — слова, которые она никогда бы не произнесла. Она описала его тёмные глаза, острые зубы и раздвоенный язык — от одной мысли о них её до сих пор пробирала дрожь. Именно Тео первым нарушил тишину. На его лице постепенно проступил ужас осознания. Он посмотрел на Джинни, широко раскрыв глаза. — О боги, — выдохнул он едва слышно. — Ты имеешь в виду… как та девочка в фильме, который мы смотрели? Несмотря на серьёзность признания Гермионы, по комнате прокатилась волна тихого смеха. Даже челюсть Блейза немного расслабилась, и из него вырвался короткий смешок. Следующей заговорила Чжоу, нахмурившись от растерянности: — Гермиона… — протянула она тихим голосом. — Я… я не понимаю. Как это может быть одновременно ты и… не ты? Типа демон, но при этом что-то, что ты сама создала из себя? Гермиона вздохнула — вся тяжесть сложности происходящего снова навалилась на неё. — Вот этого я сама до конца не понимаю, — призналась она, встречаясь взглядом с Чжоу. — Когда я только создала её, это была я. Часть моего разума. Защита. Но она выросла. Изменилась. И в итоге то, что я увидела в зеркале… то, что говорило со мной… — она покачала головой, — я не думаю, что это была я. Я не знаю, кто это. Или что это. По её телу пробежала дрожь от оставшейся неопределённости. Блейз наклонился вперёд, опершись локтями на колени. В его взгляде больше не было прежней агрессии, лишь настороженное принятие и искреннее беспокойство, это принесло Гермионе неожиданное облегчение. — Ладно, Грейнджер, — сказал он. — Тогда где она сейчас? Эта… эта штука, которую ты видела. Эта Крепость. Она исчезла? Гермиона медленно покачала головой, глядя прямо на него. — Нет, — призналась она тихо. — Она не… исчезла. Не совсем. Я не думаю, что это возможно. Она сделала паузу, собираясь с мыслями, вспоминая высокие обсидиановые стены. — Но она… заперта. Я построила кое-что другое. Новую структуру в своём разуме. Крепость для Крепости. Она услышала, как Пэнси тихо хмыкнула: — Неплохая игра слов… Гермиона улыбнулась в ответ и посмотрела на каждого из них, пытаясь понять, насколько они способны представить такой абстрактный образ. — Я заперла её, — уточнила она, представляя чёрную книгу на полке. — Она сопротивлялась, да. Она была в ярости. Но теперь она связана. Запечатана. Она больше не может касаться меня или влиять на меня. По её телу пробежала дрожь — не от страха, а от изнурённой победы. — Я… снова стала собой. Тишину нарушил Кормак. Его голос прозвучал на удивление мягко и с оттенком искренней заботы, что застало Гермиону врасплох. — А что насчёт Драко? — спросил он серьёзно. — Теперь, когда её больше нет. Гермиона моргнула, искренне удивлённая. Она была не единственной. Они с Пэнси обменялись быстрым взглядом — одинаково ошеломлённым. Кормак нахмурился и тихо добавил: — Просто… мне не понравилось видеть его таким. Невилл и Блейз медленно кивнули в знак согласия. Их выражения лица отражали ту же тихую тревогу — и, казалось, они совсем не удивились его сочувствию. Гермиона чувствовала на себе взгляды слизеринцев — острые, полные отчаянной тревоги, пока они ждали её ответа. Она посмотрела на них, и в этот момент в памяти всплыла тихая сцена в комнате Драко. Блейз, аккуратно подтягивающий одеяло вокруг него. Пэнси, мягко убирающая светлую чёлку с его бледного лица. Тео, свернувшийся рядом, держащий его за руку и шепчущий, что любит его. Что они все рядом. Они действительно любили Драко. Как семья. И, Мерлин, она тоже любила его. К чёрту всё. — Я люблю его, — сказала Гермиона. Слова сорвались с её губ прежде, чем она успела их обдумать. Она встретила ожидающие, тревожные взгляды слизеринцев, любопытные выражения лиц своих друзей и почувствовала, как щёки вспыхнули, но всё равно вскинула подбородок. Медленная, недоверчивая улыбка начала расползаться по лицу Пэнси, затем появилась у Блейза — довольная ухмылка, а Тео даже тихо хлопнул в ладоши от радости. Пэнси наклонилась вперёд, глаза у неё лукаво блеснули, и она с театральным жестом приложила изящную ладонь к уху. — Ох, прости меня, Гермиона, — пропела она сладким голосом. — Не могла бы ты повторить, ангел? Я, кажется, не расслышала. Ещё разок для всего класса? Ну всё. Отступать уже некуда. Удваиваем ставки, Грейнджер. Повторяй, пока это не начнёт звучать нормально. Или пока самовозгорание не случится. Что раньше. — Я люблю его, — повторила она громче, нервно усмехнувшись. Вот. Дважды сказала. Для убедительности. И потому что моё лицо сейчас цвета очень спелого помидора, и я не способна сформулировать ни одной связной фразы, кроме «я люблю его». Тео выдохнул так, будто с его плеч свалился весь мир: — Ну, слава Мерлину, блять, наконец-то! Новая волна смеха прокатилась по комнате, которая на этот раз окончательно развеяла последние следы напряжения. Гермионе хотелось провалиться в диванные подушки и исчезнуть, но небольшая часть её души испытывала странное чувство облегчения. Последние отголоски смеха затихли, оставив после себя более лёгкую и непринуждённую атмосферу. Гермиона сделала дрожащий вдох, румянец на щеках начал понемногу сходить. Эта внезапная разрядка — вопреки всему — очистила воздух, заменив тяжёлое напряжение хрупким ощущением взаимопонимания. — Как Драко? — спросила она тихо, но твёрдо. Лёгкость исчезла, уступив место настойчивой, нескрываемой тревоге, которая разрезала тишину. Все взгляды в комнате мгновенно повернулись к слизеринцам. Те обменялись мрачными взглядами, и улыбки исчезли с их лиц. Тяжёлая причина их собрания снова нависла над комнатой. Лицо Пэнси сразу потускнело, прежнее веселье исчезло так же быстро, как появилось. Когда она заговорила, её голос, напитанный страхом, звучал устало: — Он всё ещё без сознания, — в её взгляде не было обвинения в адрес Гермионы, только глубокая печаль. — Он не приходил в себя с тех пор, как упал. И он… он буквально чахнет. Целители никогда не могли ему помочь. Его случай всегда считали слишком тяжёлым. Слёзы снова выступили у неё на глазах — на этот раз Пэнси позволила им пролиться. Гермиона сильнее сжала её руки, и сердце болезненно сжалось в груди. — Но… как он вообще держался так долго? — спросил Невилл, озвучивая вопрос, который витал в голове у каждого. — Если он не ест, и целители не могут помочь… как он выжил? Тео, всё ещё обнимая Джинни, устало провёл рукой по волосам. В его глазах лежала тяжесть тревоги. — Он и не должен был, — признался он тихо. — Честно говоря, не должен был. Несколько месяцев назад я нашёл его таким же в Мэноре — полностью без сознания, как сегодня… только хуже. Он сделал дрожащий вдох. — Я думал, он умер. Целители приходили и уходили, и все говорили одно и то же: это нельзя вылечить ни заклинаниями, ни зельями. Они называли это психологическим блоком. Из-за чувства вины. За всё, что он сделал. За всё, что его заставили сделать. Он на мгновение замолчал, взгляд стал отстранённым. — Он говорит, что у него ком в горле. Или тошнота появляется уже от одной мысли о еде. До или после — неважно. Тогда мы и начали наш ритуал. Флакон зелья Витамикс, чтобы его магическое ядро не истощалось из-за недоедания и яблоко. Иногда в плохие дни он может только… держать его в руке. Может, один укус. Это единственный способ хоть что-то в него запихнуть. Просто удерживать его на грани. Мы стараемся не придавать этому большого значения, если он всё-таки съест что-нибудь более сытное. Его взгляд встретился с взглядом Гермионы — прямой и безнадёжный. — Вот и всё, что у нас было. Честно. Это… и надежда на чудо. Тут дело не в контроле и не в тщеславии. Он хочет есть. Просто его тело будто воюет против него. Мысли Гермионы вернулись ко всем тем моментам, когда она замечала, как слизеринцы наблюдают за Драко, и как в их взглядах появлялось облегчение, когда он всё-таки ел что-то нормальное. Невилл перевёл взгляд с Тео на остальных слизеринцев. — Даже если бы появился способ помочь, — начал