Создателю Миров - подвластно не только время.( Кассиопея)

Кассиопея ступила на поверхность — если это вообще можно было назвать поверхностью. Под подошвами не было ни земли, ни металла, ни хотя бы приличного космического пола с подсветкой, как в дешёвых фантастических сериалах, которые она смотрела в детстве, притворяясь, что изучает историю межзвёздных цивилизаций. Она не шла. Она скользила. Будто само пространство, слегка смущаясь собственной пустоты, поспешно подсовывало ей невидимую опору прямо под ноги. Вокруг не было ничего. И одновременно было всё. Это место напоминало забытую черновую версию мироздания: словно кто-то великий и очень уставший однажды начал создавать Вселенную, дошёл до этапа «набросать основу», устало пробормотал: «Ладно, потом доделаю», — и ушёл на вечный обеденный перерыв. Воздуха здесь не ощущалось. Времени — тоже. Её тело не чувствовало ни веса, ни холода, ни сопротивления пространства. — Великолепно, — пробормотала Кассиопея. — Я либо умерла, либо попала в дизайнерский проект без финального рендера. И тут она увидела это. В самом центре бесконечной пустоты лежало озеро. Огромное. Его поверхность мерцала, как живая ртуть, переливаясь серебром, лунным светом и оттенками, для которых человеческий глаз вообще не придумал названий. У самого берега сидел исполин. Даже сидя, он возвышался над ней как горный хребет над муравьём. Телом он напоминал человека, если бы природа однажды решила: «А что если сделать человека, но сразу в версии премиум-комплектации?» Шесть рук. Массивный торс. Четыре лица, обращённые в разные стороны. Каждое жило своей жизнью: одно выглядело бесконечно мудрым, второе — смертельно усталым, третье — подозрительно ехидным, а четвёртое выражало такое искреннее раздражение, будто его разбудили посреди сна ради очередного сотворения реальности. Его руки одна за другой погружались в озеро и извлекали оттуда прозрачные стеклянные шары. Первое лицо склонялось к шару и выдыхало в него огонь. Второе наполняло его льдом. Третье — ветром. Четвёртое медлило. Затем открывало рот и выпускало нечто, чему не было названия. Не свет. Не тьму. Не энергию. Это была сама возможность быть. Сущность жизни. Шар начинал дрожать, покрывался сетью трещин и с тихим хрустом лопался. Из него вырывалась новая душа. Маленькая сияющая искра, живая, осознающая себя уже в первое мгновение существования. Она взмывала вверх и подплывала к огромному прозрачному экрану, возникшему прямо в воздухе. Экран вспыхивал тысячами образов. Тела. Миры. Судьбы. Сущности. Душа перебирала их так буднично, словно листала каталог одежды перед сезонной распродажей. — Так... сегодня я буду звездой класса G... нет, слишком жарко... может, разумным газовым гигантом?.. О, смотрите, новая коллекция гуманоидов. Кассиопея моргнула. Потом ещё раз. Потом на всякий случай ущипнула себя. Ничего. Ни боли, ни ощущения. — Прекрасно, — мрачно заключила она. — Даже ущипнуть себя в этой реальности нельзя. Сервис отвратительный. И тут одно из четырёх лиц исполина медленно повернулось к ней. То самое раздражённое. Оно прищурилось. И голосом, от которого дрогнула сама ткань пространства, произнесло: — Новенькая? Кассиопея выпрямилась. — А у вас тут всегда так странно, или сегодня просто корпоратив? Раздражённое лицо исполина медленно моргнуло. Остальные три продолжали работать: одно вдыхало в стеклянный шар жар звезды, второе — холод межпространственной пустоты, третье — дыхание движения. Лишь четвёртое смотрело на Кассиопею. Без любопытства. Без удивления. Просто фиксировало её присутствие, как фиксируют появление новой переменной в уравнении. — Определи понятие «корпоратив», — произнёс он. Кассиопея кашлянула. — О, ну началось… Она огляделась, надеясь найти кого-нибудь, кто объяснит, что разговаривать с древним архитектором реальности без инструкции по эксплуатации — задача слегка выше её должностных обязанностей. Но вокруг было только озеро, новорождённые души и космическая тишина. — Ладно, — вздохнула она. — Корпоратив — это когда много существ собираются вместе, делают вид, что рады друг друга видеть, едят странную еду и пытаются не обсуждать работу. Четыре лица одновременно замерли. — Зачем? — Чтобы... ну... почувствовать связь? — Связь уже существует. Все формы жизни взаимосвязаны через первичный поток причинности. — Нет, не такую связь. Исполин слегка наклонил голову. — Уточни. Кассиопея прикусила губу. Как объяснить эмоции существу, которое, вероятно, создавало галактики раньше, чем материя научилась быть материей? — Это когда тебе важно, что чувствует кто-то другой. Пауза. Долгая. Настолько долгая, что Кассиопея успела пожалеть о сказанном, мысленно написать завещание и предположить, что сейчас её аккуратно превратят в декоративную комету. Но исполин лишь спросил: — Почему? — Потому что... потому что тебе не всё равно. — Определи «не всё равно». — О боги… Она тут же осеклась и подняла взгляд. Четыре лица спокойно смотрели на неё. — Простите. Это фигура речи. — Я не фигура. — Да, это уже заметно. Одно из лиц нахмурилось. Похоже, чувство юмора в базовую комплектацию Творца действительно не входило. Кассиопея медленно подошла ближе к озеру. В серебристой глади отражались миры. Тысячи. Миллионы. В одном кто-то смеялся. В другом плакал. В третьем двое держались за руки, стоя под дождём. Она указала на это отражение. — Вот. Видишь? — Наблюдаю. — Эти двое любят друг друга. — Они поддерживают стабильную эмоционально-нейронную привязку. — Нет. Она покачала головой. — Любовь — это когда ты смотришь на кого-то и вдруг понимаешь, что его существование делает твоё собственное лучше. Исполин замер. Все шесть рук остановились. Даже озеро будто перестало мерцать. — Каким образом другая единица сознания улучшает функционирование системы? Кассиопея тихо рассмеялась. — Вот об этом я и говорю. Ты всё переводишь в систему. Она опустилась на край озера, хотя была почти уверена, что сидит не на чём-то материальном, а на очень убедительной идее поверхности. — Представь… что у тебя есть любимая мелодия. — У меня нет предпочтений. — Конечно нет. Она вздохнула. — Тогда представь, что одна из всех мелодий мироздания звучит так правильно, что без неё Вселенная кажется… пустой. Исполин долго молчал. А потом одно из его лиц впервые изменилось. Не сильно. Лишь едва заметно дрогнули губы. — Это дефект восприятия? Кассиопея фыркнула. — Нет. Это жизнь. Она посмотрела ему прямо в глаза. — И, кажется, ты создал её, не понимая, что именно создал. На этот раз молчание было другим. Не пустым. Задумчивым. И впервые за бесконечность лет Архитектор Вселенных не потянулся за новым стеклянным шаром. Потому что в нём возникло нечто, чему он пока не знал названия. Молчание, вновь, повисло над серебристым озером. Но теперь оно было другим. Раньше тишина здесь напоминала безупречно работающий механизм — точный, холодный, лишённый малейшей случайности. Сейчас в неё будто попала песчинка. Маленькая. Назойливая. Очень похожая на Кассиопею. Она сидела на краю мерцающего берега, болтая ногами над ртутной гладью, и с любопытством наблюдала за исполином. На его четырёх лицах происходило нечто странное. Лицо мудрости слегка нахмурилось — словно пыталось решить задачу, у которой внезапно обнаружился ответ, противоречащий всей логике вычислений. Усталое