он осторожно, — как вы думаете, Драко бы… ну… позволил кому-то помочь? С его характером? Это был справедливый вопрос, подумала Гермиона. Лицо Пэнси осталось серьёзным, усталость читалась в каждой черте. Она встретилась взглядом с Невиллом мягко, но тяжело вздохнула: — Это хороший вопрос, Невилл. Правда. Но дело не в том, что он слишком гордый. Он действительно пытался. Месяцами после войны он обращался за помощью. Мы все обращались. Отчаянно. Её глаза потемнели от старой, холодной злости. — Мы искали лучших целителей. Мы и его родители. Но один за другим они отказывали ему. Их оправдания всегда звучали расплывчато — «сложный случай», «вне нашего понимания». Но дело было не в их возможностях. Дело было в нём. В фамилии. В метке. В прошлом. Её голос стал жёстче. — Их осуждение было написано на лицах. Они просто не хотели рисковать своей репутацией ради бывшего Пожирателя Смерти. Как бы отчаянно он ни нуждался в помощи. От этой несправедливости Гермионе захотелось вырвать себе волосы. Сколько людей после войны остались страдать в тишине? Не только те, кого считали «достойными» сочувствия, но и те, кого в детстве просто втянули на «не ту сторону». Пэнси нервно провела рукой по волосам — привычный жест. — Каждое отказанное лечение было новой раной. Проблемы с едой начались ещё на шестом курсе. А после войны всё стало… только хуже. Гермиона застыла. Шестой курс. Слова ударили тихо, но тяжело. Её память мгновенно вернулась назад, к образу Драко того времени. Он ведь был ужасно худым, правда? Не просто стройным — кожа натянута на острые кости, глаза слишком большие для лица, вечная тень усталости и страха. Она тогда думала, что он просто выглядит больным. Как же ей сейчас хотелось иметь маховик времени — вернуться назад и хорошенько встряхнуть саму себя. Потому что теперь… теперь она знала: её тревога тогда была оправданной. Это был шестнадцатилетний мальчик, который медленно тонул. И Дамблдор… Дамблдор ведь понимал, что что-то не так. Тот же вопрос, который возник у неё, когда она когда-то пришла к Снейпу, снова всплыл в голове: почему никто ничего не сделал? Джинни, нахмурившись от злости и недоумения, произнесла вслух то же самое: — Но почему? — резко спросила она, переводя взгляд с Пэнси на Тео и Блейза. — Почему тогда никто ему не помог? Почему Дамблдор ничего не сделал, если знал, что Драко планирует? Блейз устало провёл рукой по челюсти. — Дамблдор… он знал, что творилось в поместье, какое давление испытывал Драко. Но прямое вмешательство было невозможно. Любая явная попытка помочь Драко изнутри разрушила бы прикрытие Снейпа, а это поставило бы под угрозу не только Снейпа, но и Драко, и всю его семью. Он сделал паузу, встретив ошеломлённые взгляды окружающих. — Снейп не мог так рисковать. Но он сделал всё, что мог. Он научил Драко окклюменции. В кратчайшие сроки. Чтобы защитить его разум от легилименции Тёмного Лорда, чтобы возвести стены против постоянных психических атак. Если бы он пошёл дальше, если бы проявил слишком явную заботу или попытался исправить то, что происходило с Драко, не ограничившись лишь защитой его разума… это бы разоблачило их всех. В памяти Гермионы всплыли слова Снейпа: «Возможно, я не смог защитить его от наказаний Тёмного Лорда или от сомнительных методов воспитания его отца… но я помог ему защитить нечто гораздо более ценное. Его разум. Уверен, вы способны оценить это лучше, чем кто-либо, мисс Грейнджер.» Тогда она восприняла это как привычную язвительную насмешку. Теперь же поняла: он говорил правду. Горькую, невозможную правду о своей жертве — о единственном, что он мог сделать, наблюдая, как Драко страдает. Он помог ему построить единственную защиту, которую мог. Тишину нарушил Кормак: — Если он так хорошо владеет окклюменцией, — задумчиво сказал он, глядя прямо на Гермиону, — почему он просто… не перекроет это чувство вины? Не заблокирует эмоции, от которых ему становится плохо? Гермиона уставилась на Кормака, а затем ее взгляд метнулся к слизеринцу, и она в уме стала складывать воедино все детали, как в самой неудачной игре «Соедини точки». Его открытые эмоции. Та искренность, которую она видела на его лице. Она вспомнила его улыбки с ямочками, тот настоящий смех, который смягчал черты лица. Вспомнила выражение его лица, когда он держал фотографию её родителей — открытое, беззащитное. Как он замер, искренне уверенный, что обидел её. Как стыд вспыхнул в его глазах. Это не была тщательно выученная маска Малфоя. Это было настоящее чувство. Она думала, что он просто наконец сломался. Или, как подсказывала Крепость, научился манипулировать ещё искуснее. Но всё было наоборот. Это был Драко, настоящий, без всяких оговорок. Её взгляд встретился с глазами Пэнси, затем Блейза, затем Тео, на её лице проступил медленно растущий ужас. Слова сорвались сами собой, прямые и неоспоримые: — Потому что он не может. Он недостаточно силён… ни морально, ни физически. Слизеринцы обменялись тяжёлыми взглядами, их плечи поникли. Они лишь кивнули — медленное, печальное согласие, которое говорило о многом. Но в груди Гермионы начала подниматься совсем другая эмоция. Холодная. Жёсткая. Злость. Злость на предвзятых целителей. На войну, которая искалечила столько жизней. На обстоятельства, оставившие Драко один на один с его страданием. На взрослых, которые могли сделать больше и не сделали. На мир, который сначала сломал его, а потом отказался помочь именно из-за того, что сам же с ним сделал. Это была не вспышка ярости. Не взрыв. Это был тихий, тлеющий огонь глубоко внутри, разжигающий упрямую, несгибаемую решимость. Её взгляд — теперь острый и твёрдый — скользнул по лицам в комнате и задержался на измученных слизеринцах. — Тогда мы должны найти способ, — её голос прорезал тишину. В нём больше не было ни сомнения, ни извинений, только стальная уверенность. — Мне всё равно, что придётся сделать, я… мы не позволим этому продолжаться. Джинни, наблюдая за Гермионой с почти ласковым раздражением, фыркнула: — О, я знаю этот взгляд… Это тот самый взгляд: «Я Гермиона Грейнджер, и у меня есть план». Тео отпустил руку Джинни и восторженно хлопнул в ладоши: — Ооо, тот самый взгляд «Золотая девочка придумала план»! — он почти подпрыгнул от воодушевления, хотя остался стоять на месте. — Всегда мечтал увидеть это с первого ряда! Нам выдадут одинаковые плащи? Может будет драматическая музыкальная тема? Или нам просто стоять в стороне и наблюдать, как летят искры, Гермиона? Несмотря на тяжесть ситуации, на губах Гермионы появилась едва заметная улыбка — в памяти снова вспыхнула улыбка Драко с ямочками. «Он немного… азартный.» Она посмотрела на слизеринцев, затем на своих друзей. Новое чувство цели выпрямило её спину. Гермиона вдруг ясно осознала: у каждого здесь были свои раны, свои маленькие признаки тревоги. Пэнси — нервная, беспокойная — сейчас неожиданно успокаивалась, рассеянно поглаживая светлые волосы Луны. Блейз всегда держал при себе флягу с огневиски — будто привычный якорь, что-то тяжёлое, к чему можно прикоснуться в кармане — и сейчас его рука нашла утешение в руке Чжоу. Чжоу часто прикрывала рот рукой, когда говорила — тонкий защитный жест, который Гермиона замечала всё реже. Джинни временами была резкой и вспыльчивой, но находила равновесие в простой, надёжной энергии Тео. А Кормак и Невилл иногда словно выпадали из реальности, их взгляд уходил куда-то вдаль — но сейчас они смотрели на неё ясно, с полным пониманием и решимостью. — Технически, я героиня войны, — сказала Гермиона тихо, но в её голосе звучала несокрушимая уверенность человека, который уже проходил через куда худшее и выжил. — Пусть попробуют отказать Золотой девочке. Я им это устрою. И в этот момент между ними возникло негласное соглашение. Никто в Выручай-комнате больше не будет страдать в одиночку. Ни Гермиона. Ни их семья. И уж точно не Драко. Больше никогда.

***

Слизеринцы дежурили у постели Драко весь день и до самого вечера, сменяя друг друга, чтобы убедиться, что он продолжает спать, понимая, насколько ему сейчас необходим отдых. Они регулярно накладывали диагностические заклинания ради общего спокойствия. Тем временем остальные разошлись выполнять свои задачи, прежде чем самим отправиться отдыхать. Никто из обитателей Выручай-комнаты больше не должен был страдать в одиночку. Джинни и Невилл договорились с домовыми эльфами о постоянных запасах еды, чтобы маленькая кухня всегда была готова для тех, кто не мог заставить себя идти в Большой зал. Чжоу и Луна занялись организацией всех необходимых зелий: Сон без сновидений, Бодроперцового и флаконов Витамикса. Кормак, к удивлению всех, проявил недюжинные способности и усилил защитные чары приватности в комнате для тех, кому нужно было чувствовать себя в безопасности. У Гермионы была своя задача. Поздно тем же днём, тщательно собравшись с мыслями и вооружившись новой, несгибаемой решимостью, она сидела, выпрямившись, в кабинете директора Макгонагалл. Знакомый запах старого пергамента и лимонных леденцов наполнял воздух, а портрет Альбуса Дамблдора мирно дремал в своей раме. Гермиона ненавидела то чувство обиды, которое возникало у неё всякий раз, когда она смотрела на него. Макгонагалл сидела за столом, её внимательный взгляд был направлен поверх очков, выражение лица оставалось привычно сдержанным, но в нём читалась усталость, та самая усталость, которую Гермиона теперь видела на стольких лицах вокруг. Сама Гермиона ощущала холодную, сосредоточенную решимость. Она была здесь ради Драко. И она не позволит ей отказать. Губы Макгонагалл слегка дрогнули. — Я знаю этот взгляд, мисс Грейнджер, — заметила она тихо. — Обычно он означает, что вы обнаружили несправедливость и собираетесь её исправить. — Несправедливость — да, — согласилась Гермиона, голос был тяжёлым от тревоги, которую она носила в себе. — Речь о Драко, профессор. Он очень болен. Ему нужна помощь, которую магический мир, похоже, упорно отказывается ему дать. По лицу Макгонагалл пробежала тень мрачного понимания. — Да, — сказала она тихо. — Я видела его перед похоронами его отца. Он выглядел… Я подозревала, что происходит нечто серьёзное, хотя надеялась, что он обратится за поддержкой к друзьям или хотя бы к семье. — Ему нужна помощь при расстройстве пищевого поведения, профессор, — объяснила Гермиона. — И помощь для его психического состояния в целом. Он ужасно страдает от чувства вины, от травмы… от всего, что связано с войной. Её голос начал переходить в низкое, глухое рычание. Она понимала, что это не вина директора, но несправедливость происходящего разжигала в ней бешенство. Дыхание стало учащённым. — Помощь, которую ему должны были дать, но не дали. Из-за его фамилии. Из-за Метки, которую его заставили принять, когда он был ещё ребёнком! Макгонагалл спокойно сидела, позволяя Гермионе выплеснуть всё. — Целители, профессиональные целители, отворачивались от него из-за предубеждений, потому что не хотели рисковать своей драгоценной репутацией ради «бывшего Пожирателя Смерти»! Они просто позволяли ему страдать, позволяли ему чахнуть, словно он заслуживает этих мучений, словно война не оставила на нём таких же шрамов, как на любом другом только потому, что его силой поставили на неправильную сторону! Её руки сжались в кулаки на коленях, дрожа от ярости, которая кипела под кожей, словно кислота. Она остановилась, глубоко вдохнула и снова встретилась взглядом с директором. — Простите, профессор… — прошептала она, немного смутившись своей вспышки. Гермиона наконец замолчала, тяжело дыша. Макгонагалл медленно кивнула. — Не извиняйтесь, мисс Грейнджер. Я полностью разделяю ваше мнение, — сказала она неожиданно мягко. Наступила долгая пауза, нарушаемая лишь тихим жужжанием магических приборов. Затем Макгонагалл посмотрела прямо на Гермиону, и в её глазах мелькнула искра надежды. — Мисс Грейнджер, полагаю, я знаю человека, который может помочь. Гермиона подняла взгляд, глаза широко раскрылись, грудь наполнилась отчаянной надеждой — она ждала продолжения. — У меня есть друг, — начала Макгонагалл, — давний друг, который после первой войны полностью покинул магический мир и теперь работает психиатром среди маглов. Однако до этого он получил образование как в магическом, так и в магловском лечении, прежде чем… дистанцироваться. Сейчас он ведёт небольшую частную практику в Глазго. Если мистер Малфой согласится, я уверена, что смогу попросить его о помощи. Но только если он сам этого захочет. Он должен хотеть помощи, мисс Грейнджер. Гермиона понимала, что Драко может настороженно отнестись к помощи после стольких отказов. Но она должна была попробовать: она любила его и теперь знала это так же точно, как знала своё собственное имя. — Он… он не будет его осуждать, профессор? — спросила Гермиона. — За прошлое? За Метку? Он не отвернётся от него, как все остальные? Макгонагалл тихо усмехнулась — редкий звук для её кабинета. — О нет, мисс Грейнджер, совсем наоборот, — сказала она, и в её глазах блеснула искра весёлости. — Видите ли, он шотландец, как и я. И, если процитировать его слова — довольно точно, должна заметить: он «судит каждого засранца по его собственным заслугам — или их отсутствию — независимо от того, из какого семейного дерева тот выполз». Уверяю вас, прошлое мистера Малфоя, каким бы сложным оно ни было, не станет для него главным вопросом. Гермиона рассмеялась — звук вырвался сам собой вместе с огромным облегчением. — Он звучит идеально, профессор.