лицо впервые за целую вечность выглядело… не просто уставшим. В нём появилась тень растерянности. Ехидное лицо застыло с выражением человека, которому рассказали шутку, и он отчаянно пытается понять, где смеяться, чтобы не выглядеть глупо. А раздражённое… Раздражённое выглядело почти испуганным. Хотя, возможно, для существа, создающего галактики между делом, это была всего лишь лёгкая степень космического недоумения. Шесть его рук замерли над озером. Одна всё ещё держала прозрачный шар с неоформленной душой внутри. Шар нервно подрагивал, будто и сам чувствовал, что его рождение задерживается по техническим причинам. Наконец Божество произнесло: — Во мне наблюдается аномалия. Кассиопея подняла бровь. — Поздравляю. Это называется личностный кризис. Обычно случается к тридцати, но у тебя, видимо, плотный график. — Внутренние процессы нестабильны. — Да-да, именно так это обычно и начинается. Потом захочется купить странную одежду, завести хобби и задаваться вопросом, кто ты такой на самом деле. Четыре лица по очереди повернулись к ней. — Зачем покупать одежду? — Это метафора. — Почему твои объяснения постоянно содержат ложные утверждения? Кассиопея хмыкнула. — Потому что иначе с вами, высшими сущностями, вообще невозможно разговаривать. Исполин опустил взгляд на свою ладонь. Шар в ней светился всё ярче. И вдруг лицо мудрости дрогнуло. Совсем чуть-чуть. Брови приподнялись. Глаза расширились. Кассиопея моргнула. — Это что… удивление? — Неизвестно. — Очень даже известно. Поздравляю, это твоё первое «ого». Ехидное лицо тут же исказилось. Его губы неловко изогнулись вверх. Получилось жутковато. Так могла бы улыбаться гора, если бы внезапно решила стать дружелюбной. Кассиопея нервно кашлянула. — Нет-нет. Это уже перебор. Так улыбаются только налоговые инспекторы перед проверкой. Лицо немедленно вернулось в исходное состояние. — Зафиксировано. Данная мимическая конфигурация вызывает тревогу. — Вот! Это уже следующая эмоция. — Тревога? — Нет, самокритика. Но до тревоги тоже доберёмся. Исполин молчал. Потом раздражённое лицо медленно склонилось к ней. В его глазах возникло новое выражение. Очень странное. Словно само понятие вопроса впервые поселилось в существе, которое раньше лишь знало ответы. — Зачем ты объясняешь мне это? Кассиопея не ответила сразу. Она посмотрела в озеро. В его глубине вспыхивали чужие жизни. Рождение. Смех. Слёзы. Расставания. Объятия. Маленькие, хрупкие мгновения, ради которых существа терпели целые эпохи боли. — Потому что это нечестно, — наконец сказала она. — Уточни. — Ты создал миллиарды миров. Миллиарды жизней. Миллиарды существ, которые умеют любить, страдать, терять, надеяться… А сам никогда этого не чувствовал. Четыре лица замерли. — Это ошибка конструкции? — Нет. Кассиопея улыбнулась. Тепло. Без насмешки. — Это одиночество. Слово ударило по пространству сильнее, чем если бы взорвалась звезда. Озеро вспыхнуло серебряными волнами. Шар в руке Божества треснул. Из него вырвалась новорождённая душа, но вместо того чтобы устремиться к экрану выбора, зависла между ними. Она медленно вращалась, мерцая мягким золотистым светом. И тогда усталое лицо исполина изменилось. Впервые. Не просто дрогнуло. В его чертах появилось нечто болезненно-человеческое. Печаль. Слабая. Едва заметная. Но настоящая. Кассиопея даже выпрямилась. — Ого. — Это… неприятно, — произнёс он. — Ну да. Печаль редко побеждает в конкурсах зрительских симпатий. — Почему живые существа не устраняют её? Она тихо усмехнулась. — Потому что тогда пришлось бы устранить всё остальное. — Логическая связь отсутствует. — Есть. Она поднялась и подошла совсем