***

Драко видел сон. Хороший сон. Что, откровенно говоря, само по себе было абсурдным явлением. Учитывая, что обычно его ночные кошмары включали Тёмного Лорда, который скармливал людей своей змее прямо на обеденном столе, или, в лучшем случае, детальный пересмотр всех его жизненных ошибок с мучительной педантичностью. Его подсознание обычно работало как самобичующий трибунал. Но сегодня? Сегодня его измученный мозг, похоже, решил устроить себе пятизвёздочный отпуск. Как мило. Ни липкой темноты, ни призрачных криков, ни «Тёмный Лорд сейчас применит Круцио за то, что ты неправильно дышишь». Только… тепло. Тепло и уют. Да, это было прекрасно. А потом появилось прикосновение. Настоящее, честное перед Мерлином тепло, которое мягко опустилось на его лоб. Кто-то гладил его по волосам лёгким, почти невесомым движением, словно пытался разгладить постоянную хмурость, поселившуюся на его лице ещё с подросткового возраста. Рука продолжала мягко скользить, даря спокойствие — ощущение, совершенно чуждое его обычной жизни. Он не проснулся, лишь глубже погрузился в приятную иллюзию. В нос ударил слабый запах пергамента и чего-то сладкого — тонкий аромат, напоминающий паточный пирог. Да, это было чертовски приятно. А потом он услышал голос. — Драко? Ты проснулся? «Ещё лучше», — туманно подумал Драко, позволяя сознанию окончательно утонуть в тепле. Гермиона в моём сне. Ну конечно. Это уже высший уровень. Пожалуй, я здесь и останусь. — Разумеется, дорогая, — мурлыкнул он лениво, как довольный кот, растянувшийся на солнце. Он смутно осознавал, что только что обратился к Гермионе Грейнджер ласковым словом, которое обычно предназначают супруге, но, честно говоря, в таком прекрасном сне кого вообще волнуют правила приличия? Её смех, лёгкий, чистый, звенел где-то на границе его блаженного тумана. Мерлин, ему и правда стоило заняться тем бизнес-планом. Время никого не ждёт и всё такое. — О, дорогая, значит? — весело усмехнулась она. Странная реплика для персонажа сна, лениво отметил Драко. Хотя, если подумать, его сны в последнее время явно стали куда качественнее. — Да, дорогая, — пробормотал он, с довольным вздохом, чувствуя редкое спокойствие. Он уткнулся глубже в подушку, которая почему-то пахла ею. Честное слово, сегодня его подсознание работало на высшем уровне. — Жаль только, что тебя здесь нет по-настоящему. Я скучаю по тебе. До его слуха донёсся тихий всхлип — мягкий, влажный звук, который совсем не вписывался в идеальный сценарий его чудесного сна. Странно, подумал он, едва заметно нахмурившись сквозь сонную дымку. Почему Гермиона во сне плачет? Так не пойдёт. Совсем не пойдёт. — Не плачь, любимая, — пробормотал он сонным голосом. Эти слова были лишь непроизвольным утешением для довольно убедительного плода воображения.. И вдруг настоящая рука, такая тёплая и мягкая, решительно сжала его ладонь. Сознание словно выдернули из сна. Кровать под ним была настоящей, чистой, прохладной, твёрдой. Но за закрытыми веками начали мелькать тёмные вспышки воспоминаний. Сердце резко ускорило бег, и он инстинктивно попытался возвести привычные стены, чтобы отгородиться от них, но.. Он не мог отгородиться окклюменцией. Живот болезненно сводило, голова пульсировала. Он что, ударился обо что-то? Он ничего не помнил, кроме того, как вошёл в Выручай-комнату, потому что… ему стало плохо… из-за того, что он не ел. Точно. Он сегодня не смог поесть. Или… когда он вообще ел в последний раз? Чёрт, это плохо. Почему он не поел? Когда он в последний раз ел что-то нормальное.. Вечеринка. Хэллоуин. Воспоминания вспыхнули за веками, одно болезненнее другого. Гермиона, выплёвывающая слова: «Ты совсем не похож на своего отца, Драко… ты даже хуже. По крайней мере, он не скрывает, что он чудовище…» Рвота на полу ванной. Как он умолял Тео оглушить его — потому что он хуже своего отца. Его отец… Больно. Чёрт, как же больно. Вот что он помнил… Он не хотел открывать глаза. Но потом вспомнил, кто вытащил его из сна. Его веки, ещё секунду назад невыносимо тяжёлые, медленно приоткрылись. Зрение постепенно, но медленно и мучительно прояснялось, пока не остановилось на лице, склонившемся над ним. Гермиона. Точно такая же, как в его сне, но бесконечно более реальная, более ошеломляюще настоящая. Её шоколадно-карамельные глаза, полные невыплаканных слёз, в которых отражался тусклый свет. Её молочно-белая кожа, усыпанная нежными веснушками, казалась почти прозрачной от переживаний, напряжённой от беспокойства. И ее нежные розовые губы слегка дрожали — крошечное, разрывающее сердце дрожание, которое разбило последние обрывки его сна — она плакала. Из-за него. Блять, от этого снова было больно. Почему он продолжает причинять боль всем вокруг? Сдавленный звук застрял у него в горле, резкий вдох, как треск разбитого стекла. Он попытался сесть — резкое, неловкое движение — но тело оказалось тяжёлым, непослушным, будто прикованным к кровати невидимой болью. Он не мог говорить, не с этим кислотным жжением в желудке, не с пульсацией за глазами, не с новой, острой болью в груди. Его взгляд был прикован к её глазам, полным слёз — доказательству его очередной ошибки. Его рука, всё ещё зажатая в её ладони, казалась раскалённым клеймом. — Не вставай, Драко, — прошептала Гермиона, её свободная рука мягко легла на его плечо, удерживая его на подушках. — Просто лежи спокойно. Ты в порядке. Чёрт, он чувствовал себя как угодно, только не в порядке. Её слова, полные яда, всё ещё звучали в памяти. Почему она не смотрит на него с отвращением? Почему не кричит? Он увидел, как Гермиона глубоко, дрожаще вдохнула, её взгляд медленно скользнул по его лицу. — Ты потерял сознание, Драко, — тихо начала она. — Ты упал в гостиной. Просто рухнул и не приходил в себя. Мы так испугались, мы.. — Почему ты здесь? — перебил он хриплым голосом, разрывающим горло. Чёрт, я скучал по тебе. Я скучал по тебе так сильно. Это всё ещё больно. Её пальцы, всё ещё переплетённые с его, казались невозможно мягкими на его холодной коже. Он приготовился к обвинениям. К отвращению. К праведной злости. Он был готов к этому. Даже ждал этого. Это стало бы облегчением — наказанием за то, кем он был и что сделал. Но вместо этого лицо Гермионы смягчилось ещё больше, в нём появилась нежность, которую он не мог понять. Она сделала дрожащий вдох, не отводя от него взгляда. — Я здесь, потому что ты мне небезразличен, Драко, — прошептала она. — Больше, чем ты можешь себе представить. И потому что… я знаю тебя… Я знаю, что между тобой и Пэнси ничего не было… Драко уставился на неё широко раскрытыми глазами, не веря услышанному. Последнее, что он помнил, — это её холодную уверенность, её отвращение, её слова: «хуже, чем твой отец». Его отец. Похороны. Письмо. Всё это плыло в голове болезненным хаосом. Но сквозь него пробивался её голос — тихий и невероятно нежный. «Я знаю, что между тобой и Пэнси ничего не было». Что она имела в виду? Он помнил. Он знал, что она верила в это. Она сказала, что слышала. — О чём ты говоришь? — прохрипел он. — Ты сказала… ты слышала.. Новая волна тошноты заставила голову закружиться. Обвинения. Яд в её глазах. Они прожгли его память ледяным ожогом. Гермиона вздрогнула — по её лицу мелькнула боль, когда она увидела, как он пытается осмыслить происходящее. — Я знаю, что я сказала, Драко, — её большой палец мягко провёл по тыльной стороне его руки, удерживая его в реальности. — И тогда я в это верила. Искренне верила. Но я ошибалась. Ужасно ошибалась. И ты должен понять — почему. Он видел, как она сделала дрожащий вдох, на мгновение посмотрела в сторону двери в гостиную — словно собираясь с силами. Потом её глаза, полные непролитых слёз, снова встретились с его. — После войны… были вещи… мои родители… — голос оборвался, и на её лице появилась глубокая тень печали. — Мне пришлось стереть им память, Драко. Чтобы защитить их во время войны. Я отправила их в Австралию. Его сердце на мгновение сбилось с ритма. Он никогда этого не слышал. Но внезапная боль — знакомая, тяжёлая — прошла через его сознание даже сквозь туман. Обливиэйт. Ради защиты. Эта жертва была ему понятна. Жестокая необходимость — слишком знакомая. Гермиона. Его девочка. Его бедная девочка… Он знал, что значит совершить невыносимый поступок ради семьи. Он сделал это ради матери. Ради отца. Он с тошнотворной ясностью понимал отчаянную, жестокую логику всего этого. Боль, абсолютную необходимость. Боги, как она смогла вынести это? Одна? — После войны я поехала искать их, — голос Гермионы дрогнул, — чтобы вернуть им память. Но… я опоздала. Ещё до того, как я добралась до них… ограбление. Магловское. Они… они погибли. Её голос сорвался, почти исчез. Новая слеза скатилась по щеке, и его собственное горло болезненно сжалось. — Мне… нужно было стать сильнее. Никогда больше не быть такой уязвимой. Я научилась окклюменции и так… я создала её. Крепость. Версию самой себя, которую считала неприступной. Её тело слегка задрожало, и его пронзило холодное осознание — то, о чём она говорила, пугало её до глубины души. Он тяжело сглотнул, пытаясь избавиться от комка в горле. Он прекрасно знал, что такое окклюменция. Но никогда не слышал, чтобы она принимала такую форму. — Но она исказилась, Драко, — с отчаянием в голосе продолжила Гермиона. — Это был не просто щит. Она стала… злокачественной. Она питалась моими страхами. Усиливала их. Особенно страхи, связанные с тобой. Когда я была рядом с тобой… когда я чувствовала что-то… она обжигала мою кожу. Шипела. Искажала то, что я видела и слышала. Её стеклянные глаза умоляли его понять. — В ту ночь… она создала иллюзию. Звук. Всё. Чтобы я поверила, будто ты и Пэнси… Она хотела разлучить нас. Хотела изолировать меня. Хотела… контролировать меня. И у неё получилось. Контролировать её? Его разум, даже затуманенный, уцепился за ужас этих слов. Он всегда знал её сильной. Независимой. Мысль о том, что что-то могло так глубоко ею управлять — обратить её против него — добавила новую, ледяную грань ко всему хаосу последних дней. Он пытался осмыслить это. Соединить её прежние ядовитые слова с этим отчаянным признанием. Слишком много. Голова снова закружилась, подступила новая волна тошноты. — Я… я заперла её, Драко, — голос дрожал, но Гермиона продолжила. — Я удержала её. Она не исчезла, но… она больше не может причинить мне вред. Не может влиять на меня. Я снова стала собой. И теперь, будучи собой… я вижу всё ясно. Я вижу тебя. Ты не монстр. Никогда им не был. И мне так… так жаль, — её голос сломался на последнем слове. Слеза наконец скатилась по щеке. — Боже, Драко… прости меня. За ней последовала другая. И ещё одна. Лицо её исказилось от вины и боли, и из груди вырвался сдавленный всхлип. — Мне т-так жаль, Драко… — задыхаясь, прошептала она, слова распадались на обрывки между судорожными вдохами. — Ты был один… всё это время… скорбел по своему о-отцу… и становился всё слабее… и я… я сделала только хуже… я была такой ж-жестокой… а ты уже тонул… и я… я просто… Она больше не смогла говорить — её накрыли рыдания. Драко не выдержал. Вид того, как она, его девушка, погружается в такую безграничную, безудержную агонию из-за него... это было невыносимо. Каждая клетка его тела кричала остановить это. Забрать у неё боль. Защитить её от страдания, которое он причинил. Его любовь к ней — яростный, защитный огонь, который он пытался задушить, но так и не смог погасить, — требовала этого. Драко поднял свободную руку. Его пальцы нашли её затылок, мягко запутавшись в её растрёпанных кудрях. Он осторожно, но настойчиво потянул её к себе. Её пальцы сильнее сжали его ладонь, словно якорь, когда она наклонилась к нему, всё тело дрожало. Он с усилием приподнялся на подушках, освобождая место рядом с собой на кровати. — Иди сюда, любимая, — прохрипел он тем самым ласковым словом, от которого она всегда краснела. Это было её слово. Он снова потянул её к себе, пока она не свернулась тесно у него под боком. Её голова уткнулась ему под подбородок, слёзы пропитывали его рубашку, но ему было совершенно всё равно. Одна его рука обвилась вокруг неё, притягивая ещё ближе, почти невозможным образом, а другая нашла её волосы. Проводя по ним пальцами, он почувствовал, как она тихо вздохнула у него на груди. Его щека прижалась к её тёплым, мягким волосам, он вдохнул знакомый, едва уловимый аромат её духов и патоки, тот самый запах, который растапливал лёд в его венах. Какое-то время он ничего не говорил. Просто держал её, слушая тихие, захлёбывающиеся всхлипы, сотрясающие её тело. Его собственная грудь болела, но эта боль больше не казалась пустой и одинокой. Он держал женщину, которую любил, которая видела его, по-настоящему видела, и сейчас этого было достаточно. Даже если она ещё не была его. Он почувствовал, как её дыхание сбивается у него на груди, как рыдания постепенно стихали, превращаясь в тихие, влажные всхлипы. Он сделал дрожащий вдох, и от усилия в висках снова запульсировала боль. — Мне ты тоже небезразлична, Гермиона, — хрипло сказал он. Мне не просто небезразлична. Я без тебя потерян к чёртовой матери. Он отчаянно прижал её к себе, будто удерживая якорь. — И это не твоя вина. Ничего из этого. Тобой… тобой манипулировали. Не извиняйся. Не за это. Гермиона притихла, её рваное дыхание постепенно выровнялось, превратившись в тихие вздохи у него на груди. Она чуть отстранилась, чтобы посмотреть на него. Её глаза всё ещё блестели от слёз, но теперь в них появилась новая, жёсткая решимость. Он чувствовал её взгляд — внимательный, оценивающий — и знакомая смесь надежды и усталости снова кольнула его. Надежда — потому что она была здесь, видела его. Усталость — потому что он знал, что будет дальше. Он всё ещё был слаб. Тошнота всё ещё крутилась в животе. — Драко, — начала она мягко, но в её голосе уже звучала та самая решимость «золотой девочки». — Я всё рассказала им. О Крепости. О том… что она сделала. Она на мгновение замолчала, вглядываясь в его глаза, словно умоляя слушать. — И я нашла человека. Того, кто может тебе помочь. Психиатра. Он живёт недалеко от Глазго, здесь, в Шотландии. Старый друг Макгонагалл. Он не будет тебя судить, Драко. Он работает с такими людьми, как мы. С теми, чьи жизни разрушила война. Он попытался возразить, покачать головой — привычная усталость от очередной попытки, очередного отказа поднималась в горле. Он пытался. Боги, как он пытался. Столько целителей. Столько обещаний. И всегда один и тот же конец. Тихое отстранение, отведённые глаза, вежливые слова, скрывающие презрение. — Они всегда так говорят, Гермиона, — прохрипел он грубым, мрачным голосом. — Сначала. А потом видят Метку. Видят фамилию. И отворачиваются. Его рука нашла её ладонь — отчаянно, почти умоляюще. — Я пытался, Гермиона. Я, мои друзья, даже родители.. — Этот другой, — твёрдо перебила она, её взгляд не оставлял места для спора. — Он магловский психиатр, Драко, но с магическим образованием. Он понимает, как война ломает людей. Он ушёл из магического мира после первой войны. Он не такой, как остальные. Он хочет помочь. Он хочет помочь тебе. Он хочет помочь тебе. Он не стал вырывать руку