близко. Настолько, что могла коснуться его огромной ладони. — Нельзя выбрать только радость. Она существует потому, что есть грусть. Нельзя ценить встречу, если не знаешь, что такое разлука. Божество смотрело на неё всеми четырьмя лицами. Теперь в каждом было что-то новое. На мудром — задумчивость. На усталом — тоска. На ехидном — робкое любопытство. На раздражённом — почти детская растерянность. — Значит, жизнь не является оптимальной системой? Кассиопея рассмеялась. — О, нет. Жизнь — это абсолютный хаос. Она ломается, ошибается, влюбляется не в тех, плачет из-за песен и иногда ест среди ночи, хотя не голодна. — Нерационально. — Зато весело. Он долго молчал. Потом спросил: — Что такое любовь? Кассиопея закатила глаза. — Ну всё. Приехали. Она упёрла руки в бока. — Слушай, это не тема на пять минут. Тут нужен чай, плед и желательно несколько неловких личных историй. — У меня нет чая. — Вот с этого и начинаются все космические трагедии. И впервые за всё существование мироздания одно из четырёх лиц Божества действительно улыбнулось. Не жутко. Не механически. А неуверенно, почти по-детски. Так улыбаются те, кто только что сделал первый шаг в неизвестность. Кассиопея замерла. Потом тихо произнесла: — Ну здравствуй. — Кто? Она улыбнулась шире. — Ты. Настоящий. Улыбка на лице Божества держалась недолго. Словно само пространство ещё не решило, имеет ли право на существование столь странная мимическая конструкция. Губы дрогнули. Чуть приподнялись. И почти сразу вернулись в прежнее, величественно-непроницаемое положение. Но Кассиопея успела заметить. А значит, это уже произошло. Вселенная только что пережила событие, о котором ещё долго никто не узнает: древний Создатель впервые искренне улыбнулся. Она довольно хмыкнула. — Ну вот. Ещё немного, и начнёшь понимать мемы. Четыре лица одновременно повернулись к ней. — Определи понятие «мем». Кассиопея театрально застонала. — Нет. Нет-нет-нет. Слишком рано. Если я начну объяснять тебе интернет-культуру раньше, чем базовые эмоции, ты либо сломаешь реальность, либо создашь расу саркастичных котов. Исполин задумался. — Это нежелательный исход? — Честно? Она представила галактическую цивилизацию, где все переговоры ведут пушистые существа с выражением вечного осуждения. — Хотя… звучит перспективно. Но давай пока отложим. Божество снова посмотрело на озеро. Его руки возобновили работу, но теперь движения были медленнее. Осторожнее. Будто каждая новая душа вдруг перестала быть просто функцией бесконечного цикла. Будто он впервые задумался о том, что создаёт не объекты, а чьи-то будущие радости, страхи, ошибки, поцелуи, утраты и нелепые решения написать бывшему в три часа ночи. Это открытие явно давалось ему тяжело. На усталом лице проступила новая эмоция. Тихая, сосредоточенная печаль. На мудром — внимательность. На ехидном — что-то очень похожее на смущение, словно оно само стеснялось своего существования. А раздражённое лицо… выглядело почти виноватым. — Во мне наблюдается множество новых процессов, — произнёс он. — Да. Это называется «быть живым». Побочные эффекты включают тревожность, странные решения и внезапное желание пересматривать старые разговоры перед сном. — Зачем? — Чтобы мучиться. — Нерационально. — Зато традиционно. Он помолчал. Затем спросил: — Что мне делать с этим состоянием? Кассиопея поднялась и задумчиво прошлась вдоль ртутного берега. Скользить по пустоте оказалось неожиданно удобно. Почти как кататься по идеально отполированному полу, если бы этот пол был философской концепцией. Она сцепила руки за спиной. Прищурилась. И вдруг улыбнулась. Той самой улыбкой, которая обычно означала, что в её