из её ладони. Наоборот — сжал её сильнее, цепляясь за протянутую спасительную нить, первую настоящую за многие годы. Она здесь. Она настоящая. Она держит меня за руку. Она знает всё. И всё равно ей не всё равно. Эта мысль, чистая, незаслуженная, причиняла новую боль. Но вместе с ней в груди вспыхнуло тепло. Осторожное, чужое тепло, разливающееся по измученному телу. Оно боролось с тяжестью вины, с тем словом — «монстр», — которое даже она когда-то произнесла, и в которое он всё ещё верил. Но тепло оказалось сильнее. Лёд внутри него таял — как всегда рядом с ней. Моя девочка. Чёрт, он любил думать о ней именно так. — Гермиона, — хрипло сказал он. — Ты… ты правда думаешь, что он сможет? Действительно помочь мне? Даже… даже после всего? Его взгляд невольно скользнул к левому предплечью, скрытому под рукавом — фантомная боль под кожей всё ещё пульсировала. — Они всегда так говорят. А потом… потом отворачиваются. Голос сорвался — в нём звучала та отчаянная надежда, которую он так глубоко прятал. Он пытался. Он правда пытался. Он почувствовал, как её большой палец снова мягко провёл по тыльной стороне его ладони. — Он поможет, Драко, — прошептала она. — Он другой. Он понимает. И дело не в том, чего ты «заслуживаешь». Дело в том, что тебе нужно. Потому что.. Она приподнялась, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. Глаза цвета карамели встретились с его серебристыми. — Потому что я люблю тебя, Драко. Потому что я люблю тебя, Драко. Будто тысяча лет холода, глубоко укоренившийся мороз, поселившийся в его костях, наконец начала таять. Лёд вокруг его сердца, выстроенный слой за слоем из вины и одиночества, застонал и треснул под теплом её признания. Он чувствовал это физически — болезненно, когда замёрзшие части его души начали оттаивать. Это не было мгновенным чудом. Не было исцелением. Но это было началом. — Скажи это ещё раз, пожалуйста. Пожалуйста, скажи это снова. И никогда не переставай говорить. Она посмотрела на него снизу вверх — и в этот момент он понял, что влюбился ещё сильнее. — Я люблю тебя, Драко, — прошептала она. Слова прозвучали тихо, но в его голове они прогремели, как выстрел. Эти глаза. Эти веснушки. Эти губы.. Его губы коснулись её губ в следующую секунду — и это стало мгновенным облегчением. Для Драко казалось, будто мучительная пропасть последней недели начала закрываться. Всё страдание — смерть отца, собственный обморок, шёпот Крепости — никуда не исчезло. Но острые края боли внезапно притупились. Жгучая боль в груди превратилась в терпимую тяжесть. Навязчивые мысли — в тихий гул. Он растворился во вкусе её губ. Это было невозможное возвращение к теплу, которое он считал навсегда потерянным. Доказательство того, что она здесь. Что она его видит. Что она всё ещё рядом. И этого было достаточно, чтобы боль стала слабее. Она всё ещё болела. Но, Мерлин, рядом с ней она становилась мягче. Она запустила пальцы в его волосы, и он ответил, углубляя поцелуй, тихий вздох сорвался с её губ. Он вдруг вспомнил, что у него есть руки, и что его руки должны всегда касаться её. Он обхватил её за бёдра и притянул ближе, прижимая к себе, отчаянно желая чувствовать её тепло. Его слова вырывались между поцелуями, но лишь малая часть того, что он чувствовал: — Я тоже тебя люблю… чёрт, как же я тебя люблю… Я люблю тебя. Я без тебя пропал. Ты даришь мне тепло. Ты заставляешь меня чувствовать, что я чего-то стою. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя и хочу, чёрт возьми, завоевать тебя. Неуверенность всё же заставила их отстраниться. Он прижался лбом к её лбу, тяжело дыша. Боги, что он делает? Он должен целовать её и никогда не останавливаться. — Гермиона… я… я пойму, если ты не сможешь быть со мной, когда я такой. Я… я, наверное, буду худшим парнем на свете, а ты заслуживаешь весь мир.. Гермиона заставила его замолчать, и он с удовольствием отметил, что её переговорные методы по-прежнему безупречны, прежде чем снова прижаться лбом к его. — Я хочу тебя, Драко. Ты так же достоин любви сейчас, как и будешь, когда станешь сильнее. Я любл.. Слова едва сорвались с её губ, как его губы снова нашли её. Его язык мягко коснулся её губ, прося впустить, и Драко тихо застонал от её вкуса. Она была чистой сладостью, воплощённым сахаром, и он жаждал её. Когда она переместилась к нему на колени, он подумал, что готов начислить Гриффиндору тысячу очков просто за её вкус, за то, как её тепло заставляло кровь приливать к его члену. Возможно, стоило убедить Макгонагалл вернуть ему должность старосты, исключительно ради возможности раздавать очков. Он подался бёдрами вверх, прижимаясь к ней, и на этот раз ощущение оказалось ещё сильнее, чем прежде. Никаких плотных джинсов или пижам между ними. Теперь он чувствовал её тепло через ткань своих брюк, чувствовал, как его член напряжённо упирается в них. Под её юбкой их разделяли только её трусики и его брюки, и это жаркое трение заставило его закатить глаза. — Драко, — прошептала Гермиона ему в шею, пальцы всё ещё путались в его волосах. — Пожалуйста. Дай мне увидеть тебя. Она слегка отстранилась, её взгляд скользнул по его рубашке и затем снова встретился с его глазами — тихая просьба читалась в их глубине. Он замер. Холодный страх на мгновение вытеснил тепло, которое только начало разгораться внутри. Перед внутренним взором вспыхнуло его отражение: острые рёбра, впалые щёки, тело, иссушенное до костей и теней. Но, прежде чем ненависть к себе успела укорениться, она начала расстёгивать собственную блузку дрожащими пальцами. Чёрта с два — это была его работа. Он перехватил её запястья. Её глаза расширились, будто она решила, что он её останавливает, но затем он мягко опустил её руки и заменил их своими, медленно расстёгивая пуговицы её блузки. Каждая пуговица открывала всё больше тёплой молочной кожи, россыпь веснушек на её мягком животе и груди. Он сдвинул ткань с её плеч, и она осталась только в юбке и простом белом хлопковом бюстгальтере. Но для Драко её веснушки были словно нарисованы золотом. Он подумал, что может взорваться от одного лишь вида её. А затем она потянулась за спину, чтобы расстегнуть лифчик, и, удерживая чашечки руками, посмотрела на него. Её глаза цвета карамели встретились с его серебряными, а мягкая губа была прикушена от волнения. Гермиона не хотела быть одной в этом моменте, он понимал это и сам отчаянно хотел чувствовать её кожу на своей. Медленно, осторожно Драко дрожащими пальцами потянулся к пуговицам собственной рубашки. Пальцы слегка путались, но он продолжал одну за другой расстёгивая их. Ткань разошлась, открывая суровую правду: худую, покрытую шрамами грудь. Он не отвёл взгляда от её глаз, заставляя себя смотреть на свою девушку, пока снимал рубашку с плеч, позволяя ей упасть к талии. Он был обнажён, открыт, совершенно уязвим. Глаза Гермионы скользнули по его телу, задержавшись на острых линиях ключиц. Там, где мышцы всё ещё были, но теперь слишком резко выступали под кожей. В её взгляде не было ни жалости, ни отвращения, только глубокая, почти благоговейная нежность. Мягкая, понимающая улыбка коснулась её губ. — Красивый, — прошептала она. Одно слово стало бальзамом для его израненных нервов; её единственное, искреннее слово выражало большее принятие, чем он когда-либо считал возможным. Он поднял дрожащие руки к её ладоням, закрывающим чашечки бюстгальтера, мягко побуждая её позволить ему соскользнуть с плеч. И когда она позволила… Драко поклялся, что никогда в жизни не видел ничего прекраснее. Если Гермиона считала его красивым, значит, её саму следовало боготворить, писать акварелью. Мягкая, полная грудь с розовыми сосками — того же цвета, что и её губы. Он снова нашёл её взгляд и заметил в нём тревогу. Мерлин, как она могла думать, что для него она что-то меньшее, чем совершенство? — Ты произведение искусства, — прошептал он, касаясь её губ не страстно, а нежно. Он хотел наслаждаться ею, каждым тихим стоном, когда его руки обвили её, когда её обнажённая грудь коснулась его. Это прикосновение заставило по спине пробежать дрожь и вызвало новый импульс в уже болезненно напряжённом члене. Когда она прервала поцелуй, он почти смутился от тихого звука, сорвавшегося у него из горла, прежде чем он подавил его. Он посмотрел ей в глаза и понял — то, что она собирается сказать, важно. — Мне… мне нужно это сказать… и я боюсь, что ты поймёшь неправильно, — прошептала она. Он мгновенно запаниковал. Неужели всё это — лишь тот прекрасный сон, как раньше? Когда он мог называть её «дорогая»? Чёрт, неужели он.. — Нет, Драко… я просто.. Она сделала дрожащий вдох, сложив руки на коленях, и Драко отчаянно старался не смотреть на то, как это движение прижало её грудь друг к другу. Думай головой, идиот, а не членом. — Я пока не готова к сексу… — тихо прошептала она, словно ожидая язвительного ответа. Оу. Вся его прежняя неуверенность исчезла в тот момент, когда она нервно прикусила губу — страх отказа был очевиден в её глазах. Он провёл руками по её плечам, наслаждаясь тем, как она слегка вздрогнула от прикосновения, затем его ладони нашли её лицо, и он притянул её к мягкому, успокаивающему поцелую. После чего отстранился. — Мы будем идти так медленно, как ты захочешь, любимая. Я твой — в любом виде, в каком ты меня примешь. Я твой навсегда. Её руки обвились вокруг его плеч, и она снова жадно прижалась к его губам. Этот поцелуй уже не был осторожным, он захватил их обоих. Её язык нашёл его, и Драко застонал. Грубый звук абсолютной преданности вырвался из груди. Их губы двигались жадно и неумолимо, касаясь, пробуя, поглощая друг друга. Знакомая волна сожаления накрыла его. О каждом упущенном моменте, каждом несостоявшемся прикосновении, каждой секунде, когда страх и стыд удерживали его от этого. Он мог бы пнуть себя за глупость, но сейчас, наконец-то, они были здесь. Его ладони легли на её рёбра, и, набравшись смелости, он осторожно накрыл её грудь, проводя большими пальцами по соскам, как раньше. — О… Драко… Она выгнула спину под его прикосновением, и Драко подумал, что, возможно, то, как она стонет, произнося его имя, было бы еще важнее запечатлеть и оставить только для себя. Он не стал бы включать это в свой бизнес-план — нет, эти звуки были предназначены только для него. Он хотел прикоснуться к ней, он отчаянно хотел попробовать ещё раз и не отстраняться из-за того, что его ПТСР снова помешало ему. — М-могу я прикоснуться к тебе? — прошептал он у её губ. — Я… я не знаю, что тогда случилось, но можно.. Она снова заставила его замолчать — и, боги, её способы были чертовски эффективны, потому что она прошептала: — Да, пожалуйста. Он почувствовал её дрожащий выдох у своего уха. Его пальцы, слегка дрожащие, нашли край её юбки. Он скользнул руками под неё, ладони легли на тёплую кожу её бёдер, медленно скользя по мягкой линии ноги, поднимая ткань выше. Гермиона тихо ахнула, запрокинув голову и открывая ему шею, и он сразу же воспользовался этим, прижимаясь губами к её коже, пробуя её вкус, сладкий, как сахар, пока его член болезненно пульсировал в боксерах Его большие пальцы нашли резинку её трусиков, и он замер, подняв взгляд к её глазам, ища окончательное подтверждение. Ее глаза, широко раскрытые и сияющие, не выражали страха, только ответную страсть и отчаянное желание, которое отражало его собственное. С тяжёлым вдохом Драко осторожно опустил ткань, ровно настолько, чтобы увидеть влажное тепло её возбуждения. Он застонал — глубоко, гортанно — когда его пальцы коснулись мягких влажных завитков. Он прижал большой палец к её клитору — сначала осторожно, исследующе, затем увереннее, чувствуя, как маленький чувствительный бутон набухает под его прикосновением.. — Ч-чёрт… о… Драко… Гермиона выгнулась навстречу его руке, тихий всхлип сорвался с её губ, когда она прижалась к его ладони. Её запах, сладкий, тёплый, настоящий, наполнил его сознание. И когда она снова произнесла его имя, его член дёрнулся. Если я опять кончу в штаны… — М-могу я тоже прикоснуться к тебе? О боги. Она хотела прикоснуться к нему. Он, вероятно, продержится секунды две, но его член уже болезненно пульсировал, и он кивнул, не убирая руки от неё, пока её пальцы скользнули по выпуклости под его брюками. Его глаза закатились. — Ч-чёрт… Гермиона… Её пальцы скользнули к пряжке его ремня, и он почувствовал, как прохладный металл поддался под её ловкими движениями, затем раздался тихий звук расстёгивающейся молнии. Его дыхание сбилось, каждый нерв в напряжённом члене вспыхнул ожиданием. Когда её маленькие пальцы наконец сомкнулись вокруг него сквозь тонкую ткань боксёров, глубокая дрожь прошла по всему его телу. Это было почти невыносимое облегчение, освобождение от напряжения, о существовании которого он даже не подозревал до этого момента. Он снова застонал — сдавленно, отчаянно — его бёдра инстинктивно подались навстречу её прикосновению, и он почувствовал, как на кончике выступила влага. — Гермиона… — выдохнул он, её имя прозвучало как молитва в её волосах. Его рука, всё ещё прижатая к её влажному телу, начала двигаться мягко, осторожно. Всё его существо было сосредоточено на ней — на её прикосновениях, на неоспоримой реальности её желания. К нему. Его девочка. Влажная для него под его пальцами. — Драко… боже… какой ты твёрдый… — простонала она, и этот звук вызвал знакомое напряжение глубоко в его теле. Её пальцы крепче сжали его, нежно, но уверенно, и у него перехватило дыхание. Ткань боксёров натянулась, едва удерживая его, когда она начала двигать рукой медленно, завораживающе. Его и без того мутное зрение поплыло. Он сдержал новый стон, уткнувшись лицом в её волосы, вдыхая её запах, пытаясь удержаться в реальности её прикосновений. В груди будто разгорался огонь. Его рука ласкала её уже увереннее, жадно, прежде чем его палец скользнул ниже, к самому входу. Он провёл по накопившейся влаге, затем мягко коснулся, словно спрашивая разрешения, и почувствовал, как она сама подалась навстречу. Его палец медленно вошёл внутрь, и то, как она сразу же сжалась вокруг него, выдохнув протяжное: — О… Дракоо…— едва не довело его до кульминации. Он осторожно добавил второй палец рядом с первым. Он почувствовал, как тёплая влажность ещё плотнее обхватила его. Гермиона резко вдохнула, её тело вздрогнуло, бёдра инстинктивно подались вперёд, ещё сильнее сжимая его пальцы. Её большой палец нашёл чувствительную точку на нём сквозь ткань, и он резко втянул воздух. Волна удовольствия — такая сильная, что почти болезненная — вспыхнула в нём. Его глаза закатились, челюсть сжалась. Он был на грани. Ещё немного и он потеряет контроль. Затем он почувствовал, как её пальцы изменили движение. Вместо ласки они начали тянуть вниз резинку его боксёров. Его дыхание снова сбилось, на этот раз от предвкушения. С тихим усилием, извиваясь под его рукой, пока его пальцы продолжали двигаться внутри неё, она медленно, намеренно спустила его бельё вниз, обхватив ими его напряженный член. Прохладный воздух коснулся его кожи на мгновение, и тут же её рука снова сомкнулась вокруг него полностью. Мощный разряд — резкий, электрический — пронзил его тело, заставив