голове только что родилась идея — либо гениальная, либо катастрофическая. Часто одновременно. — У меня есть предложение. Все четыре лица сосредоточились на ней. Даже озеро будто прислушалось. — Компромисс, — торжественно объявила Кассиопея. — Уточни. — Я остаюсь здесь на какое-то время. Лицо мудрости напряглось. Раздражённое подозрительно сощурилось. Ехидное, кажется, попыталось изобразить интерес. Усталое просто выглядело так, будто ему очень хотелось понять, почему это не приведёт к катастрофе. — И что это даст? — Я научу тебя. — Чему? — Чувствовать. Слова разошлись по пустоте тихими кругами. Кассиопея продолжила: — Я расскажу тебе про радость, любовь, дружбу, надежду, горе, разочарование, неловкость после неудачной шутки… — Последнее звучит знакомо. Она усмехнулась. — Вот видишь. Уже прогресс. Божество молчало. Его лица выражали сложную смесь сосредоточенности и нового, ещё не освоенного сомнения. — И что потребуется взамен? Кассиопея развела руками. — Ну, знаешь… поскольку я, вообще-то, существо материальное, а твоя обитель напоминает минималистичный ремонт человека, который сказал дизайнеру: «Уберите вообще всё», мне нужен хотя бы небольшой уголок. — Для существования? — Для жизни. Она указала вокруг. — Здесь красиво, величественно, концептуально… но если я проведу тут больше недели, начну разговаривать с собственными ботинками. Пауза. — А они не отвечают. Ехидное лицо вдруг дрогнуло. И Кассиопея с изумлением поняла: оно пытается подавить смех. Получалось ужасно. Будто тектоническая плита училась хихикать. — Мне нужен маленький мир, — продолжила она. — Место, где можно отдыхать, думать, спать, пить чай… — У меня нет чая. — Это мы уже выяснили, и я всё ещё считаю это серьёзным моральным упущением. Она подошла ближе и подняла палец. — Обязательно нужны: небо, деревья, вода, удобное кресло, книги, закаты и кот. — Определи «кот». Кассиопея тяжело вздохнула. — Ладно, кота пока отложим. Начнём с продвинутого уровня. Божество долго смотрело на неё. На всех четырёх лицах одновременно читалось размышление. Затем шесть его рук поднялись над озером. Серебряная гладь вспучилась. Из неё поднялись струи жидкого света. Они закручивались, сплетались, меняли форму. Кассиопея наблюдала, затаив дыхание. Постепенно среди пустоты возник остров. Небольшой. Зелёный. С мягкой травой, шелестящими деревьями и тихим озером, отражавшим золотистое небо. На холме стоял дом. Небольшой, уютный. С широкими окнами и верандой. Из трубы поднимался дымок. А на крыльце сидело пушистое создание с наглой мордой и смотрело на неё так, словно это она здесь появилась без приглашения. Кассиопея медленно обернулась. — Это… — Кот, — произнёс Бог. Она широко раскрыла глаза. — Ты понял, что это такое? — Я изучил восемь миллиардов человеческих воспоминаний о них. Кот демонстративно зевнул. Потом отвернулся. — Он тебя уже презирает, — с благоговением прошептала Кассиопея. — Это идеальный кот. На ехидном лице Божества появилась уже вполне осознанная улыбка. — Значит, я справился. Кассиопея посмотрела на созданный мир. Потом — на него. И вдруг протянула руку. Маленькую человеческую ладонь навстречу гигантской длани Творца. — Значит, договорились? Он замер. На всех четырёх лицах отразилось новое чувство. Осторожность. Надежда. Страх ошибки. И что-то совсем тонкое, едва различимое. Предвкушение. Наконец его палец осторожно коснулся её ладони. — Договорились. И в этот миг где-то в глубинах бесчисленных Вселенных родилась новая, никем прежде не записанная константа: даже Бог может научиться быть живым, если рядом найдётся кто-то достаточно терпеливый, чтобы объяснить ему, зачем нужен чай.