его выгнуться над кроватью. Он застонал глухо, когда его бёдра сами подались навстречу её ладони. Огонь в груди разгорелся сильнее, и слова сорвались с губ у её шеи: — О боги… Гермиона… Её рука сжалась сильнее, неумолимо, возбуждающе. Его пальцы, глубоко проникшие в нее, повторяли ее темп, то проникая, то вынимая. Он почувствовал, как её тело начало дрожать — сначала едва заметно, затем всё сильнее. Её дыхание стало резким, прерывистым, ногти впились ему в плечи. — Драко… о, Драко… — голос сорвался от приближающегося оргазма — Боже… Слова вырвались из его груди почти рычанием: — Вот так… пожалуйста… боже, мне нужно, чтобы ты кончила… моя прекрасная девочка… моя девочка… Её бёдра резко подались вперёд, тело задрожало в мощной волне освобождения. Спина выгнулась, голова запрокинулась, и протяжный стон сорвался с её губ, когда сильные, ритмичные сокращения сжали его пальцы. Её хватка ослабла, но она не отпустила его. Её кожа порозовела, губы приоткрылись. Он почувствовал эту волну — дрожь, полную отдачу её тела. Неприкрытый звук ее наслаждения вызвал новый всплеск чистого экстаза, подталкивая ещё ближе к краю. Его собственное освобождение стало неумолимым, нарастало с каждым её стоном, с каждым сокращением вокруг его пальцев. Давление внизу тела нарастало так быстро, что у него закружилась голова. Он наклонился к ней, уткнувшись лицом в её волосы, бёдра двигались навстречу её руке, в горле поднимался хриплый звук. — Гермиона! — сорвалось у него, когда тело содрогнулось, и горячие струи спермы разлились по ее маленькой руке, пальцам и запястью, блестя на коже. Тишину после их общей разрядки нарушало только тяжёлое дыхание. Гермиона оставалась у него на коленях, её тело всё ещё слегка дрожало, голова была прижата к его плечу. Руки Драко крепче обвились вокруг неё, прижимая к обнажённой груди, пока последние отголоски ощущений затихали, уступая место глубокому, нежному теплу. Казалось, она пыталась прижаться к нему как можно ближе. Он мягко поцеловал её в волосы, вдыхая её запах — запах, который, он знал, будет жаждать всегда. Вид её руки, испачканной его семенем, и его пальцев, влажных от неё, вызвал новую опасную волну возбуждения. Мерлин помоги ему — он был зависим от неё. Постепенно их дыхание выровнялось, и между ними воцарилась тихая, уютная пауза. Но вскоре он почувствовал прохладную влажность между их телами. Румянец коснулся его щёк — даже сейчас, после всего, его смущала их близость. Он осторожно пошевелился, стараясь не нарушить её спокойствие, и на ощупь потянулся к палочке на прикроватной тумбочке. Его пальцы сомкнулись вокруг знакомого боярышника, и он тихо произнёс: — Скоргифай. Мягкая тёплая волна магии окутала их, смывая липкость и холод, оставляя кожу чистой и тёплой. Гермиона слегка пошевелилась, приподняв голову с его груди. Её глаза — сонные, мягкие после усталости и удовольствия — встретились с его. Лёгкий румянец поднялся по её шее. — Драко, — прошептала она немного хрипло. — Как думаешь… нас кто-нибудь слышал? На его губах появилась маленькая усталая улыбка. Он снова поцеловал её в лоб — просто потому, что мог. — Расслабься, любимая, — тихо сказал он. — Я наложил оглушающее в тот момент, как ты села ко мне на колени. Невербально, разумеется. Он крепче прижал её к себе, снова опуская её голову на свою грудь. — Никто ничего не слышал. Она широко улыбнулась, удивлённая, и Драко постарался не расправить грудь от гордости за свою невербальную магию. Он положил подбородок ей на макушку, снова вдыхая её запах, и не мог представить, что она уйдёт сейчас. — Останься со мной сегодня, — тихо прошептал он в её волосы. — Пожалуйста. Гермиона кивнула, прижимаясь к его груди — мягкое согласие без слов. Затем она пошевелилась, нахмурившись, и попыталась встать. — Мне нужно на минуту в свою спальню. За пижамой.. Рука Драко крепче обвилась вокруг неё, и его губы растянулись в улыбке. Настоящей улыбке — впервые почти за неделю. — И упустить хоть секунду с тобой теперь, когда ты наконец со мной? — тихо усмехнулся он. — Ни за что, милая. Я обо всём позабочусь.

***

Гермиона стояла в ванной комнате Драко. Мягкая, чуть великоватая ткань его пижамной рубашки уютно лежала на её коже. Брюки она ловко трансфигурировала по размеру — небольшой акт волшебства, который на удивление показался ей очень домашним. Прохладный воздух от плиточного пола касался её босых ступней, пока она осматривала пространство, которое, несмотря на свою знакомость, было уникальным и принадлежало только Драко. Небольшая серебряная расчёска лежала ровно рядом с идеально сложенным полотенцем для лица, а элегантный флакон одеколона стоял возле его характерного мятного мыла. Воздух, всё ещё тёплый после душа, хранил эти тонкие ноты — такие безошибочно его. Она провела рукой по всё ещё влажным кудрям, которые сумела собрать в высокий свободный пучок, понимая, что это бессмысленная попытка укротить их природную непокорность. Она улыбнулась, подумав о нём, о том, что он ждёт её в соседней комнате. Её разум, обычно полный тревожных предположений, теперь был спокоен. Всё, что только что произошло — близость, признания, нежность — казалось абсолютно, безоговорочно правильным. В зеркале она увидела лёгкую, почти девичью улыбку, вспомнив, как Драко немного неуверенно назвал себя её парнем раньше. Гермиона медленно повернула ручку двери и приоткрыла её, выпуская лишь тонкую полоску света. Она шагнула в полумрак спальни, и её взгляд сразу нашёл высокую кровать с балдахином. Драко лежал там, опираясь на подушки. Он уже переоделся в свою пижаму и смотрел на неё — в его серебряных глазах светилось тихое, тёплое чувство. — Привет, любимая. О боже, когда же она привыкнет к этому? Лёгкий румянец согрел её щёки под его взглядом, но она тихо подошла к кровати на цыпочках — ковёр приглушал её шаги — и осторожно забралась под одеяло рядом с ним. Тепло его тела было мгновенным, почти знакомым утешением, которое сразу притянуло её ближе. Устроившись, она повернулась к нему лицом. Мягкий свет прикроватной лампы отбрасывал нежные тени на его черты. Вблизи, в тихой интимности его постели, он выглядел потрясающе красивым. Светлые волосы растрепались на подушке мягкими прядями, смягчая резкие линии лица. Серебряные глаза были наполнены нежностью и тем самым открытым выражением, которое она полюбила. Его озарял мягкий, уютный свет. Тихая, уязвимая красота, которую она никогда не могла себе представить у Драко Малфоя. Это было совершенно завораживающе. Она устроилась у него на груди, и тепло, исходящее от него, заставило её веки тяжело опуститься, сон казался совсем близко. Он, похоже, был ненамного бодрее: его глаза тоже медленно закрывались. Гермиона решила, что все разговоры о страшных демонах — реальных или нет — могут подождать до утра. Она приподнялась, мягко поцеловала его и, отстранившись, прошептала: — Я люблю тебя. Драко улыбнулся ей, и эта улыбка показалась Гермионе сокровищем. Как редкое растение, которое нужно поставить на солнце, чтобы оно стало сильнее. Его губы коснулись её макушки, и она заметила, как он словно вдохнул её запах, прежде чем прошептать в её волосы: — Я тоже тебя люблю, дорогая. Слова тихо завибрировали в его груди под её щекой. Уголки его губ чуть приподнялись, когда он смотрел на неё сквозь полуопущенные веки, мягкая улыбка не сходила с лица. — На что ты так смотришь, любимая? — веселясь, пробормотал он, уже засыпая. Гермиона сама уже проваливалась в сон, когда тихо рассмеялась, прижавшись к его сердцу: — У тебя ямочки на щеках, Драко. Чертовы ямочки…